Следующим утром они приземлились в Халии. Шона чувствовала себя так же, как и в то далекое утро, когда она проснулась в шикарном номере гостиницы и обнаружила, что совсем одна. Тогда она ощущала себя… сладко утомленной и каким-то образом обновленной.

Шона понятия не имела, как она, которая никогда не легла бы в постель с незнакомцем и не допустила бы, чтобы мимолетная связь закончилась ее одиночеством и беременностью, оказалась там. Уж больно много она видела подобных примеров. И еще она не могла понять, почему она так беспечно отдалась мужчине, которого никогда до этой ночи не видела.

Сейчас же ее поступок был вполне объясним. Ей не оставили выбора.

Малак объявил, что разговор окончен и что следующей остановкой будет дом ее подруги – он, конечно же, знал об Урсуле, – где они заберут его сына.

Он постоянно повторял: «его сын». И Шоне становилось только хуже от осознания, что это правда.

«Ты тоже можешь участвовать в нашей с ним первой встрече», – заявил он с таким высокомерием, что Шоне захотелось на него накричать и наброситься с кулаками. Ее охватило настоятельное желание заставить его глубоко и отчаянно сожалеть о том, что он вернулся в ее жизнь.

Но превыше всего этого было желание защитить Майлза. Ненавидя себя за слабость, она села к нему в машину.

Не было смысла притворяться, что это не стало очередной капитуляцией. Как бы Шона ни убеждала себя, что все ради Майлза, все равно она чувствовала другое, сидя с Малаком на заднем сиденье слишком комфортабельного «ренджровера».

Ей хотелось разорвать Малака на части, но она не осмеливалась. И причиной были не вооруженные люди, которые смотрели на нее холодным и прищуренным взглядом. Просто Шона не знала, что будет, если она, даже пребывая в таком гневе, прикоснется к этому упругому, атлетически сложенному телу. Она не могла с уверенностью утверждать, что взмах ее кулака не превратится в предательскую ласку.

И в этом состояла еще одна причина себя ненавидеть.

Они подъехали к маленькой квартире Урсулы на окраине Садового района, и Шона приказала себе перестать думать о Малаке. Потому что ей предстоит справляться с еще одной напастью, которая, как того и следовало ожидать, упала ей на голову: сказать своему маленькому мальчику, что его отец здесь, несмотря на то, что она всегда говорила ему обратное.

– Позволь, я сама приведу Майлза, – сказала Шона, когда водитель припарковал внедорожник.

Шона скорее почувствовала, чем увидела, как Малак смотрит на нее. Его взгляд был мрачным и грозным. Шоне даже показалось, что его невидимая рука сдавила ей горло. Ее охватила паника.

– Не вынуждай меня гоняться за тобой, – тихо произнес Малак. Почти шепотом. – Сомневаюсь, что тебе понравится то, что с тобой случится, если ты попытаешься сбежать от меня. Шона, услышь хотя бы это. Если ты вынудишь меня охотиться за моим сыном, заставишь меня играть роль хищника до того, как я увижу его, и испортишь нашу первую встречу, – я никогда тебе этого не прощу.

– Может, мне и не нужно твое прощение, – бросила Шона, потому что не могла остановиться, заставить себя держать язык за зубами.

– В этом я не сомневаюсь. – Малак продолжал говорить тихо, но Шона была уверена, что слышит в его голосе злобу. – Но спроси себя, хочешь ли ты, чтобы твой сын расплачивался вместе с тобой, что будет неминуемо.

В этом, конечно, и была проблема Шоны. Часть ее хотела только одного – схватить Майлза и убежать. И не важно, чем это закончится. Просто ей нужно было доказать, что Малак не может вот так являться и приказывать ей, не говоря уже о том, чтобы делать такие заявления только из-за того, что он является большой шишкой там, откуда пришел.

Шона не имела понятия, как все это объяснить четырехлетнему сыну.

В итоге она поднялась в квартиру Урсулы, чувствуя себя так, будто идет на собственную казнь. Урсула сидела на старом потрепанном диване с сигаретой в руках и смотрела телевизор, висящий на стене. Она едва подняла голову, когда Шона помахала ей рукой, прощаясь с ней. Взяв на руки спящего Майлза, Шона вздохнула, когда ребенок уткнулся своим милым личиком в шею.

Урсула будет скучать по мальчику, но Шона знала, что та не будет скучать по ней.

Шона спустилась вниз к своей гибели.

– Он спит, – сказала она приглушенным голосом, выйдя на улицу и увидев Малака, стоящего рядом с «ренджровером».

Шона ждала возражений, требования разбудить Майлза, чтобы Малак мог осуществить нежное и воображаемое воссоединение отца и сына. Но вместо этого он посмотрел на нее и на ребенка, которого она так крепко прижимала к себе.

– Возможно, Майлз проснется, когда мы приедем домой и будем собирать его вещи, – пояснила она ему, не понимая, почему почувствовала необходимость заверить его, что встреча отца и сына все же состоится, – ведь она всегда боялась этого.

Но Малак – отец Майлза. И она должна об этом помнить, сказала себе Шона. Это же единственная причина, по которой она считает возможным дать Малаку то, что он хочет.

– Нам не нужно возвращаться в твой дом, – заметил Малак. Шона была уверена, что ей не померещилось отвращение в его тоне – вероятно, это чувство вызывал у него ее дом. – Мои люди уже собрали ваши личные вещи.

– С моим домом все в порядке, – возразила ему Шона с чуть большей горячностью, чем требовалось. – Я всегда была горда и счастлива иметь его.

– Я думаю, мы – ты и я – попытаемся предоставить тебе больше оснований для гордости. И намного лучшие условия для воспитания моего сына.

«Моего сына».

Шона прикусила язык. Что еще она может сделать? Ведь все это происходит с ней в реальности. Малак действительно вернулся и взял все под свой контроль. То есть сделал то, чего она всегда опасалась.

Контроль над ней. Над Майлзом. Надо всем.

Мужчина, которого она помнила с того вечера, когда ей исполнился двадцать один год, был очарователен. Но даже тогда она понимала, что за всей этой беспечностью и чувственностью скрывается твердый стальной стержень. Она видела много признаков этому. И тогда она заметила их несмотря на то, что он был с ней заботлив и добро.

А теперь в нем не осталось и намека на обаяние или доброту. Только сталь и приказной тон.

Малак не потребовал, чтобы Шона передала ему спящего Майлза, ни в машине, ни когда они прибыли на аэродром на берегу озера Поншатрен и сели в ожидавший их частный самолет с роскошными эмблемами королевского дома Халии.

Шона не понимала, что с ней не так, почему в его действиях и поступках она видит доказательства тому, что Малак… не обязательно хороший человек, но лучше, чем она себе представляла все эти годы, лежа без сна долгими ночами.

«Ты слишком жалостливая», – сказала она себе, но это не помогало.

И тем более ничего не изменило.

Оказавшись на борту частного самолета, который напомнил Шоне тот чрезмерно роскошный гостиничный номер, где пять лет назад она заварила эту кашу, Малак любезно проводил ее в одну из комнат и наблюдал своими темно-зелеными глазами, как она укладывает Майлза в кровать. Малак шагнул ближе, и Шона затаила дыхание, но все, что он сделал, – это встал у кровати и смотрел на спящего ребенка.

Своего сына, которого он никогда не видел.

Шона никогда не скучала по Малаку. Возможно, она и желала бы, чтобы все сложилось по-другому, но она никогда не скучала по нему. Не тратила время на мечты о счастливой семье, представляя Малака и Майлза, отца и сына, вместе. Это был еще один результат ее воспитания – она никогда не верила в счастливую семью, даже не была уверена, что верит в существование отцов. В ее свидетельстве о рождении в графе «Отец» был прочерк, и за восемнадцать лет, проведенные под опекой государства, она не встретила ни одного мужчину, заслуживавшего этого звания.

Было что-то особенное в том, как Малак смотрел на Майлза. А может быть, дело было в том, что они впервые втроем оказались в одном помещении – ее маленький мальчик и его родители.

У Шоны никогда не было такого опыта. Поэтому она не догадывалась, что именно об этом она и мечтала. Что именно этого она жаждала всем сердцем.

Когда она осмелилась поднять глаза, Малак обратил на нее свой непроницаемый темно-зеленый взгляд. И у нее возникло странное желание извиниться. Хотя она не понимала, за что.

Воздух между ними словно сгустился. То ли от избытка чувств, то ли от сожалений. О том, что потеряно время, что у маленького мальчика, который невинно спал между ними, отняли столько лет общения с отцом.

До этого момента Шона не понимала силу семьи, силу крови, пока не обнаружила, что тоскует по вещам, которых никогда не хотела.

– Малак… – Шона не знала, что хочет сказать.

– Мы немедленно взлетаем, – произнес Малак холодным и обвиняющим тоном. – А когда мы приземлимся, то окажемся в столице Халии. Полагаю, что для встречи с сыном это место не хуже любого другого.

Шона осталась в комнате, чувствуя себя разорванной на части. Не из-за того, что Малак забрал ее из привычной жизни. Дело было не в том, что он вообще появился и предъявил свои требования и нелепые претензии. И совсем не в том, что она не могла уснуть, хотя взгляд ее был стеклянный, когда она смотрела на гладкий потолок. Причиной было выражение лица Малака, когда он смотрел на Майлза.

Шона прожила всю свою жизнь, ни разу не любив другого человека. Так она и росла. Она полагалась на себя и никогда не верила, что любовь вообще существует. До появления Майлза.

Он появился на свет и раскрыл ее. Его рождение все изменило. Как будто всю жизнь она жила в маленьком темном домике с плотно задернутыми шторами на заколоченных окнах, а Майлз разбил их все и впустил солнце.

Шона знала, что выражает взгляд Малака. Она узнала его – взгляд, полный любви к собственному ребенку, которому нет равных. Это было похоже на сердечный приступ, который не убивает. На своего рода безумие. Все это она видела на его лице. И как бы горько ей ни было, она сомневалась, что сможет по-настоящему ненавидеть мужчину, который так любит ее ребенка. Так глубоко. Так искренне.

Шона еще не знала, что это для нее значит. Она не понимала, как ей жить дальше и преодолевать трудности – что бы ни случилось, – если у нее нет той мощной ненависти к Малаку, которая бурлила когда-то.

К тому моменту, когда они приземлились, а Майлз проснулся, все эти размышления и переживания ни к какому взвешенному решению Шону не привели. В результате, когда она выводила сына из самолета, то чувствовала себя уставшей после бессонной ночи и опустошенной. Сжимая ручку Майлза в своей руке, как у нее получалось, отвечая на волновавшие его вопросы, Шона выходила в новую жизнь.

Она никогда нигде не была. Родилась она в Новом Орлеане, там же ее бросили. Она думала, что и умрет в этом городе. Будучи очень практичной – она считала, что другое отношение к жизни приведет только к душевной боли и разбитому сердцу, – она давно перестала мечтать о том, чего у нее никогда не будет, и называла это качество лучшей чертой своего характера. Она гордилась тем, что никто не сможет причинить ей боль. Даже малейшую.

Она была непробиваемой.

Но в тот момент, когда они все вышли из самолета, все те мечты, о которых Шона старалась не думать, нахлынули на нее. К ней вернулись все те грезы, что роились у нее в голове, когда она ночами лежала без сна, свернувшись калачиком, чтобы не слышать звуков ужасного дома. Грезы о далеких странах и экзотических небесах. Грезы, которые поутру она упорно гнала от себя.

Шона никогда не видела такого неба, как то, что раскинулось перед ней, – необъятное и невероятно голубое и ослепительно-яркое. Такого неба она в жизни не видела. Здесь и воздух был другой, сухой, без влаги. Ландшафт, простиравшийся во все стороны, рифленый, как водная гладь, цвета обожженной глины, был пустыней. Вокруг не было ни болот, ни дамб, ни старых кривых кипарисов, покрытых испанским мхом, ни мутных рек, наполненных аллигаторами и тайнами.

Создавалось впечатление, будто находишься на другой планете.

Шона не понимала, что ей хочется – плакать или смеяться. Какие чувства ее обуревали и, казалось, готовы были вырваться наружу. Однако Майлз не страдал от эмоционального дискомфорта. Он попытался вырвать руку, и Шона отпустила его. И этот жест стал для нее предзнаменованием, предвестником беды, предчувствием. Ведь она и в самом деле отпускает его…

– Аккуратнее! – крикнула она Майлзу, но тот уже сбежал по трапу на асфальт.

«Как будто смотришь кошмар», – подумала Шона.

Все было как в замедленной съемке, казалось, что все предопределено – каждый шаг ее маленького мальчика был спланирован именно так. А все потому, что внизу его ждал Малак.

Майлз сломя голову мчался в будущее, которое Шона не могла предотвратить. Обратила внимание на то, что вокруг нет охраны, и догадалась, что каким-то образом Малак освободил всю полосу, чтобы не ошеломлять четырехлетнего ребенка. Его охранники, без сомнения, ждали его в маленьком ангаре, который был виден с одной стороны взлетной полосы.

Спускаясь с трапа, Шона размышляла о том, что слишком долго была одна. То ли из-за тяжелого пустынного воздуха, в котором трудно было дышать, то ли из-за неспособности мыслить здраво в сиянии халийского солнца, но она, как ни старалась, не смогла убедить себя в том, что сможет возненавидеть человека, который поставил на первое место чувства ее сына, хотя его об этом не просили.

Тронутая заботой Малака о сыне даже больше, чем ей хотелось признать, она наблюдала за Майлзом. Быстрый взгляд Малака, брошенный в ее сторону, потряс ее до глубины души. Она увидела, как он присел на корточки, чтобы быть на уровне Майлза, и раскрыл объятия собственному сыну.