Блейк, как помешанный, покрывал поцелуями все ее тело, все пухлые изгибы и аппетитные выпуклости. Ну почему он всегда встречался с худосочными особами, когда мог бы наслаждаться вот таким совершенством? Ее тело – предмет его тайных фантазий. То, как она отвечала ему, как двигалась, касаясь его, как прижималась к нему… Он не помнил такого потрясающего секса ни с кем.

И такого пугающего.

Он взорвался как бомба. То, что она смогла довести его до такого состояния, поражало. Управлять всем должен он, но каждый раз, когда его рот касался ее рта, он чувствовал, что теряет контроль.

Блейк наклонился к ее груди и обвел языком правый сосок, зажав кончик зубами. Кровь стучала в паху, когда она, задыхаясь, охнула и вцепилась ему в плечи, то ли разрываясь от желания большего, то ли отталкивая его.

Идет война между здравым смыслом и диким, первобытным желанием. Желание одерживает верх, делает его пешкой в объятиях этой женщины.

Он обычно в состоянии подавлять зов плоти, но… не сейчас. Не с ней.

Это что-то другое.

Тилли другая.

Она разбудила в нем то, что до сих пор спало.

Ему нравится физическая близость с ней, нравится наставлять ее в волшебстве чувственного наслаждения – это усиливает его собственное удовольствие. Он испытал то, чего раньше не испытывал. Тилли привела в движение в нем что-то такое… неизведанное, глубоко спрятанное, внутреннюю силу, которой, как ему казалось, он не обладает, вернее, обманывал себя, что не обладает.

Но у него, оказывается, это было.

Пряталось в тайниках его существа.

Это – необходимость быть близким кому-то, не просто физически, а по-другому. Чтобы рассказать о том, что его мучило или, наоборот, давало надежду.

Когда Тилли рассказала ему, как расстроили ее отец и мачеха, не поняв ее горя, то Блейк почувствовал близость с ней, связь, которой у него не было ни с кем. Он ощутил ее одиночество, обиду, которую не убрать ничего не значащими, равнодушно брошенными банальностями.

Тилли затаила в сердце боль, но способен ли флирт с ним загасить эту боль? Она сказала, что больше не хочет волшебной сказки. Но так ли это? Неужели она настолько изменилась всего за три месяца? Ведь она до сих пор не выбросила свадебный торт и платье. Она говорит, что держит их, как способ излечения от своего бывшего жениха, но не обманывает ли она себя?

Он хорошо знал, как люди врут себе, когда не хотят посмотреть правде в лицо. А он? Он врал себе все годы, думая, надеясь, что именно в этом году с отцом все будет по-другому? Будет лучше. Что отец наконец выплывет из омута горя, в котором пребывал двадцать четыре года.

Но случилось ли это?

Не случилось, но он, Блейк, твердо решил, что сделает все возможное, чтобы случилось.

Рука Тилли гладила ему грудь, ее рот плавился на его губах в поцелуе, и у него огонь пробегал по позвоночнику. Тихо постанывая, она приоткрыла рот и уже сама начала с ним эротический танец языков. И у нее все получилось. А у него кровь стучала в жилах, пульсировал каждый нерв на губах от ее поцелуев. Это… словно его первый поцелуй. Каждое прикосновение губ, языка задевало все чувства. Она – словно котенок, то облизывает ему нижнюю губу, то зажимает между зубов и покусывает. Все прошлые поцелуи в его жизни – это платоническое поклевывание.

Она дотрагивалась до него нежно, так, будто боготворит его, но, тем не менее, это порождало огонь. По коже пробегали мурашки, когда она осторожно сжимала его член. Ее робость была трогательной и одновременно возбуждающей. В ее ласках было все, что ему недоставало. Она отвечала на его стоны удовольствия своими стонами. У них будто установился свой особый язык, не известный больше никому. Она узнавала его тело со всевозрастающей уверенностью и смелостью, порождая в нем вихрь разнообразных ощущений.

И он готов доставить ей максимум всевозможного наслаждения. Он касался ее тела во всех местах, целовал в живот и ниже в нежные женские местечки. Она так податлива, так отзывчива… Между ними доверие, чего он не чувствовал ни с одной женщиной.

Секс с Тилли не только секс. Это – путешествие в мир чувств с неожиданными и волнующими открытиями.

Она покорилась его языку, рукам, обхватив голову Блейка, чтобы устоять под накалом страсти.

– Вау… вау… – повторяла она с раскрасневшимися от удовольствия щеками.

Блейк улыбнулся и положил ее поверх себя. Он взял новый презерватив, но она задержала его руку:

– Дай мне.

И натянула осторожно, мягко, бережно. У него закружилась голова. А потом она изогнулась и погрузила его член в свое лоно со стоном и придыханием.

– Теперь ритм задаешь ты, – произнес он. – Медленный или быстрый, как подходит тебе.

– Мне подходишь ты. – Она опустила к нему лицо и поцеловала.

Блейк вкусил сладость ее рта, языка. Сколько же наслаждения она дарит ему! Движения Тилли, медленные, круговые, доводили его до экстаза, они вместе в этом интимном танце. Удовольствие, которое она испытывала, отражалось на ее лице, их тела созвучны чувствам.

– Ты можешь, – побуждал ее Блейк, видя, что она близка к оргазму. – Не сдерживайся.

Словно повинуясь ему, Тилли пронзительно вскрикнула, по ее телу пробежала дрожь, передавшаяся ему. Следом за ней взорвался и он. Тилли повалилась на Блейка, ее волосы щекотали ему лицо и шею, грудь у нее вздымалась и опускалась.

Блейк гладил атласную кожу, получая удовольствие от ощущения мягкого тела, прижимавшегося к его твердому, как гранит.

– Ты больше не будешь стесняться меня? – спросил он.

Тилли повернула голову и провела языком у него за ухом.

– Я чувствовала себя немного… непристойно.

– Ты выглядела такой красивой.

Щеки Тилли покраснели еще больше. Она нарисовала дорожку от его небритой скулы ко рту.

– Я знала, что секс – это здорово, но не представляла, насколько здорово.

Блейк убрал с ее лица растрепавшиеся прядки волос.

– Не всегда бывает вот так здорово.

– Даже у тебя? – удивилась Тилли.

– Даже у меня, – признался он, удивляясь тому, что сказал правду.

Тилли приподнялась на локтях и смотрела ему прямо в глаза. Обнаженная грудь с тугими бутончиками сосков снова дразнила его.

– Мне не с чем сравнивать… ну, ты ведь знаешь… – Щеки у нее запылали, и она отвела взгляд.

Блейк приподнял ей подбородок.

– Стыдиться нечего. Доставлять себе сексуальное удовольствие – это ключ к тому, чтобы узнать, что тебе подходит, а что нет, и особенно это важно для женщины.

Она сжала губы, потом сказала:

– Я знаю, но… трудно отбросить то, с чем выросла… что надо в себе это подавлять. Я часто спрашивала себя, полезно ли воздержание.

– Так считал твой бывший?

– Да. Саймон и не говорил о таких вещах, – усмехнулась Тилли. – Я как-то спросила его, получал ли он когда-нибудь сексуальное удовольствие, а он рассердился, сказал, что я веду себя неприлично, думая о сексе.

– И ты собиралась выйти замуж за этого парня?

Тилли снова сжала губы, на щеках обозначились два розовых пятна. Она отодвинулась от Блейка и стала искать свою одежду.

– Такому мужчине, как ты, вероятно, трудно понять, почему я хотела быть с Саймоном, но…

– При чем здесь я? – Блейк перекинул ноги на край кровати.

Тилли подхватила свои вещи и прижала к груди.

– Ты красивый, успешный, ты можешь заполучить любую девушку, какую захочешь. А у таких, как я, все по-другому.

– Я что-то тебя не понимаю. У тебя ровно столько же прав вступить в нормальные отношения, как у любого другого. Почему ты удовлетворилась меньшим?

Она выразительно на него взглянула.

– А почему тебя удовлетворяют случайные связи, а не более продолжительные?

Он уставился на нее.

– Разговор не обо мне. О тебе.

Тилли, забыв про бюстгальтер, натянула через голову платье и расправила на бедрах… которые еще несколько минут назад прижимались к нему. У нее вырвался вздох.

– Я в школе не пользовалась успехом. Правда, друзей я заводила легко, но мы часто переезжали, и мне приходилось заводить новых. Я научилась приноравливаться к обстановке.

– Для застенчивой девочки это тяжело.

– Да. Но когда я встретила Саймона, мне было шестнадцать, и… я потянулась к нему, потому что он казался мне разумным, рассудительным по сравнению с другими мальчиками в школе. Он не баловался наркотиками, не тусовался, и у него были правильные взгляды. Да, он был старомодным, но мне это нравилось. Я сама так воспитывалась. Мы стали встречаться, стали парой, и были парой до дня свадьбы.

– А когда он сделал тебе предложение?

Тилли закусила губу, отвела глаза и подняла с пола свои трусы. Она свернула их в комок и держала в руке.

– Когда мне исполнилось двадцать один год. Но это не было предложением… скорее обсуждением.

– И ты ни разу не засомневалась, что он тебе не подходит? Ведь и его родители были настроены против тебя?

– Я, наверное, просто старалась не обращать на это внимания. Думала о том, что у нас все хорошо, а не о том, что плохо. Я мечтала о задушевном друге, хотела видеть такого в Саймоне и отметала все остальное. – Тилли скривилась – но как мило! – Ты, конечно, не веришь в задушевных друзей?

Блейк подумал об отце и матери. У них был идеальный, прочный союз, который выявлял в них только самое лучшее. Блейк часто спрашивал себя, мучилась бы мать точно так же, как отец, если бы умер он, а не она?

Встав с кровати, он надел брюки.

– Если и существует родство душ, для себя этого я не захотел бы.

– Почему?

Он пожал плечами. Лучше бы он промолчал!

– Не хочу, и все тут.

Тилли наморщила лоб.

– Из-за отца? Из-за того, что с ним произошло, когда умерла твоя мать?

«Точно».

Блейк принял равнодушный вид, но чувствовал, что карие глаза Тилли готовы сломить его нежелание открывать эту часть своей жизни.

– Эй, я-то думал, что ты собираешься накормить меня обедом? – произнес он, как ни в чем не бывало, и криво усмехнулся.

Тилли продолжала смотреть на него.

– Тебе не хочется говорить о ней?

«Черт подери. Не хочется».

Какой прок в разговорах? Разговоры ничего не изменили за двадцать четыре года. Что касается его, то в тот день в гроб положили двоих, а не одного родителя. И он остался нести свой груз в одиночестве. Отец все равно что умер вместе с матерью, а сыну пришлось за ночь стать взрослым. На него упала слишком большая ответственность для ребенка такого возраста.

И эта ответственность продолжалась, когда он вырос и стал взрослым.

Поэтому он не привязывался ни к одному месту или к одному человеку. Он знал, что в любую минуту он понадобится отцу.

Он не желает испытывать вот такую же необходимость в ком-нибудь. Как отец и мать. Родственная душа… Звучит прекрасно в теории, но на практике высыхает эта самая душа, когда твой родной человек уходит от тебя или умирает.

И Блейк всегда уходил сам, обрывая отношения. Он их начинал, и он их кончал. И шел дальше без сожалений.

Но что-то во взгляде Тилли задело его за живое. Взгляд прямой, мягкий, она словно знает, как мучительно для него прошлое, и хочет убрать эту муку из его жизни. Вот так поступают с нестираным свитером, запихнутым в угол шкафа.

Блейк выдохнул – узел в груди чуть-чуть ослаб.

– Нет, не хочется, – ответил он на вопрос Тилли.

Она подошла к кровати и села. Тилли смотрела на него глазами маленького нежного олененка. Блейк не мог отделаться от мысли, что у нее под платьем ничего не надето.

– Я часто думаю о том, что тяжелее: потерять мать, которую так и не узнала, или потерять, когда успела узнать и полюбить, – сказала Тилли.

Блейк старался не думать о смерти матери. О том, как он стоял за дверью отделения интенсивной терапии в тот день, когда мать отключили от аппарата, поддерживающего ее жизнь. Все думали, что он слишком мал быть там в последние минуты ее жизни. А он молился за нее, просил ее продолжать жить, хотя врачи и сказали, что все бесполезно. Но вот вышел из палаты отец, и Блейк понял, что молитвы редко – если вообще когда-либо – помогают.

А Тилли? Она, кажется, лишилась матери еще раньше, чем он.

– И то и другое тяжело, – ответил он. – У меня хотя бы есть воспоминания. А ты помнишь свою мать?

Она печально улыбнулась.

– Мама умерла через несколько часов после моего рождения. Знаю, что это звучит странно – я ведь ее совсем не помню, – но я скучаю по ней. Моя мачеха очень хорошая, но она не может рассказать мне, что это такое – носить меня в себе девять месяцев. Как она узнала, что беременна, и на что надеялась, и как мечтала обо мне, пока я была у нее в утробе. Никто не может этого сделать, кроме настоящей матери. Каждый раз в День матери я чувствую, что мне кого-то не хватает. Особенно ужасно было в школе, когда мы делали подарки к этому дню. Я всегда была единственной без мамы. Я готовила какую-нибудь вещицу, чтобы оставить на ее могиле: цветы, открытку, а один раз слепила вазочку из глины. Правда, мы не часто ходили на кладбище – папе это было тяжело. Я понимала, конечно. Тяжело потерять молодую жену при родах.

– А у тебя есть сводные братья или сестры от второго брака отца?

– Нет. Мачеха не могла иметь детей. Она была так рада, что смогла хотя бы стать мамой для маленькой девочки. Я уверена, что она любила меня даже больше, чем отец.

– Они счастливы?

– Очень. У них много общего. Они оба глубоко верующие, и стремятся работать в миссиях за рубежом. Они с детства почувствовали призвание к этому.

Они помолчали.

– Я не смог оторвать отца от могилы матери, когда мы в первый раз после похорон пришли на кладбище, – сказал Блейк. – После этого я уже не часто с ним туда ходил. Не мог вынести его страданий. Когда я подрос и смог водить машину, то бывал там один, и мне было стыдно, но ездить вместе с ним было выше моих сил. Каждый день ее рождения, каждое Рождество, каждую годовщину, да по любому поводу, какой он мог придумать, он требовал, чтобы я ехал туда с ним. Если бы только ему это помогало…

Тилли встала с кровати и просунула свою ладонь в его.

– Ты не должен чувствовать себя виноватым. Ты сделал все, что мог, чтобы поддержать его. К тому же ты был ребенком, а быть все время сильным очень трудно. Твоя скорбь все равно осталась при тебе.

Блейку было на удивление хорошо разговаривать вот так открыто о том, что долго было под запретом.

– Да, скорбь как была, так и осталась. Я не мог упомянуть мать без того, чтобы отец не погрузился в глубокую депрессию на несколько дней, а то и недель. Я более-менее научился постоянно не думать о ней.

Тилли придвинулась к нему и обвила руками за талию.

– Спасибо, что рассказал мне про нее.

Блейк тоже обнял ее и положил подбородок ей на макушку.

– Я давно ни с кем не говорил о ней, включая отца.

Тилли запрокинула голову, чтобы смотреть на него.

– А твой отец знает, что ты собираешься вернуть ему Макклелланд-Парк?

– Нет, я держу это в секрете. Я не хотел, чтобы у него появилась надежда. Вдруг все сорвется? Но думаю, что это будет началом его полного выздоровления. Он не простил себя за то, что потерял родовое гнездо. Если получит обратно свой талисман, то наконец продолжит жить дальше.

Тилли погладила его по щеке.

– Надеюсь, что мистер Пендлтон согласится продать. У него нет прямого наследника, единственная дочь погибла в шестнадцать лет в автокатастрофе со своим парнем. Есть два племянника, но они никогда к нему не приезжали. Я, со своей стороны, постараюсь его убедить, что только ты должен быть хозяином Макклелланд-Парка.

– Будем надеяться, что он согласится, а иначе все старания напрасны.

Она изменилась в лице.

– Все? Ты имеешь в виду… нас?

Наверное, ему следовало по-другому выразиться. Как бы не перейти границы… Блейк легонько сжал ей талию и отстранился.

– Не могу отделаться от мысли, что в результате в убытке окажешься ты, – сказал он.

– С чего ты так решил? Мы же договорились об условиях: ты платишь мои долги, а я притворяюсь твоей невестой на месяц, и только. Единственное, чего я лишилась, так это девственности, а как раз это я и хотела потерять.

Блейк внимательно на нее посмотрел. Глаза Тилли были ясные и честные, выражение лица открытое и без подвоха. Может, он зря беспокоится? Но откуда тогда ощущение неловкости?

– Что если ты влюбишься в…

– Ты себя слышишь? – засмеялась Тилли. – Неужели каждая женщина, с которой у тебя кратковременная интрижка, влюбляется в тебя?

– Нет, но…

– За меня не волнуйся. – И бросила на него дерзкий взгляд. – А может, ты волнуешься не за меня, а за себя?

Блейк весело засмеялся, давая понять, что с ним такого произойти не может. Но почему-то смех прозвучал не очень убедительно. Менее убедительно, чем у нее.