Нелл вернулась в Лондон. Вернон пришел к ней на следующий день после ее приезда. Она сразу же заметила происшедшую в нем перемену. Он выглядел усталым и возбужденным.
– Нелл, я собираюсь уехать из Бирмингема, – сразу же заявил Вернон.
– Что?!
– Подожди, я сейчас все тебе объясню.
Вернон заговорил быстро и взволнованно. Он рассказал ей об опере и добавил, что должен целиком посвятить себя музыке.
– Эта опера про тебя, Нелл. Это ты – принцесса в башне с длинными золотыми волосами, сверкающими на солнце… – Вернон подошел к фортепиано и начал играть, продолжая объяснения. – Здесь будут скрипки, здесь арфы, а этот мотив изображает драгоценности…
Нелл все это казалось бессмысленным набором звуков. Правда, она держала свое мнение при себе – возможно, в оркестре это будет звучать иначе. К тому же Нелл любила Вернона – а значит, все, что он делал, должно быть правильным.
– Это прекрасно, Вернон, – улыбаясь, сказала она.
– Тебе в самом деле понравилось, Нелл? О, дорогая, ты просто чудо! Ты все понимаешь! – Он подошел к ней и опустился на колени. – Я так люблю тебя!
Она погладила его темные волосы.
– Расскажи мне сюжет твоей оперы.
– Хочешь послушать? Ну, в башне живет принцесса с золотыми волосами, к которой со всего мира съезжаются короли и рыцари просить ее руки, но она слишком высокомерна, чтобы даже взглянуть на кого-то из них. И тут появляется парень, похожий на цыгана, в старой зеленой шляпе и со свирелью в руке. Он играет и поет о том, что у него самое большое королевство – весь мир – и самые лучшие драгоценности – капли росы. Все говорят, что он безумен, и гонят его прочь. Но ночью, лежа в постели, принцесса слышит, как он поет свою песню в саду замка.
В городе живет старый еврей-разносчик. Он предлагает парню золото и драгоценности, которые помогут ему завоевать принцессу, а тот смеется и спрашивает, что он должен дать ему взамен. Старик просит его зеленую шляпу и свирель, но цыган говорит, что никогда с ними не расстанется.
Каждую ночь стражник, похожий на цыгана, играет и поет в дворцовом саду: «Выйди ко мне, любовь моя!» – и каждую ночь принцесса не спит и слушает его. Живущий во дворце старый бард рассказывает о том, как сто лет назад один принц был очарован девушкой-цыганкой, ушел из замка, и с тех пор его больше никогда не видели. Однажды ночью принцесса встает и подходит к окну. Цыган просит ее оставить все наряды и драгоценности и выйти к нему в простом белом платье. Принцесса на всякий случай прячет в подол жемчужину, спускается вниз, и они уходят, освещенные луной. Но жемчужина слишком тяжела, а дорога трудная, и принцесса не поспевает за юношей. А он идет дальше, не зная, что она отстала…
Я скверно рассказываю, это конец первого акта, юноша уходит, а плачущая принцесса остается. Здесь три сцены – во дворце, на рыночной площади и в саду замка.
– А декорации не окажутся слишком дорогими? – спросила деловито Нелл.
– Не знаю – я об этом не думал. Наверно, это можно устроить. – Вернона раздражали столь прозаические детали. – Второй акт начинается на рыночной площади. Девушка с черными волосами чинит куклы. Цыган спрашивает, чем она занимается, и девушка отвечает, что ремонтирует детские игрушки – у нее самые лучшие в мире иголки и нитки. Юноша рассказывает ей о принцессе, о том, как он потерял ее снова, и говорит, что собирается отдать старому еврею-разносчику свирель и шляпу. Она уговаривает его не делать этого, но он отвечает, что должен так поступить…
Конечно, я просто рассказываю тебе сюжет, а не то, как он будет разделен, потому что я сам еще точно этого не знаю. Самое главное – у меня уже есть музыка: пустая и тяжеловесная музыка дворца, шумная, болтливая музыка рыночной площади, музыка принцессы, как в том стихотворении: «Журчащий поток в молчаливой долине», музыка девушки, чинящей куклы, наконец, музыка леса, таинственная и жутковатая, как наш бор в Эбботс-Пуиссантс… Думаю, здесь понадобятся специально настроенные инструменты… Но тебя вряд ли интересуют технические подробности.
Так на чем я остановился? Ах да, юноша возвращается во дворец могущественным королем, под звон мечей и в блеске драгоценностей. Принцесса в восторге – они собираются пожениться. Но юноша с каждым днем бледнеет и слабеет, а когда его спрашивают, что с ним, он отвечает: «Ничего».
– Как ты, когда был мальчиком в Эбботс-Пуиссантс, – улыбнулась Нелл.
– Разве я так говорил? Не помню. В ночь перед свадьбой юноша чувствует, что больше этого не вынесет. Тайком выскользнув из дворца, он отправляется на рыночную площадь, будит старого еврея и просит вернуть ему шляпу и свирель, соглашаясь отдать за них все, что у него есть. Старик смеется и бросает к его ногам разорванную шляпу и сломанную – свирель.
Сердце юноши разбито – ему кажется, что весь мир рухнул. Он идет к девушке, которая чинит куклы, и рассказывает ей о случившемся. Она велит ему лечь спать, и когда он просыпается утром, то видит рядом шляпу и свирель, починенные так искусно, что они кажутся новыми.
Девушка вынимает из своего шкафа точно такие же шляпу и свирель. Они вдвоем идут по лесу, и, когда восходит солнце, юноша смотрит на нее и вспоминает: «Сто лет назад я оставил дворец и трон ради любви к тебе». – «Да, – отвечает она, – но ты на всякий случай спрятал в куртку кусок золота, его блеск ослепил тебя, и мы потеряли друг друга. Теперь весь мир принадлежит нам – мы будет странствовать по нему, никогда не расставаясь».
Вернон умолк, с энтузиазмом глядя на Нелл.
– Какой прекрасный конец! Если я смогу воплотить в музыке то, что вижу и слышу… юноша и девушка в зеленых шляпах идут по лесу, играя на свирелях, освещенные восходящим солнцем…
Его лицо стало мечтательным и восторженным. Казалось, он забыл о присутствии Нелл.
Нелл не могла разобраться в своих чувствах. Она боялась нового Вернона – странного и одержимого. Он и раньше говорил с ней о музыке, но не с такой необузданной страстью. Нелл знала мнение Себастьяна Левина, который верил, что Вернон когда-нибудь добьется выдающихся успехов, но она вспомнила прочитанное ею о жизни гениальных музыкантов и внезапно пожелала всей душой, чтобы у Вернона не было этого чудесного дара. Ей хотелось, чтобы он стал таким, как прежде, – влюбленным мальчиком, мечтавшим вместе с ней о будущем счастье.
Нелл где-то читала, что все жены музыкантов были несчастными. Пусть лучше Вернон не будет великим композитором, а быстро заработает деньги и поселится с ней в Эбботс-Пуиссантс. Ей нужны были нормальная, повседневная жизнь, любовь и Вернон.
Нелл была уверена, что его одержимость опасна. Но она слишком любила Вернона, чтобы остужать его пыл, поэтому воскликнула, стараясь, чтобы в ее голосе звучали интерес и сочувствие:
– Какая необычная сказка! И ты помнишь ее с детства?
– Более или менее. Я думал о ней в то утро на реке в Кембридже, перед тем как увидел тебя стоящей под деревом. Как ты была прекрасна, дорогая! Ты всегда будешь такой, верно? Я бы не вынес, если бы ты изменилась… Господи, что за глупости я болтаю! А потом, после того чудесного вечера в Рейнлаф-парке, когда я сказал, что люблю тебя, вся музыка зазвучала у меня в голове. Только я никак не мог точно вспомнить всю историю. Но мне повезло. Я познакомился с племянницей сиделки, которая рассказала мне ее. Она тоже с детства знала эту сказку и помогла мне восполнить пробелы. Правда, удивительное совпадение?
– Кто такая эта племянница?
– О, она чудесная и умная женщина. Ее зовут Джейн Хардинг – она певица. Поет Электру, Брунгильду[18] и Изольду[19] в Новой английской оперной труппе, а в следующем году, возможно, будет выступать в «Ковент-Гардене». Я встретил ее на приеме у Себастьяна и хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Уверен, что она тебе очень понравится.
– Она молодая? Сколько ей лет?
– Думаю, около тридцати. Джейн производит двойственное впечатление – иногда она вызывает неприязнь, но заставляет чувствовать, что ты можешь чего-то добиться. Ко мне она была очень добра.
– Не сомневаюсь.
Почему она так сказала? Почему она испытывает непонятное предубеждение против Джейн Хардинг?
Вернон озадаченно посмотрел на нее:
– В чем дело, дорогая? Ты говоришь так странно.
– Не знаю. – Нелл попыталась улыбнуться. – У меня почему-то мурашки забегали по коже.
– Любопытно. – Вернон нахмурился. – Кто-то недавно говорил то же самое.
– Многие так говорят. – Нелл помолчала. – Я бы очень хотела познакомиться с твоей приятельницей, Вернон.
– Да, вам нужно познакомиться. Я много ей о тебе рассказывал.
– Лучше бы ты не откровенничал. Ведь мы обещали маме никому не говорить…
– Никому постороннему. Но Себастьяну и Джо все о нас известно.
– Это другое дело. Ты знаешь их всю жизнь.
– Да, конечно. Ты права – я поступил опрометчиво. Правда, я не говорил Джейн, что мы помолвлены, и даже не называл твоего имени. Ты не сердишься, дорогая?
– Конечно нет.
Но ее голос показался неестественным даже ей самой. Почему жизнь так сложна? Нелл боялась этой музыки. Вернон уже оставил хорошую работу. Что его заставило – музыка или Джейн Хардинг?
«Лучше бы я никогда не встречала Вернона и не влюблялась в него! – с отчаянием подумала Нелл. – Лучше бы я не любила его так сильно! Я боюсь…»
Это свершилось! Вернон сделал решительный шаг. Конечно, не обошлось без неприятных сцен. Дядя Сидни пришел в ярость, и, как был вынужден признать Вернон, не без оснований. Далее последовали слезы и упреки матери. Несколько раз Вернон едва не пошел на попятную, но каким-то образом ему удалось с собой совладать.
Все это время он испытывал странное ощущение одиночества. Нелл соглашалась с ним, потому что любила его, но Вернон чувствовал, что его решение огорчило и встревожило ее, возможно даже уменьшив веру в будущее. Себастьян считал этот шаг преждевременным, хотя держал свое мнение при себе, так как никогда никому не давал советов. Даже верная Джо испытывала сомнения. Она понимала всю серьезность ухода Вернона из бизнеса дяди и не настолько верила в его музыкальное будущее, чтобы это приветствовать.
До сих пор Вернону ни разу не хватало смелости решительно противостоять кому-либо. Когда все было кончено и Вернон поселился в самой дешевой лондонской квартире, какую мог себе позволить, он почувствовал, что справился с казавшимся непреодолимым препятствием. Только тогда он решился нанести второй визит Джейн.
Перед этим Вернон совсем по-мальчишески воображал себе их разговор:
«Я сделал то, что вы мне советовали».
«Отлично! Я знала, что у вас достаточно храбрости».
Он наказал себе держаться скромно, хотя понимал, что ее похвала окрылит его.
Однако действительность, как обычно, оказалась совсем иной. Когда Вернон с должной сдержанностью сообщил о своем подвиге, Джейн восприняла это как нечто вполне естественное, не усмотрев в его поступке ничего особенно героического.
– Должно быть, вам очень этого хотелось, иначе вы бы так не поступили.
Вернон был ошарашен и почти сердит. В присутствии Джейн он всегда испытывал неуютное чувство напряжения и не мог вести себя естественно. Ему хотелось многое ей сказать, но Вернон как будто не находил слов. А потом внезапно и вроде без всяких причин скованность исчезала, и он легко говорил ей все, что приходит в голову.
«Почему Джейн так меня смущает? – думал Вернон. – Ведь она держится достаточно естественно».
С их первой встречи он чувствовал тревогу и страх. Его возмущало влияние, которое оказывала на него Джейн, но ему приходилось признать, что это влияние было очень сильным.
Попытка установить дружеские отношения между ней и Нелл потерпела неудачу. Вернон чувствовал, что за внешней сердечностью, диктуемой правилами хорошего тона, было очень мало подлинных чувств.
Когда он спросил Нелл, что она думает о Джейн, та ответила:
– Она мне очень нравится. По-моему, Джейн – необычайно интересная личность.
Задать такой вопрос Джейн было куда труднее, но она сама помогла ему:
– Вам хочется знать, что я думаю о вашей Нелл? Она очень милая и хорошенькая.
– И вам кажется, что вы с ней подружитесь?
– Нет, разумеется. А почему мы должны подружиться?
Вернон не знал, что ответить.
– Дружба не похожа на равносторонний треугольник, – продолжала Джейн. – Если А любит В и С, значит, С и В – и так далее. У меня с вашей Нелл нет ничего общего. Бедняжка тоже ожидает, что жизнь будет волшебной сказкой, и больше всего боится обмануться в своих надеждах. Она – Спящая красавица, пробудившаяся в лесу. Любовь для нее нечто чудесное и прекрасное.
– А для вас это не так? – не удержался Вернон.
Ему очень хотелось это знать. Он так часто думал о пяти годах, которые она провела с Борисом Андровым.
На лице Джейн исчезло всякое выражение.
– Когда-нибудь я расскажу вам…
«Расскажите сейчас!» – едва не сорвалось с языка у Вернона. Но вместо этого он спросил:
– А что для вас означает жизнь?
Подумав, Джейн ответила:
– Трудное, опасное, но необычайно увлекательное приключение.
Наконец-то Вернон мог целиком отдать себя работе. Он начал полностью ценить блага свободы. Теперь его ничего не отвлекало и не раздражало. Весь поток энергии был направлен на творчество. Денег хватало, увы, только на то, чтобы сводить концы с концами. Эбботс-Пуиссантс все еще не был сдан в аренду…
Миновала осень и большая часть зимы. Вернон виделся с Нелл всего один-два раза в неделю, и эти встречи украдкой не приносили удовлетворения. Оба сознавали, что первые восторги позади. Нелл расспрашивала Вернона о том, как продвигается опера. Когда он рассчитывает ее закончить? Каковы шансы на ее постановку?
Вернон морщился, он еще не вникал в практические аспекты. Сейчас его интересовала только творческая сторона. Опера рождалась медленно, с многочисленными трудностями, возникающими из-за отсутствия у автора опыта и композиторской техники. Вернон говорил главным образом о ресурсах инструментов. Он часто консультировался с музыкантами, играющими в оркестрах. Нелл любила музыку и посещала много концертов, но она едва ли могла отличить гобой от кларнета и всегда считала, что валторна и английский рожок – одно и то же.
Количество знаний, необходимых для записи партитуры, приводило Нелл в панику, а от равнодушия Вернона к тому, как и когда опера будет поставлена, ей и вовсе становилось не по себе.
Вернон не понимал, насколько его неопределенные ответы пугают Нелл. Поэтому его удивило, когда она однажды воскликнула, чуть не плача:
– Не мучай меня, Вернон! Это так трудно вынести… Я должна иметь хоть какую-то ясность.
Он с изумлением посмотрел на нее:
– Успокойся, Нелл, все будет в порядке. Это только вопрос времени.
– Знаю, Вернон. Мне не следовало так говорить, но… – Она не окончила фразу.
– Мне будет гораздо труднее работать, дорогая, – сказал Вернон, – если я стану чувствовать, что ты несчастна.
– Нет-нет, я не несчастна. Я не хочу тебе мешать…
Но старая обида в глубине души вновь начинала поднимать голову. Вернон не понимал или не пытался понять, как ей тяжело. Возможно, он назвал бы ее переживания глупыми и тривиальными. В каком-то смысле они такими и были, но все вместе составляли всю ее жизнь. Вернон не имел представления о том, какое она все время ведет сражение, ни на минуту не расслабляясь. Если бы до него это дошло, если бы он подбодрил ее, показав, что сознает, в каком она трудном положении. Похоже, на это не приходилось рассчитывать.
Нелл овладело гнетущее ощущение одиночества. Мужчины все таковы – они ничего не понимают или не хотят понимать. Им кажется, что любовь решит все проблемы, но это не имеет ничего общего с действительностью. Нелл почти ненавидела Вернона. Он настоящий эгоист – поглощен только своей работой, не хочет видеть ее несчастной, потому что это мешает ему!
«Любая женщина меня бы поняла», – думала в отчаянии Нелл.
Повинуясь какому-то загадочному импульсу, она решила повидать Джейн Хардинг.
Джейн оказалась дома и если была удивлена при виде Нелл, то ничем этого не проявила. Некоторое время они беспечно болтали, но Нелл чувствовала, что Джейн наблюдает за ней и ждет, пока она заговорит о подлинной цели своего визита.
Нелл сама не знала, зачем она пришла сюда. Возможно, потому, что опасалась и не доверяла Джейн. Она чувствовала в Джейн врага и боялась, что этот враг обладает мудростью, в которой ей отказано. Весьма вероятно, что Джейн – дурная женщина, но она, безусловно, умна, и у нее есть чему поучиться.
Тщетно пытаясь унять дрожь в голосе, Нелл неуверенно спросила, считает ли Джейн, что музыка Вернона будет иметь успех, и как скоро это может произойти.
Она ощутила на себе взгляд холодных зеленых глаз Джейн.
– Становится трудновато?
– Да, понимаете…
Неожиданно для самой себя Нелл рассказала о своих затруднениях – об уловках, к которым приходилось прибегать в повседневной жизни, о – молчаливом давлении матери, даже упомянула, что есть некто богатый, добрый и все пони-мающий…
Как легко говорить подобные вещи женщине – даже такой, как Джейн, которая ничего об этом не знает! Женщина всегда все поймет – она не станет отмахиваться и говорить, что это мелочи.
Когда Нелл умолкла, Джейн сочувственно сказала:
– Конечно, вам нелегко. Когда вы познакомились с Верноном, то понятия не имели о его увлечении музыкой.
– Я не представляла себе, что это такое, – с горечью отозвалась Нелл.
– Полагаю, нет смысла возвращаться к тому, что вы себе представляли.
– Очевидно. – Тон Джейн начал раздражать Нелл. – Вы, конечно, считаете, что его музыка должна быть на первом месте, что он гений и что я должна с радостью принести любую жертву…
– Нет, – покачала головой Джейн. – Я не слишком разбираюсь в гениях. Некоторые люди рождаются с уверенностью, что они важнее всего остального, а некоторые – нет. Невозможно определить, кто прав. Для вас было бы лучше всего убедить Вернона бросить музыку, продать Эбботс-Пуиссантс и жить с вами на полученные деньги. Скажу откровенно: я знаю, что у вас нет ни единого шанса уговорить его отказаться от музыки. Эти вещи – гениальность, искусство, называйте их как хотите – гораздо сильнее вас. Вы окажетесь в положении короля Канута на морском берегу[20]. Отвратить Вернона от музыки вам не удастся.
– Что же мне делать? – беспомощно спросила Нелл.
– Ну, вы можете либо выйти замуж за богатого мужчину, о котором вы говорили, и быть с ним в меру счастливы, либо выйти за Вернона и быть крайне несчастной, если не считать кратких периодов блаженства.
Нелл посмотрела на нее:
– А как бы вы поступили?
– О, я бы вышла за Вернона и была бы несчастной, согласитесь, некоторые находят радость в печали.
Нелл встала, подошла к двери и остановилась, глядя на Джейн, которая откинулась на спинку кресла, куря сигарету и полузакрыв глаза. Она походила не то на кошку, не то на китайского идола. Нелл внезапно охватил бешеный гнев.
– Я ненавижу вас! – крикнула она. – Вы хотите отобрать у меня Вернона. Вы злая – я чувствую это!
– А вы ревнуете, – спокойно отозвалась Джейн.
– Значит, вы признаете, что у меня есть основания ревновать? Вернон не любит вас и никогда не полюбит, но вы хотите им завладеть!
Последовала напряженная пауза. Затем Джейн рассмеялась, не двинувшись с места. Нелл выбежала из квартиры, едва сознавая, что делает.
Себастьян часто навещал Джейн. Обычно он приходил после обеда, осведомившись по телефону, будет ли она дома. Оба находили удовольствие в обществе друг друга. Джейн рассказывала Себастьяну о работе над ролью Сольвейг, о том, как трудно справиться с этой музыкой, удовлетворив Радмаагера и, что самое главное, себя. В свою очередь Себастьян делился с Джейн своими амбициями, теперешними идеями и неопределенными планами на будущее.
Однажды вечером Себастьян заметил после долгой паузы:
– Не знаю почему, Джейн, но с тобой мне говорить легче, чем с кем бы то ни было.
– Ну, мы оба в каком-то смысле из одного теста, верно?
– Неужели?
– Думаю, что да. Не внешне, а по сути. Нам обоим нравится правда. Полагаю, мы оба видим вещи такими, какие они есть.
– А большинство людей – нет?
– Конечно. Например, Нелл Верекер. Она видит вещи такими, какими они ей кажутся, какими ей хочется, чтобы они были.
– Ты имеешь в виду, что она рабыня условностей?
– Да, но это палка о двух концах. Джо, к примеру, гордится тем, будто ей наплевать на условности, что ведет к такой же узости и предубежденности.
– Пожалуй, если ты против всего, что бы то ни было. Джо именно такая. Она бунтарь по натуре и не задумывается над тем, против чего протестует и к чему бунт приведет. Вот почему я в ее глазах безнадежен. Я преуспеваю – а она льнет к неудачникам. Я богат – и уверен, что она ничего не потеряет, а только выиграет, если выйдет за меня замуж. А быть евреем в наши дни не считается недостатком.
– Это даже модно, – рассмеялась Джейн.
– И все же меня не оставляет странное чувство, что я нравлюсь Джо.
– Возможно, так и есть. У нее просто неподходящий для тебя возраст, Себастьян. Тот швед на твоем приеме говорил истинную правду – быть разделенным во времени куда хуже, чем в пространстве. Ничто не отделяет тебя так безнадежно от другого человека, если ты не подходишь для него по возрасту. Можно быть созданными друг для друга, но родиться в неподходящем возрасте. По-твоему, это звучит нелепо? Полагаю, когда Джо будет лет тридцать пять, она может безумно в тебя влюбиться. Чтобы полюбить тебя, Себастьян, нужна женщина, а не девушка.
Себастьян смотрел на огонь. Был холодный февральский день, и в камине потрескивали дрова. Джейн ненавидела газовые печи.
– Ты никогда не задумывалась, Джейн, почему мы с тобой не влюбились друг в друга? Платоническая дружба – явление редкое, тем более что ты очень привлекательна. В тебе много от сирены, хотя ты сама этого не сознаешь.
– Возможно, в нормальных условиях у нас завязался бы роман.
– Разве мы не в нормальных условиях? Погоди, я знаю, что ты имеешь в виду, – что «линия уже занята».
– Да. Если бы ты не любил Джо…
– А если бы ты… – Он не договорил.
– Выходит, ты об этом знаешь? – спросила Джейн.
– Очевидно. Ты не в обиде, что я заикнулся об этом?
– Ни в малейшей степени. Если что-то существует, какая разница, говорить об этом или нет?
– Ты принадлежишь к тем людям, Джейн, которые уверены, что если достаточно чего-нибудь сильно хотеть, то это обязательно сбудется?
Джейн задумалась.
– Едва ли. Столько вещей происходит само собой, что не хватает времени на что-то надеяться. Когда с чем-то сталкиваешься, приходится выбирать, принимаешь ты это или отвергаешь. Это судьба. А сделав выбор, нужно следовать ему, не оглядываясь.
– Чувствуется дух греческой трагедии. Электра у тебя в крови, Джейн. – Он взял со стола книгу. – «Пер Гюнт»? Погружаешься в роль Сольвейг?
– Да. В этой опере главная героиня скорее она, а не Пер. Сольвейг удивительный персонаж. Она так спокойна и бесстрастна, но при этом уверена, что ее любовь к Перу – единственное, что существует на земле и на небе. Сольвейг знает, что нужна ему, хотя он никогда не говорит ей об этом. Пер покидает ее, а она умудряется обратить это в неопровержимое доказательство его любви. Музыка Радмаагера великолепна. «Благословен, кто сделал жизнь мою благословенной!» Показать, как любовь мужчины может превратить тебя в бесстрастную монахиню, трудно, но чудесно.
– Радмаагер тобой доволен?
– Иногда. Хотя вчера он ругал меня последними словами и тряс так, что у меня стучали зубы. Впрочем, он был прав – я пела как мелодраматичная барышня, увлеченная сценой. А здесь нужна сила воли, сдержанность – Сольвейг должна быть нежной и мягкой, но внутренне сильной. Как в тот день говорил Радмаагер – гладкий белый снег с четким рисунком на нем. – Джейн заговорила об опере Вернона: – Она уже почти закончена. Я хочу, чтобы он показал ее Радмаагеру.
– И он покажет?
– Думаю, да. А ты ее видел?
– Только частично.
– И что ты об этом думаешь?
– Сначала я хочу знать, что думаешь ты, Джейн. Твое суждение в области музыки значит никак не меньше моего.
– Там много превосходного материала, но Вернон еще не научился его обрабатывать. Ты согласен?
Себастьян кивнул:
– Полностью. Я уверен, что когда-нибудь Вернон совершит революцию в музыке. Увы, сейчас его ожидает тяжелое время. Ему придется посмотреть в лицо реальности – написанное им не будет пользоваться коммерческим спросом.
– Иными словами, постановку оперы не удастся осуществить?
– Вот именно.
– Но ты-то ведь смог бы ее поставить?
– Из дружбы?
– Разумеется.
Себастьян встал и начал ходить взад-вперед.
– По-моему, это неэтично, – неуверенно выговорил он наконец.
– К тому же тебе не хочется терять деньги.
– Совершенно верно.
– Тебе ведь ничего не стоит бросить на ветер некоторое их количество, даже не заметив убытка.
– Я всегда замечаю потерю денег. Это… ну, оскорбляет мою гордость.
Джейн кивнула:
– Понятно. А знаешь, я не думаю, что тебе так уж придется терять деньги.
– Джейн, дорогая…
– Не спорь, пока не выслушаешь меня до конца. Ты ведь собираешься осуществлять постановки для «высоколобых» в маленьком театре в Холборне, верно? Ну, поставь этим летом – скажем, в начале июля – «Принцессу в башне». Пусть она идет там недели две. Только ставь ее не как оперу (конечно, Вернону это говорить не нужно – хотя ты и не скажешь; ведь ты не идиот), а как зрелищное представление с музыкой. Необычные декорации, световые эффекты, русский балет и тому подобное. Найми хороших певцов, чтобы они выглядели попривлекательнее. И, отбросив скромность, я обещаю обеспечить тебе успех.
– В роли принцессы?
– Нет, девушки, которая чинит куклы. Этот персонаж приковывает к себе внимание. К тому же ее музыка – лучшее, что написал Вернон. Ты всегда говорил, Себастьян, что я хорошая актриса. Я тоже это знаю – а хорошая игра многое значит в опере. Я могу волновать зрителя. Опера Вернона нуждается в исправлениях с драматической точки зрения. Предоставь это мне. А что касается музыки, то тут предлагайте вы с Радмаагером – если только Вернон с вами согласится. С начинающими композиторами нелегко иметь дело. Ну, что скажешь?
Джейн склонилась вперед. Лицо Себастьяна стало бесстрастным, как бывало всегда, когда он что-то обдумывал. Он устремил на Джейн оценивающий взгляд, стараясь отбросить личное отношение. Себастьян верил в Джейн – в ее энергию, магнетизм, способность воплощать эмоции на сцене.
– Я подумаю, – сказал он наконец. – В твоем предложении что-то есть.
Джейн неожиданно рассмеялась:
– К тому же я обойдусь тебе весьма дешево.
– Надеюсь, – серьезно отозвался Себастьян. – Моим еврейским инстинктам следует хоть как-то потакать. Ты ведь навязываешь мне свой проект, Джейн, – не думай, что я этого не понимаю!