Новый год прошёл почти незаметно: в нынешней России ночь с тридцать первого на первое осталась концом финансового года и делового года, но основной упор теперь делали на Рождество, противопоставляя его прежней советской традиции. Юлю это давно уже не задевало, не царапало душу. Да и в этот раз Тимофей, который помнил, что в её мире и особенно в космосе отмечали именно Новый год, сделал любимой девушке небольшой подарок именно в ночь на тридцать первое. Дальше опять закрутилась рабочая суета, а у Тимофея — сессия. Впрочем, близость праздника всё равно ощущалась: пусть до Рождества без малого неделя, но оно уже обдавало жителей Москвы снежной пылью, припадало по утрам к морозным стёклам, шуршало шинами машин, развозивших украшения и сувениры по магазинам, скрипело под каблуками снежно-заледенелых тротуаров, тенью нашёптывало по церквям «Христос рождается, славите» и навязчиво снилось по ночам.

И хотя дел у всех было по горло, мысли у каждого от мала до велика не хотели ничего земного. Дома школьников, заметив предпраздничною леность, строго наставляли:

— Если принесёшь из школы плохие отметки, то ёлки тебе не видать!

На работе грозно увещевали:

— Если не сдадите вовремя отчётность за прошлый год, премии вам не будет!

Все делали вид, что пугались, но в глубине души теплилось: «Ничего, посмотрим… Будут всё как первый сорт!» А большие постеры на рекламных щитах, передачи по телевизору, гирлянды и ёлки, розовощёкие Деды Морозы в обнимку с маленьким Христом, стоявшие во всех витринах так и шептали: «Ты слышишь, как пахнет Рождеством? Скорее за скидками, покупками и подарками!» — «Пока нет, но скоро услышу! Вот тогда, когда начнутся каникулы, дадут премию — тогда и услышу! И сразу побегу по магазинам».

Рождество тем временем подходило все ближе да ближе. В магазинах и бутиках уже намозолили глаза серебром и позолотой ёлочные игрушки, пряничные торты, и рыбки с белыми каёмками, золотые и серебряные конфеты, от которых зубы болят, но все же будешь их есть, потому что они рождественские. Повсюду висели плакаты, обещавшие фантастические распродажи по баснословно низким ценам. А само Рождество тихонечко стояло у окон и рисовало на стёклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелют половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его… И ему было всё равно и на распродажи, и на мишуру, и на подарочные церковные наборы со скидкой.

Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, хотя всю неделю синоптики обещали ясную и морозную погоду. Тимофей тоскливо смотрел из окна, как дворник торопливо разгребал занесённое снегом крыльцо — барину выезжать скоро — дальше перенёс взгляд во двор, где беззвучно из-за стеклопакета шумели берёзы, шеренгой солдат выстроившиеся вокруг особняка. Позавидовал мальчишке в валенках, который снаружи вдоль забора дома Конных бежал по сугробной дороге и как чудной чему-то улыбался. Дальше позавидовал Юле. Позавидовал Миле, которой нежелательно было «светиться» перед журналистами, чем она без зазрения пользовалась… Им можно остаться дома. Он же с отцом, сестрой и дядей Сашей должен выстоять рождественскую службу от начала и до конца, слушая заунывные молитвы патриарха. И никуда от этого не деться, традиция нынешнего времени: высший свет на Пасху и Рождество обязан демонстрировать религиозность, и не важно, как он живёт все остальные дни в году. Раньше, когда Тимофей был маленький, и его с собой не брали — самое распрекрасное и душистое на свете слово «Рождество» пахло вьюгой и колючими хвойными лапками, подарками. Теперь же — ладаном, ароматами тысяч людей, надушенных дорогим парфюмом, терпкими и горькими привкусами зависти, интриг и подхалимажа.

И вот наступил рождественский вечер. Метель утихла, и много звёзд выбежало на небо. Машина ненадолго замерла возле ворот церковной ограды главного московского храма. Перекрестясь сначала на пороге, затем на иконы, Нина, Леонид, Саша и Тимофей вошли. Под ногами лежал ельник, кругом, куда ни взглянешь — отовсюду сияние золота свеженачищенных окладов и украшений. Со всех сторон люди, огромная толпа. Но к важным гостям тут же подбежал толстопузый диакон в богатом парадном облачении, при этом он сиял как святой угодник. Осторожно раздвигая толпу, диакон провёл всех четверых в передние ряды. Успели они как раз вовремя: патриарх внутри алтаря закончил читать на камеру для журналистов поздравление. Врата открылись, духовенство во главе с патриархом вышло из алтаря на середину храма. Архидиакон со свечей вышел на амвон и провозгласил: «Благослови, владыко». Рождественская служба началась…

Хор старательно выводил канон за каноном, а вот патриарх Филарет читал «великое повечерие» голосом сиплым и пришепетывающим. По случаю великого праздника и, опасаясь навлечь на себя подозрения в неискренности, все его слушали со вниманием и старательно крестились. Читал Филарет долго-долго… Вдруг он сделал маленькую передышку и строго оглянулся по сторонам. Все почувствовали, что сейчас произойдёт нечто особенное и важное. В храме наступила тишина. Филарет повысил голос и раздельно, громко, с неожиданной для него прояснённостью, воскликнул:

— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Рассыпанные слова его громогласно подхватил хор:

— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Очередной иерей в белой ризе открыл Царские врата, и в алтаре было белым-бело от серебряной парчи на престоле и жертвеннике.

— гремел хор всеми лучшими в городе голосами.

Когда пропели канон, то закрыли Царские врата, и Филарет опять стал читать, теперь бодро и ясно, словно песня, только что отзвучавшая, придала ему сил и чувства собственного величия.

Наконец тонко-тонко зазвенел на клиросе камертон, и хор улыбающимися голосами завёл «Рождество Твое, Христе Боже наш». Служба закончилась, а Тимофей ощутил, как у него затекли ноги и как он устал… к сожалению, домой было ещё рано.

После рождественской службы гости начали растекаться по машинам и по банкетам. На официальный приём, который устраивала их корпорация, отец, воспользовавшись тем, что присутствовать всему руководству не обязательно, отправил лишь Тимофея как наследника. Стоило молодому хозяину войти в банкетный зал ресторана и сесть во главе стола, как от лампадного огня зажгли ёлку. Начались поздравления, тосты… Домой Тимофей дополз будто пьяный, хотя за весь вечер выпил всего-то пару бокалов шампанского. И снилось ему, будто патриарх запер его в сегодняшней церкви и пытает кадилом и молитвенником, выспрашивая ответы на билеты по матанализу: со следующего дня начиналась сессия.

Юля разбирала бесконечную партию бумаг, связанных с проектом, когда к ней в кабинет вошёл Тимофей, приобнял девушку за плечи и шепнул в ухо:

— Готова?

— Сводка будет готова, как и обещала, завтра к утру, — девушка ответила, не отрываясь от очередной бумаги, в которой делала пометки карандашом.

— Так я и знал, что забыла. И не собралась, конечно.

— Куда? — Юля подняла голову и уткнулась в насмешливый взгляд.

— В отпуск. И не говори, что у кого-то куча дел. Считай меня самодуром-начальником, который насильно выгнал тебя отдыхать. Я так и знал, что ты забудешь. Последний экзамен я сдал полтора часа назад, так что дальше у меня каникулы. Которые мы совмещаем с отпуском. А что? Полгода прошло, так что даже по старому советскому КЗОТу имеем право. Вещи горничная тебе собрала, всё уже в самолёте. Машина ждёт.

Не дожидаясь возражений, Тимофей вытащил девушку с рабочего места и повёл за собой. Машина стояла в гараже, одеваться не пришлось — подвели, открыли дверцу и беспардонно пихнули в салон, так что Юля растерялась. Лишь оказавшись в салоне, расстроено подумала, что к пистолету всего один запасной магазин, а если собирала вещи за неё Олеся, про боеприпасы наверняка не подумала. Тут же пришла следующая мысль, что отчёт остался недоделан, а послезавтра у неё назначена встреча. Девушка открыла рот протестовать, но автомобиль уже выехал на улицу.

Зимой Москва выглядела совсем иначе, чем летом. После ночного снегопада — белая, нарядная и как-то очень уютная. Повсюду гирлянды, ёлки и реклама, оставшиеся от празднования Рождества. Пешеходы, которых Юля видела из окна, были похожи на пухлых снеговиков, так много на них было надето тёплой одежды — морозы всю неделю стояли под сорок градусов. Автобусы грустно глядели промёрзшими стёклами и медленно тащились сквозь заносы снега, который не успела убрать техника. Впрочем, городские картины радовали глаз недолго: машина выбралась на шоссе и понеслась, насколько Юля могла понять, в сторону личного аэродрома семьи Конного.

— Так куда мы? Ты сказал самолёт? Море, тропические острова и как ещё у вас принято отдыхать?

— Интереснее, — загадочно улыбнулся Тимофей.

Стоило занять кресла, как под крылом побежала взлётная полоса, земля ушла вниз, а вокруг самолёта появились многочисленные, подернутые дымкой прозрачно-белые сплетения. Казалось, они словно растянуты во всех направлениях: горизонтальном, наклонном, перпендикулярном и даже по спирали, а солнечные лучи, по мере того как машина поднималась всё выше и выше, поочерёдно зажигали сначала одно, потом другое плетение. Но вот на небе остались одни только голубые, прозрачно-голубые и синеватые тона, а земной пейзаж возродился то в сочетаниях белого и голубого заслона облаков, то внезапно молочно-белая земля вдруг становилась бело-чёрной и бело-серой от полей, домов и дорог, бело-зелёной там, где под крылом мелькало хвойное лесное море. То попадалась заледенелая река, петляющая по низинам такими извилинами, как будто природа колебалась, какой же выбрать для неё путь. Самолёт, если Юля правильно прикинула, с какой стороны должно быть солнце в этот час, летел куда-то в северо-восточном направлении.

Приземлились они на таком же частном аэродроме, совсем небольшом. В конце взлётной полосы — ангар, склад, непонятные хозяйственно-административные постройки. Из людей видно единственного часового в будке возле ангара: в тулупе он выглядел огромным, широким, а карабин на его плече казался тоненьким как соломинка. Однако попробуй-ка, сунься! Впрочем, стоило спуститься по трапу, как из-за зданий немедленно выехали две машины. Через полчаса по заснеженной трассе машины остановились возле небольшого здания дорожного мотеля, сложенного из толстенных брёвен. Сопровождающий Тимофея и Юлю слуга вытащил чемоданы с вещами и понёс внутрь, следом выбрались на улицу пассажиры.

Стоило переступить порог мотеля, как Юля замерла от удивления. Небольшая комната с конторкой, за которой стоял краснолицый усатый полный дядька в не застёгнутом армяке, и раздувал пыхтевший паром пузатый блестящий медью самовар. Тот дрожал, гудел, и густой пар его, как облако, поднимался к бревенчатому потолку. Дядька за конторкой ненадолго отвлёкся от своего занятия, дал ключи, слуга помог донести вещи до комнаты и исчез. Юля недоверчиво пощупала стены, отодвинула ситцевую занавеску, выглянула за окно, где синела в вечерних сумерках тайга.

— Я удивлена, честное слово. Мы во времени лет на сто назад случайно не провалились? Что это и откуда?

— Всё очень просто, — Тимофей обнял девушку за талию и усадил рядом с собой на запружинившую кровать. — Если у тебя есть деньги, их можно потратить на самые разные чудачества. Например, как дядя Саша. Его тесть — только про жену не вспоминай, она погибла, когда мне лет пять или шесть было, какая-то нехорошая история, про которую и он, и отец до сих пор вспоминать не любят — так вот, тесть и тёща тяжело привыкали к новым порядкам. Вот дядя Саша и выкупил для них кусок земли, наладил там жизнь… в общем так, как во времена их молодости жили. А потом, когда уже стали заниматься туризмом, идею развили. Отдых на любой самый необычный вкус… Сама завтра увидишь.

Утром их разбудил самый настоящий ямщик. Помог уложить в широкие сани багаж, взбил сено, укутал пассажиров одеялами и тулупами.

— Н-но, родимые, трогай, — дёрнул ямщик вожжами и свистнул.

Волна холодного воздуха обдала Юлю, да так, что дух захватило. Весь день дорога шла лесом, по сторонам вздымались высокие стены укрытых пушистыми снежными шапками великанов-елей. На подъёмах ямщик соскакивал с саней и шёл по снегу рядом. Но зато на крутых спусках сани мчались с такой быстротой, что девушке казалось, будто бы они вместе с лошадьми и санями проваливаются на землю прямо с неба. На очередном спуске ямщик ударил кнутом по коням, они рванули вперёд. Чуть ли не под копыта на дорогу выскочили и помчались вперёд два белых пушистых зайца. Ямщик опять взмахнул кнутом и закричал:

— Эй, эй! Задавим! — зайцы, словно поняв окрик, прыгнули в сторону и затерялись в лесу.

Они ехали почти до сумерек, охая, ахая и дивясь на дремучую тайгу. Всё также дул в лицо свежий ветер, сильный на спусках, послабее на ровных участках, и совсем пропадал, когда сани неторопливо ползли вверх на подъёме. И вроде не было вокруг ничего тревожного, разум всё равно отступал перед воспоминаниями души, доставшимися от предков — и не понять, откуда эти древние инстинкты у девушки, родившейся в космосе, а взрослевшей в искусственном мире Земли будущего… Прижавшись к Тимофею, она мчалась в санях навстречу тайге и навстречу голубой луне, которая медленно выползала из-за чёрных деревьев.

Небо стало серо-чёрным, а снег при свете луны — ярко-голубым. Глубоко в земле среди древесных корней всем мелким зверюшкам и насекомым снилась весна, но до весны было ещё очень далеко. На том самом месте, где дорога в очередной раз мягко и естественно начинала подниматься в гору, стоял, утонув в снегу, дом. Издали он напоминал причудливый снежный сугроб и выглядел очень одиноким. Сани лихо развернулись и подкатили к дому: не современному особняку, а настоящей избе-пятистенку. Вдвоём Юля и Тимофей вошли в сени, мимо лопаты, метлы, топоров и лыж, прошли в избушку: там было тепло. Вслед за ними ямщик тащил вещи.

— Прощевайте, барин, — поклонился ямщик. — Заеду как договорились, — он ещё раз поклонился и ушёл.

— Через десять дней, — пояснил Тимофей, не дожидаясь вопроса Юли. — А до этого здесь нет даже связи. Телефон твой я вчера ночью, уж извини, вынул и оставил. Дрова под навесом, вода в роднике за пригорком. Крупа в мешках, соль, спички. И всё. А теперь давай-ка пошевелимся, иначе ночью просто замёрзнем. Дом к нашему приезду немного протопили, но без печи остынет он махом.

Сначала они таскали дрова, затем Юля под смешки Тимофея разжигала русскую печь — топить девушка не умела, да и видела подобное сооружение первый раз в жизни, и поэтому дрова долго не разгорались. Но зато когда пламя запылало, стало так жарко, что толстый лёд на окне быстро растаял. Колбаса по пути до того замёрзла и затвердела, что ею можно было забивать гвозди — недолго думая, палку колбасы ошпарили кипятком и положили на горячую плиту, поставили чайник. После еды разбирать вещи уже не было сил и желания, тело переполняла сладкая истома, так что они просто разделись и забрались на тёплую печку. Здесь пахло берёзовыми вениками, горячей овчиной и сосновыми щепками. Юля прижалась к Тимофею, чувствуя, как становится жарко от того, что обнажённая кожа прижимается к коже.

— Спасибо. Это… это… это и в самом деле чудесно. Тёплое море там, у меня дома, было. Под куполами городов тропический сектор для отдыха — это считай норма, в отцовском дворце по озеру можно было на яхте плавать ток, что горизонта не видно… А вот снега и таёжного леса у нас никогда не было. Я и подумать не могла…

— Как это здорово. Вот так. Когда только вдвоём…

— И только мы друг для друга.