Лигейя погладила мою щеку, и я потянулся к ней с такой мучительной страстью, что она это заметила и взяла меня за руку.

- Ты страдаешь, - сказала она.

- Прости, - вздохнул я. – Я все время думаю, что, может быть, мы вместе в последний раз.

- Может быть, - кивнула она. – Но тогда последнее воспоминание об этом не должно быть скорбным.

- Я не хотел, чтобы оно было таким. Но когда я думаю о будущем без тебя, то испытываю только скорбь.

- Ты слишком много думаешь о будущем. Ты забываешь, что все, что у нас действительно есть – это лишь настоящее.

Я снова вздохнул.

- Этого для меня недостаточно.

- Должно быть достаточно. Ты должен смириться с мыслью, что тебе придется улететь.

- Ты говоришь так, словно уже смирилась.

- Едва ли у нас есть выбор, Освик.

Я знал, что она права. Но не хотел принимать это.

- Я хочу бороться за то, что у нас есть, - сказал я. – И хотел бы, чтобы и ты боролась за это.

- Я борюсь за это, - она сжала мою руку. – А ты отворачиваешься.

- Я погружен в жалость к себе, да? Тогда как я должен наслаждаться моментом.

- Да, - сказала она очень тихо. Ее глаза блестели во мраке, и я понял, что причиняю ей боль.

Я поморщился и уставился в пол.

- Давай представим, - произнесла Лигейя тихим теплым голосом, по звуку которого я уже скучал. – Давай представим, что ты воспользуешься своими семейными связями, чтобы оставить службу миссионера и не понести наказание за это. Давай представим, что такое возможно.

Она помолчала, давая мне возможность обдумать, насколько невероятно то, что она сказала.

- Представим, что ты можешь остаться на Тромосе. И – почему бы и нет – представим даже, что ты сможешь прилетать на «Лигуриан» хотя бы раз в месяц.

Это было почти так же невероятно. Чтобы периодически оплачивать полеты на изолированную станцию на окраине системы, понадобились бы огромные деньги.

Картины, которые рисовало ее воображение, выглядели все более невероятными и нелепыми, хотя все, что она делала – облекала в слова ту надежду, за которую я отчаянно цеплялся.

- Я понимаю тебя, - устало сказал я.

- Я еще не все сказала, самое важное впереди. Ты представил все это?

- Да, - кивнул я.

- Хорошо. Так слушай. И все равно, все, что у нас будет – только настоящее. Будущего нет. Как думаешь, сколько еще я проживу на этой службе?

У меня перехватило дыхание. На этот вопрос я ответить не мог.

Обеими руками она сжала мою руку.

- Я должна жить сейчас. Жить только ради настоящего, - сказала она. – У меня нет такой роскоши как будущее.

Это был выбор. Она просила меня выбрать правильный путь. Она показывала мне путь вперед. Все, что мне нужно было делать – следовать ему.

Сейчас я знаю это. И хотя я продолжаю раздумывать над тем моментом из-за того, что случилось после него, я не могу понять, знал ли я это тогда. Я не помню. Я хочу вернуться к себе прежнему и спросить: ты знал? Знал?

И еще… я рад, что не могу это сделать.

Знал ли я, что делаю тогда, или нет, но я отказался следовать за ней.

- Жить лишь настоящим для меня недостаточно, - сказал я. – Я хотел бы, чтобы ты боролась за будущее. И верила, что мы достойны этой борьбы.

Она отпустила мою руку и разочарованно сжала кулаки.

- Чего ты хочешь, Освик? Чтобы мы с тобой стали еретиками? Только это удовлетворит тебя? Ты хочешь отбросить и настоящее и будущее?

- Мы не будем еретиками.

- Как, ради Трона, ты можешь утверждать это? Мы собираемся нарушить волю Императора! Особенно ты!

- Мы не знаем, какова Его воля.

Некоторое время она молчала.

- Ты окончательно забыл, кто ты есть? – спросила она наконец. Она говорила так тихо, что я едва слышал ее.

- Нет. Хотел бы я знать, в чем Его воля. Но я не знаю. И думаю, что было бы хуже притворяться, что знаю. Почему Его волей не может быть, чтобы мы с тобой были вместе? Иначе наша встреча не состоялась бы.

Лигейя встала.

- Ты даже не думаешь, о чем ты говоришь. Тогда я спросила тебя, насколько далеко зашли твои сомнения, и ты не ответил мне.

- Я сказал, что хотел бы знать, в чем состоит воля Императора. Я хочу быть тем, кто знает, - мои мысли снова вернулись к доку Гамма. – Как знает он.

- Кто?

- Космодесантник.

Она улыбнулась.

- Ты хотел бы поговорить с ним?

- Да.

Ее улыбка померкла.

- О, ты серьезно.

- Вполне. А Хьюзен не хочет выпустить его из стазиса.

- И у него есть на это основания. Мы должны ждать указаний.

- К тому времени, как на ваш запрос ответят, я уже давно должен буду улететь, - сказал я.

- Тогда то, что скажет космодесантник – если он вообще что-то скажет – не для тебя. Тебе уготована иная судьба.

- Это банальность, Лигейя.

- Нет. Это правда, - теперь она разозлилась. – Ты не можешь получить все желаемое здесь и сейчас.

- Я этого и не ожидаю.

- Неужели? Ты же хочешь, чтобы все было на твоих условиях.

Я встал, тоже разозлившись, потому что знал, что она права.

- Может и так, - сказал я. – Может быть, это и неправильно. Но что насчет тебя? У тебя вообще нет никаких условий? Ты бездумно принимаешь все, что с тобой происходит? О, смотрите, я потеряла другую руку. Ничего нельзя сделать, чему быть, того не миновать.

Лигейя с яростью посмотрела на меня.

- Убирайся, - сказала она.

Я должен был извиниться. Ради Трона, я должен был. Но вместо этого я просто вышел из ее каюты.

Еда на станции «Лигуриан» была не слишком аппетитной, хотя и имелась в достаточном количестве. Были и другие предметы снабжения, более важные для поддержания морального духа, чем физического существования. Одним из самых важных грузов любого корабля, доставлявшего снабжение на станцию, был амасек. Я прибыл на «Лигуриан» со своим запасом, зная, что захочу поделиться с Лигейей. Собственно, мы уже воспользовались этим запасом, хотя алкоголь сделал меня еще более мрачным и упрямым. Когда я покинул каюту Лигейи, то зашел в столовую и взял еще одну бутылку.

Я сделал несколько больших глотков прямо на ходу. Преисполненный страдания, убежденный в несправедливости галактики, я хотел, чтобы опьянение послужило мне оправданием пойти туда, куда я уже направлялся. Хотя я дал себе еще один шанс пересмотреть свою позицию. Сначала я пошел в часовню. Это было помещение рядом с мостиком, больше, чем требовалось для такого маленького экипажа, и единственное место на станции, имевшее украшения, даже позолоту с бронзой. Я подошел к алтарю, глядя в пустые глазницы крылатого черепа. Я был рад, что Хьюзен не слишком настаивал, чтобы я читал проповедь. Мне просто нечего было сказать.

Здесь мне не нашлось утешения.

Не нашел я его и в амасеке. Оставив бутылку рядом с алтарем, я ушел из часовни.

Я направился в док Гамма. Там сервиторы вытаскивали из прорезанного туннеля куски металла и сбрасывали их в мусоросборник. Другие продолжали работать над внешними частями обломка корабля, снимая с них слои металла. Я шел мимо них, обходя островки работы, где сервиторы методично резали огромные металлические кости корабля. Один раз я едва не столкнулся с гусеничным сервитором. Мгновение мы стояли лицом к лицу, и его пустые мертвые глаза смотрели прямо сквозь меня, прежде чем я отскочил с его пути. После этого я вошел в туннель, уверенно шагая, словно у меня было важное дело здесь.

Думаю, у меня действительно было там важное дело. Просто оно представлялось мне слишком расплывчато.

Перед отсеком со стазисным полем тоже были сервиторы. Один из них стоял неподвижно, подключив мехадендрит к пульту управления стазисным полем, который установил Мейсер, чтобы вовремя отреагировать, если состояние стазисного поля внезапно изменится. Еще один сервитор оттаскивал обломки. Я слышал, как поблизости работают другие сервиторы. Они не продолжали углублять туннель, пока экипаж спал, но укрепляли уже прорезанный.

Пройдя мимо неподвижного сервитора, я остановился у входа в отсек, перед самым стазисным полем. Я смотрел на космодесантника, на это неподвижное воплощение абсолютной веры. Он не мог говорить со мной, но я мог говорить с ним.

- Что ты знаешь о сомнениях? – спросил я ангела Императора. – Возможно, ты даже не знаешь, что они существуют. Я знаю истину Бога-Императора. Я верю в нее. Лигейя спросила, насколько глубоко зашли мои сомнения. Они зашли не настолько далеко, чтобы стать ересью. Я сомневаюсь в себе, а не в вере. Я верю в Имперское Кредо. Я…

Мне больно было смотреть на неподвижное лицо, застывшее в религиозном экстазе. Но я не отворачивался.

- Я… думаю, что верю, - произнес я еле слышным шепотом. Эти четыре слова ужаснули меня, едва сорвавшись с моих губ. Мое лицо горело от стыда. В то же время у меня мурашки бежали по коже от того, что я честно высказал столь ужасное сомнение.

Это мгновение прошло, и, глядя в неподвижное лицо ангела, я стал смеяться от облегчения. Высказавшись об одной лишь возможности, что я могу усомниться, я изгнал это сомнение. Нельзя было не верить, когда передо мной было доказательство истины Императора.

- Я верю, - сказал я, и в тот момент эти слова звучали для меня как истина. Легко изгнать сомнение, когда перед тобой чудо. – Но я не чувствую истину так, как должен. Как я могу проповедовать, когда не чувствую ее? Не буду ли я в таком случае как минимум лицемером?

Космодесантник отвечал лишь безмолвным экстазом.

- Это бессмысленные слова для тебя, не так ли? Ты не можешь сомневаться, когда являешься ангелом Императора. Ты – живое доказательство Его божественности. Для тебя нет такой вещи, как лицемерие.

Космодесантник смотрел на источник своего экстаза. Я проследил за его взглядом, но там была лишь пустота.

- Ты чувствуешь истину. Ты есть истина. Ты не научишь меня ей? Если я смог чувствовать то, что чувствуешь ты, я буду знать свой путь. Я приму свою судьбу…

Я замолчал, не в силах произнести ложь.

- Нет, - сказал я. – Мы оба знаем, что это не так. Это не то, для чего я был создан. И я не понимаю. Я не понимаю, как Имперское Кредо может быть истиной, но при этом чувствую, что это ложь.

Я почти ожидал, что неподвижный сервитор вдруг оживет и набросится на меня. Застывшее воплощение экстаза словно осуждало меня, и во мне поднялось негодование.

- Я не хотел такой судьбы. Я не просил о ней. Что хорошего в истине, если она приносит мне лишь боль? И если я улечу, что хорошего я сделаю, если буду ненавидеть каждое мгновение своего существования? Если я ненавижу свои обязанности, я принесу больше вреда, чем пользы, исполняя их. Будет лучше отпустить меня, - я помолчал. – Мы оба должны быть свободны.

Я выпрямился, пытаясь создать иллюзию, что я твердо намерен настоять на своем.

- Если ты не можешь научить меня, так не суди! – закричал я, указывая на космодесантника. Мой голос колебался вместе с моей уверенностью, я пытался не отводить взгляда от лица космодесантника, взиравшего, казалось, на нечто божественное. Но гнев мой по-прежнему был силен.

- Тебе легко не сомневаться. Ты вне времени, - я вздохнул. – Твое настоящее вечно, и сомнений в будущем просто не может быть.

Я выплюнул эту фразу с такой горечью, что, казалось, она может растворить камень. Я хотел указать на космодесантника и спросить Лигейю, не хочет ли она быть похожей на него, так держась за настоящее.

- Здесь не за что держаться! – закричал я, обращаясь к отсутствующей женщине и глухому космодесантнику. – Настоящее кончается, едва начавшись. Если нет будущего, то что толку в настоящем?

И снова никакого ответа, лишь этот обвиняющий самодовольный бесконечный экстаз.

Моя голова кружилась от злости и отвращения к себе.

- Сможет ли твоя радость выдержать испытание временем, - прошептал я. – Посмотрим, останешься ли ты столь же безупречным.

Свою боль и сомнения я проецировал на космодесантника. Я уже тогда знал, что делаю. Но боль, которую я чувствовал, была слишком сильна.

Я сделал то, что сделал, из-за боли. Галактика демонстрировала мне, насколько она несправедлива. Кто бы не возмутился? Я всего лишь человек.

Это не был худший выбор, который я сделал. Не был он и самым трудным. Возможно, он должен был бы стать самым трудным, но не стал им. И в действительности я не думаю, что вы бы сделали лучший выбор, если бы оказались на моем месте.

- Ты должен встретить испытание временем, - сказал я космодесантнику.

Я повернулся к пульту управления стазисным полем. Сначала он показался мне сложным, потому что я полный дилетант в том, что касается машин. На нем было много приборов, светившиеся на них руны ничего мне не говорили. Изучив немного громоздкое устройство, я пришел к выводу, что показания приборов не имеют особого значения. Они, вероятно, контролировали стабильность стазисного поля и подключение к источнику энергии. Два больших зонда-датчика с задней стороны пульта были подключены к кабелю, который открыли сервиторы, прорезав переборку у входа в отсек.

- Это неважно, и это, и это тоже, - прошептал я, глядя на порты для мехадендритов и несколько переключателей, которые, вероятно, должны были передавать команды сервиторам в случае необходимости. Самым важным, похоже, был тяжелый рычаг сбоку. Мейсер должен был использовать что-то, чтобы включить эту машину. И даже если ее включал не этот рычаг, он, несомненно, все равно был нужен для чего-то важного.

И то, для чего он был нужен, значило для меня очень много.

Я повернул его прежде, чем успел передумать.

Руны на приборах вспыхнули красным. Предупреждающе взвыли сирены. Сервитор дернулся, словно получив удар, вырвал мехадендрит из пульта, и пошел вперед, столкнувшись со стазисным полем. Он пытался идти дальше, но словно невидимая стена не пускала его, и сервитор бесцельно топтался на месте.