Проснувшись поутру, Леша первым делом побежал к березам — проверить, все ли в порядке. Кажется, все было в порядке. Обошлось. В дуплянку, которую Леша вчера перевесил, то и дело юркали синицы, мелькая серенькими штанишками. Значит, не бросили гнезда. Кормят детей. И в остальных птичьих жилищах вроде бы шла нормальная жизнь. Попискивали, перепархивали, чистились; даже самый трусливый жилец, деревенский воробей в шапке кофейного цвета, с черным галстуком, сидел на короткой обрезанной ветке и тюрлюкал упоенно.
Стало быть, не напрасно вчера Леша старался, таскал громоздкую лестницу, приноравливался пилить так и сяк, лишь бы не потревожить гнезда… Не напрасно.
Удовлетворенный, пошел Леша по саду, озирая большое свое хозяйство, разведывая, не нужна ли помощь кому-либо другому. Встретил знакомую крысу. Ее кожаный нос был землей испачкан: копалась где-то, новое метро себе прокладывала. На пеньке ящерицу заметил, но рассмотреть не успел — ускользнула под корни. С ними, ящерками, очень трудно. Слишком они пугливые.
На утоптанной мокрой дорожке (вечером огурцы поливали, расплескали воду) Леша обнаружил необыкновенные следы. Вся дорожка была исчерчена волнистыми узорами, петлями, зигзагами — будто ночью здесь кружево плели и остался на глине отпечаток этого волшебного кружева.
Леша сообразил, чьи узоры, — их дождевые черви оставили. Ночью, тайно приползли на мокрое место. Наверное, им хорошо было, приятно, и они кружились всю ночь, хороводы устраивали… А вдруг наоборот? Вдруг залило водою их жилища, их круглые неприметные норки, и дождевые черви судорожно выбирались наверх? Спасались от потопа, от смертного удушья?
Не определить, радовались здесь или бедовали…
Леше обидно становилось, что многих живущих в его саду — ящерок, землероек, лягушат, жуков — он понять до конца не может. И они Лешу не понимают.
Иногда ходишь, как иностранец — смотришь, слышишь, а объясниться неспособен. Очень жалко становится.
Вот жили муравьи под кривой елкой, складывали дом из иголок и мусора. Потом что-то им не понравилось; снялись с обжитого места, начали поголовное переселение в канаву, под забор. Чего им не хватало? Поди, целую неделю тужились изо всех муравьиных сил. Если бы Леша умел с ними говорить, он узнал бы причину, подсобил бы.
И птицам вчера Леша растолковал бы, что не стремится гнезда разорять. Что надо потерпеть, покуда спилит макушки. Это недолго и нестрашно…
Неужели никто на свете не изучил птичьего, муравьиного языка и того, на котором лягушки, например, говорят? Это ведь так нужно, так необходимо людям!
За калиткой что-то громыхнуло, клацнуло железом. Леша подумал, что монтеры приехали, побежал, второпях выскочил на дорогу. Надо их попросить, чтобы осторожней подымали провода…
Монтеров за калиткой не было. Невдалеке стояла на дороге ручная тележка, нагруженная толстыми, помятыми трубами.
Трубы рассыпались, и кто-то огромный, в шляпе, в негнущихся брезентовых рукавицах, наклонился над тележкой, увязывая ее.
Распрямился огромный человек — и Леша узнал Степана Авдеича. Давно Леша не видел его в рабочем наряде, в этой шляпе из войлока, в широченной куртке, покрытой масляными пятнами и ржавчиной, в рукавицах, смахивающих на лопаты…
— Привет, Леонид, — сказал Степан Авдеич, отдуваясь. — Ну-ка, поддержи тут. Какому-то дьяволу понадобилось дорогу загородить… Хотел объехать, да все и вывалил.
С почтением Леша наблюдал, как страшные рукавицы Степана Авдеича ухватили черную проволоку, согнули ее, как вареную макаронину, и узлом завязали на трубе.
— Давай теперь дорогу очистим.
Поперек проезжей части лежал бетонный столб. Видать, ночью ребята баловались — перекатили с обочины. Наверное, это Вильям Козлов с приятелями. Вильям Козлов ездит на мотоцикле и хвастает, что может любое препятствие взять. В общем-то верно: и канавы он переезжает, и по шпалам скачет, и по деревянной лестнице у платформы, и по кустам. Только треск раздается, да синий дым фукает… Вильям говорит, что мог бы по вертикальной стене гонять, как в цирке, но подходящей стены нету.
— Ну-кось, — скомандовал Степан Авдеич, — взяли!
Он подсунул рукавицы под маковку столба, там, где были привинчены изоляторы, снежно-белые, как эскимо. Скулы у Степана Авдеича затвердели. Руки напружинились. Куртка обтянула спину — вот-вот лопнет по шву. Бетонный столб качнулся, приподнялся, хрупнул под ним песок… И медленно, медленно лег столб на прежнее место. Не выдюжил Степан Авдеич. Не передвинул.
— Ах-фу-у-у… — выдохнул Степан Авдеич. — Чтоб тебе!
— Давайте, я еще помогу, — предложил Леша с готовностью.
— Погоди, брат. Сейчас мы его… Не мытьем, так катаньем. На каждую хитрую дырку есть затычка с винтом!
Степан Авдеич покопался в своей тележке, вытащил ржавый ломик. Специальный ломик, каких Леша не видел, — граненый, кованый, на одном конце острый, на другом загнутый вопросительным знаком!
— Ничего, поддашься! — азартно погрозил Степан Авдеич, хотя дышал он тяжело и лицо у него было сконфуженное.
Поддели ломом бетонную макушку. Подвинулся столб, завизжав на галечнике. Еще поддели. Еще подвинулся. Натужно, рывками перекатывался столб на обочину, и от каждого рывка гудела дорога под ступнями Леши.
— А ты силен! — наполовину шутливо, наполовину серьезно похвалил Степан Авдеич, когда столб наконец завалился на траву. — Я б тебя, Леня, в помощники взял. Пойдешь со мной?
Леша знал свою силу. Невелика она. Многие мальчишки гораздо сильнее, особенно те, что спортом занимаются. Леша не занимался спортом и отходил в сторону, когда мальчишки дрались. И он не поверил словам Степана Авдеича, не обрадовался похвале, но подумал, что если постарается, то чем-нибудь Степану Авдеичу поможет.
— Конечно, пойду, — сказал он.
Везли бренчащую тележку через колхозное поле, и опять пришлось задержаться. Там высоковольтную мачту поднимали. Два гусеничных трактора, клекоча, вздрагивая от собственной мощи, тянули витой трос, и мачта, послушно нацеливаясь квадратными пятками на фундамент, подымалась величаво, равномерно, как великанский шлагбаум.
Вместе с Лешей наблюдали это редкое зрелище Степан Авдеич и дед Горбунов. Дед щурился с неприязнью и досадой, а у Степана Авдеича вновь было на лице что-то конфузливое, растерянное. Будто стеснялся он смотреть.
— Не одобряю, — веско произнес Горбунов, показывая на мачту. — Зачем в населенных местах городить? По последним данным, от проводов магнитные волны идут. А как на человека действуют — никому не известно.
— За язык они тянут, — сказал Степан Авдеич.
— Кого?
— Тебя.
Горбунов поморгал обиженно, вынул пестренький платочек, утерся.
— Думаешь, хорошо высказался? Культурно? Эх, народ… Одна грубость кругом. Собачатся как барбосы. Вчера старуха Плескова пришла на водокачку, еле живая, песок из нее сыплется. А наговорила такого, что за месяц в бане не отмоешься.
— Молодец старуха!. — сказал Степан Авдеич.
— Во-во. Подавай пример молодежи. Воспитывай нахалов. Когда-нибудь и тебе достанется… Ну, двинулись, что ли? Время не терпит.
Степан Авдеич впрягся в оглобли; Леша — рядом; дед засеменил позади, придерживая пальцами верхнюю трубу.
Горбунов сам напросился в помощники. Ехали мимо Натальиного дома; внезапно в недостроенной половине со стуком растворилось окошко, зазвенев стеклом, высунулся Горбунов и закричал:
— Степан, подожди!!
Почему-то Степан Авдеич не остановил тележку, будто не слышал пронзительного крика. Горбунову пришлось догонять, он бежал сзади, отмахиваясь и кашляя от пыли.
— Я согласен! Подожди!! Так и быть… выручу!
Но Степан Авдеич, как ни странно, совсем не обрадовался новой подмоге.
Впрочем, и Леша без особой симпатии относился к Горбунову. Говорят, что дед Наталью поколачивает. Это невероятные слухи, немыслимые; трудно представить, чтоб Наталья кому-нибудь покорилась и сдачи не дала. И все ж таки подозрительный дед.
— Где станем бурить-то? — с одышкой, срывающимся голосом спрашивал Горбунов.
— Против неба, на земле.
— У кого, у кого? У частника? Огородника?
— В государственном учреждении.
— Это хуже, — сказал дед. — При расчете возня большая… Ты, надеюсь, договора не заключал? Надо умно действовать. Казенные средства самые дешевые, но любая копейка под надзором.
— Насчет копейки тебе растолковано, — рассердился Степан Авдеич. — Не будет ни шиша. Понятно?
— Ну, Степан… — почти шепотом забормотал дед, почему-то косясь на Лешу. — Ну, перестань… Взялись работать, так побоку шуточки. Я ведь к чему? Я лучше тебя договорюсь. Гарантию даю: выбью максимальную сумму!
Степан Авдеич молчал. Бухал сапогами. Тележка дергалась и подскакивала по-жеребячьи, дребезжали в ней железные потроха.
Докатили до санаторного перекрестка.
— Вон налево дорога, — кивнул Степан Авдеич деду. — Гуляй. Нам прямо, тебе вкось.
— Ты что, Авдеич?!
— Гуляй, гуляй.
— Обожди. Не лезь в бутылку, Авдеич. Ведь прогадаешь на своей жадности… Я же условий не ставлю, мы договоримся… потом договоримся, кому сколько. Не обделю я тебя… — Горбунов подбежал и снизу вверх заглядывал под шляпу Степана Авдеича. — Я ведь не прошу половины… Мы договоримся, ей-богу.
— Бывай здоров, — сказал Степан Авдеич, заворачивая тележные оглобли.
— Ну, обожди ты!! Надо же, какой американец несговорный! Я тебе сейчас докажу. На конкретном примере. Рассуждения на тебя не действуют, тебе, как дикарю, надо живой пример… Вот смотри. Ты какой фильтр поставишь в скважину? Этот?
— Да, этот.
— Прекрасный фильтр. Точеный! Загляденье! — говорил дед, оглаживая какую-то дырчатую трубу в тележке. — Рублей двадцать стоит. Работа старинная, со знаком качества… А ты суешь псу под хвост! Подумай! Скважина временная, на какой-нибудь месяц нужна, потом водокачку опять раскочегарим… Так зачем дорогую вещь тратить понапрасну, я тебе найду старенький фильтр, самодельный, с деревянной пробочкой, он вполне месяц продержится… А эту вещичку толкнем! Огороднику! Двадцать рублей прибыли! Валятся прямо в руки! Ну?!
— Поехали, Леонид, — сказал Степан Авдеич.
Дед Горбунов даже простонал. Уцепился за трубы и ногами уперся, останавливая тележку. Въедливый был старик. «Небось достается от него Наталье, — подумал Леша, — бедная Наталья…»
— Н-но… — по-извозчичьи гикнул Степан Авдеич и дернул оглобли.
Сзади охнули.
— Стой!.. Думаешь, хорошо? Хорошо так поступать? Сила есть, ума не надо! Вот народ, вот народ… Остановись ты, паровоз чертов!
— Н-н-но, милая!..
— Стой же… Стой, говорят!
Горбунов обогнал Степана Авдеича, повернулся, поднял руки. Действительно, было похоже, что он поезд останавливает — так он напрягся и вытянулся. И Леша заметил отчаянные его глаза и губы, которые дергались в одну сторону и сжимались, будто их ниткой стягивали.
— Степан Авдеич!.. Разве бы я… Разве бы я унижался… Ну, смотри. Я же старый человек… Грешно ведь… Если прошу, значит — позарез… Ты ведь знаешь, мы дом достраиваем. Деньги нужны. За материал плати, столярам плати, кровельщикам плати. Все рвут, хапают. Просто не знаешь, как извернуться… Войди в положение-то… не обижай, Степан Авдеич…
Удивленно, с каким-то неопределенным чувством Леша смотрел на Горбунова. Жалким сейчас казался старик. Было ясно, что говорит он искренне, просьбы его неподдельны. И он боится, что ему откажут, и все-таки надеется, ждет. И еще злится.
В глазах, сощуренных по-старчески, слезящихся блеклых глазах вдруг вспыхивал настороженный царапающий кристаллик и тотчас прятался, захлопывался бесцветными крышечками.
С сокрушенным сердцем стоял Леша; он не мог разобраться в своих чувствах. Но сделалось почему-то безотрадно и неловко.
— Я не обманываю, — глуховато проговорил Степан Авдеич. — Не беру я там денег.
— А если взять?! Ведь государственные же, Авдеич! Государственные!!
Степан Авдеич потянул тележку; Горбунов оступился, чуть не упал, пропуская ее. Вспыхнули под бровями кристаллики и захлопнулись.
Когда на повороте Леша нечаянно оглянулся, то увидел, что Горбунов идет следом, в клубах дорожной пыли. Так он и шел до самого детского дома, не приближаясь и не отставая, и только замирал неподвижно, если к нему оборачивались. Как приблудившаяся собака.
Утром Наталья белье стирала (затянулась возня без стирального порошка, который променяла на актрис); после бегала за продуктами, потом кухарничала. Замоталась. Ощутила, что теряет форму от этого мельтешенья, суеты, мелочных кухонных забот. И когда наконец домашние дела утолклись, Наталья взяла полотенце, нацепила модные темные очки — выпуклые, как автобусные фары, — и отправилась купаться.
Купание — проблема в нынешнем году. Пруд высох, речка обмелела, даже под плотиною осталась яма по колено, и там, в тепленьком зеленом супе, никто не дрызгается, кроме дачников.
Но толковая Наталья разыскала себе лазейку.
За станцией, за березовой рощицей есть два учреждения, обнесенные живой колючей изгородью. Два оазиса в пустыне.
Первый оазис — заводской санаторий, мощное и богатое строение, со своим парком, гипсовыми статуями, двумя фонтанами и бассейном для прыжков в воду.
Когда прибывает новая смена отдыхающих, сюда можно проникнуть безнаказанно.
Второй оазис — детский дом. Туда проникнуть гораздо легче, но там бассейн мелкий, на прыжки не рассчитан, и публика там очень шумная.
В эти два места и наладилась Наталья.
Живая изгородь из шиповника выглядит неприступной, но это впечатление обманчиво. Лишь корова, не умеющая ползать, сквозь нее не проберется. Наталья подстелила полотенце, проворно скользнула под ветки — будто фронтовой разведчик под колючую проволоку — и поднялась на другой стороне без единой царапинки. Впрочем, не страшны и царапины. Эка невидаль! Кожа не капроновый чулок, заживет… Осталось только перемахнуть через штакетник. В общем, слабенькая полоса препятствий. Если б не сторожихи да нянечки, пользуйся санаторием круглосуточно, и путевка тебе не нужна.
Все обошлось прекрасно, сторожихи с няньками не встретились, но зато новая новость: фонтаны в богатейшем санатории не журчали. В бассейне сиротливо белело кафельное дно с красной трубою; в редких оставшихся лужах трясли крылышками воробьи.
Положение…
Если докатилась засуха до самого неприступного места — прощай купание. Не идти же в душевые кабинки, где выздоравливающие старушки, покряхтывая, смывают недуги.
Почти без надежды устремилась Наталья к подкидышам и здесь, к великому изумлению, увидела бассейн с водою, как в старые нормальные времена. Шум разносился и плеск; детдомовские пацаны вовсю резвились, благо воспитательниц рядом не было.
— Раздайсь, шелуха! — сурово сказала Наталья.
Она умела с этим народом обращаться. Иной подумает, что детдомовцы тихие, несчастненькие; умилительно смотреть, как они шествуют строем по улице, одинаковые, будто спички, послушно распевают песенки, друг друга за пальчики держат.
А на самом деле это народ бедовый.
— Эй, ты!.. — закричал Наталье какой-то стриженый бобик. — Глянь сюда, сфотографирую! — и нырнул, сдернув казенные трусики, дрыгнул ногами, выставил пупырчатую, сизую от холода попку.
Нашел, чем удивить.
— Тебе еще на арбузной корке плавать! — поймав его, сказала Наталья, сунула под воду одной рукой и подержала там немного, чтоб не охальничал.
Остальным она пообещала:
— Будете вякать, утоплю. Не будете вякать, покажу чемпионский стиль баттерфляй.
Таращились почтительно детдомовские, пока Наталья плавала, расплескивая волны до самых цементных, бортиков, пока ныряла и крутила в воде сальто. Хор-рошо! Смывается утренняя усталость, отупение кухонное, дорожная пыль скрипучая. Хвала бабке Зине, детдомовской начальнице, добывающей чистую водичку в засушливые времена! Только ходи, бабка Зина, стороной, сгиньте, воспитательницы, дайте Наталье обресть человеческий вид и спортивную форму…
Опять не дали.
Какой-то злой рок висит над Натальиной головушкой. Проклятие какое-то. Едва начнешь работать над собой, как непременно помешают.
Сквозь плеск услышала Наталья жалобное козлиное блеяние; оглянулась — на берегу стояло несколько совсем малых девчонок. Рты у них кривились. По щекам ползли крупные слезные горохи. Ужасно хотелось девчонкам искупаться, но, конечно же, нахальные пацаны, эти фотографы несчастные, не пускали. И девчонки уставились мокрыми глазищами на Наталью, подсознательно угадывая в ней спасительницу, мудрое верховное существо.
— Царица небесная… — проговорила Наталья со стоном. — Мало я в клубе вожусь, окаянная ваша сила…
Девчонки не теряли надежду, таращились по-прежнему. Это покамест они такие жалкие да обделенные. До поры до времени. А пусти их в воду, так на вожжах не удержишь.
— У нас Михайлов дерется… — сообщила ближняя девчонка, сцепив за спиной ручки, ковыряя ногой в песке. Печально так сообщила, но с явным намеком.
Ну что ж, естественно. Где собирается пяток ребятишек, там непременно сыщется свой Михайлов, который всех лупит. Нормальное дело. Наталья сама была Михайлов, только женского рода.
— А вы сдачи не можете отвесить?!
— Мы маленькие…
— Дурищи. Как раз и удобно, пока маленькие. Р-р-раздевайсь! Быстро!!
Пришлось работать, как на конвейере; вновь Наталья упарилась, покуда плюхала всех девчонок в бассейн, покуда укорот наводила (конечно, в воде разбушевались), покуда вылавливала и шваркала на берег.
И пропустила из-за них редкую сцену, какой не увидишь в кино и театре. Вдруг из-за угла выскочил Натальин дед, почему-то здесь оказавшийся; он вскрикивал слабенько и отмахивался, а на него наступал Степан Авдеич Ряполов, вздевши над головой рукавицу, как мухобойку.
Эх, как помчалась бы сейчас Наталья в гущу событий! Полюбовалась бы на беседу старичков! Удостоверилась бы — хлопнет рукавица или не хлопнет? Неужели не хлопнет?!
Увы, опоздала. Через мгновение деда вынесло за ворота, Степан Авдеич возвращался невозмутимо, и по его виду нельзя было понять, что произошло в финале, под занавес.