1

Уилдинга несколько озадачили последние слова Луэллина.

– Как любезно было с вашей стороны рассказать мне о своей жизни, – сказал он слегка смущенно. – Но поверьте, мною двигало не вульгарное любопытство.

– Я знаю. Вас действительно интересуют люди.

– А вы к тому же человек необычный. Я читал в ряде изданий о вашем жизненном пути. Но там были лишь фактические данные, которые меня не интересовали.

Луэллин рассеянно кивнул. Его мысли были еще в прошлом. Он вспомнил день, когда лифт поднял его на тридцать пятый этаж высотного здания. Приемную, высокую элегантную блондинку, которая его встретила, широкоплечего плотного молодого парня, которому она его передала, и, наконец, святая святых – внутренний офис магната. Из-за огромного полированного стола светлого дерева поднялся мужчина и протянул ему руку. Тяжелая челюсть, пронзительный взгляд маленьких голубых глаз. Тех самых, которые он увидел тогда в пустыне.

– Рад с вами познакомиться, мистер Нокс. Мне кажется, люди созрели, чтобы вернуться к Богу… Надо им помочь, но делать это нужно широко, масштабно… чтобы получить отдачу, ведь нам придется вложить в это дело средства… Я был на двух ваших проповедях… они произвели на меня большое впечатление… У вас это получается великолепно, каждое слово проникает в душу… это было грандиозно… грандиозно!

Бог и крупный бизнес. Действительно ли они несовместимы друг с другом? А так ли обязательно, чтобы они были совместимы? Если Бог наградил человека предприимчивостью, то почему бы не поставить ее на службу Ему?

У Луэллина не возникло ни сомнений, ни колебаний, ибо и эта комната, и этот человек были ему уже явлены, а значит, и этот путь уже предрешен. Вступил ли он на него искренне, с той наивной искренностью, такой же примитивной, как древний резной орнамент на купели? Или просто воспользовался выгодным деловым предложением, поняв, что на служении Богу можно заработать?

Луэллин не знал и даже не задавал себе таких вопросов. Это не входило в его миссию. Он был лишь покорным исполнителем Божьей воли.

Пятнадцать лет… От небольших собраний на свежем воздухе к выступлениям в лекториях, залах, на огромных стадионах.

Лица, масса неясных лиц. Уходящие вдаль ряды поднятых нетерпеливых, ждущих лиц…

А он? Что испытывал он?

Как всегда, холод, страх, пустоту, ожидание.

Но вот доктор Луэллин Нокс встает… и слова приходят сами собой, заполняют сознание, слетают с губ… Но не его собственные слова. Никогда. Однако триумф и упоение, когда он их произносит, достаются ему.

(Странно, что до сих пор он не осознавал, какая кроется в этом опасность.)

А потом – лесть женщин, искренность мужчин, полуобморочное состояние, жуткая тошнота, знаки внимания, подхалимство, истерия.

И он, вынужденный на все это реагировать, но уже не как доверенное лицо Бога, а как жалкий человек, ничтожнее всех тех, кто взирал на него с глупым обожанием. Все силы его покинули, не осталось ничего, что дает человеку право держаться с достоинством. Теперь он был больным, измученным существом, полным отчаяния, черного безысходного отчаяния.

«Бедный доктор Нокс, – говорили вокруг, – какой у него утомленный вид!»

Он был раньше физически крепким человеком, но все равно здоровья, чтобы выдержать эти пятнадцать лет, ему не хватило. Тошнота, головокружение, одышка, сердцебиение, обмороки, потеря сознания – все говорило о крайнем истощении организма.

В горном санатории он лежал пластом, глядя в окно на темный силуэт сосны на фоне неба. Иногда над ним склонялось круглое румяное лицо с серьезными глазами, напоминающими из-за толстых стекол очков глаза совы.

– Вам придется набраться терпения. Это долгое дело.

– Да, доктор?

– К счастью, у вас сильный организм, но вы его беспощадно перенапрягли. Пострадали сердце, легкие, все органы.

– Вы хотите сказать, что я умираю? – с едва заметным любопытством спросил Луэллин.

– Ни в коем случае. Мы поставим вас на ноги. Потребуется много времени, как я уже сказал, но вы уедете отсюда здоровым. Только… – Врач нерешительно умолк.

– Только – что?

– Вы должны понять, доктор Нокс, в будущем вам придется вести спокойную жизнь. Общественная деятельность исключается. Ваше сердце этого не выдержит. Никаких трибун, напряжения, речей.

– Но после того, как я отдохну…

– Нет, доктор Нокс, сколько бы вы ни отдыхали, мое заключение не изменится.

– Понимаю. – Луэллин так и думал. – Значит, полное истощение?

– Да. Именно так.

Истощение. Востребован Богом для Его целей. Но инструмент ведь человеческий, хрупкий, долго не прослужил. И не может быть больше полезен. Использован, отвергнут и выброшен.

Что же дальше?

Вот в чем вопрос. Что дальше? Кто он, Луэллин Нокс, в конце концов?

Ответ ему еще предстояло найти.

2

Его мысли прервал голос Уилдинга:

– Могу ли я спросить, каковы ваши дальнейшие планы?

– У меня нет никаких планов.

– В самом деле? Возможно, вы надеетесь вернуться…

– Возврата быть не может, – резковато прервал его Луэллин.

– В какой-нибудь иной форме?

– Нет. С этим должно быть покончено полностью.

– Вам прямо так и сказали?

– Более лаконично. Никакой общественной деятельности. Врачи на этом настаивали. Никаких трибун. То есть конец всему.

– А спокойный образ жизни? Я понимаю, что «образ жизни» – не ваш термин. Я имею в виду должность священника в какой-либо церкви?

– Я был евангелистом, сэр Ричард. А это разные вещи.

– Простите. Кажется, я понимаю. Вам предстоит начать совершенно новую жизнь.

– Частную жизнь обыкновенного человека.

– Вас это смущает и пугает?

Луэллин покачал головой:

– Нет. За недели, проведенные здесь, я понял, что избежал серьезной опасности.

– Опасности? Какой?

– Человеку нельзя доверять власть. Она растлевает его душу. Сколько бы еще я смог продержаться, не поддавшись этому пороку? Я подозреваю, что он уже затронул меня. В те минуты, когда я выступал перед огромными массами людей, разве не мелькала у меня самонадеянная мысль, что это я говорю с ними, я обращаюсь к ним с посланием, я знаю, что им можно делать и чего нельзя. Разве мне не казалось, что я уже не просто вестник Господень, а чуть ли не наместник Его на земле? Понимаете? Прямо визирь, вознесенный над другими людьми! Но Господь, – сказал он уже спокойнее, – милостиво избавил меня от позора.

– А то, что с вами произошло, не поколебало вашей веры?

Луэллин рассмеялся:

– Веры? Странное слово, на мой взгляд. Мы что, верим в солнце, луну, в стул, на котором сидим, в землю, по которой ходим? Если мы знаем, что они существуют, зачем нужна вера? И не считайте, пожалуйста, что я пережил трагедию. Ничего подобного. Я следовал и все еще следую назначенной мне дорогой. И мой приезд сюда, на остров, был вполне закономерен, как в свое время будет и отъезд.

– Вы считаете, что получаете… как вы это называете? Указание?

– Нет, ничего столь определенного. Но постепенно дальнейший ход событий станет не только желанием, но и неизбежным. В сознании все прояснится, и я буду знать, куда идти и чем заниматься.

– Так просто?

– Думаю, да. Это вопрос гармонии, если можно так выразиться. Неправильный ход событий – под неправильным я подразумеваю не что-то дурное, а ошибочное – даст о себе знать сразу. Это все равно что сбиться в танце или взять неверную ноту во время пения. – В памяти у него всплыло еще одно сравнение, и он добавил: – Будь я женщиной, я бы сказал, что это равносильно неправильно выполненной петле в вязанье.

– Кстати, о женщинах. Возможно ли, что вы вернетесь домой и разыщете свою первую любовь?

– Сентиментальный конец? Вряд ли. Кроме того, – он улыбнулся, – Кэрол давно уже замужем. У нее трое детей, а муж делает успешную карьеру, занимаясь продажей недвижимости. Мы с Кэрол не подходили друг другу. Это была юношеская любовь, которая не переросла в глубокое чувство.

– А других женщин за эти годы в вашей жизни не было?

– Слава богу, нет. Вот если бы я встретил ее…

Луэллин умолк, озадачив Уилдинга. Тот ведь не знал, чей образ возник перед внутренним взором Луэллина – крылья темных волос над нежными висками, трагичные глаза.

Луэллин был уверен, что когда-нибудь с ней встретится. Она должна быть столь же реальной, как стол в офисе и санаторий. Где-то она живет. Если бы он встретился с ней в тот период, когда служил Богу, он был бы вынужден от нее отказаться. Этого бы от него потребовали. Смог бы он это сделать? Он усомнился.

Его таинственной любовью была не Кэрол и не героини тех мимолетных увлечений, порожденных весной и обострением чувств молодого человека. Тогда от него жертв не требовалось. Сейчас же он свободен, и когда они встретятся… Луэллин не сомневался, что они встретятся. Но при каких обстоятельствах, где, когда – все это было неизвестно. Каменная церковная купель и языки пламени были единственной приметой. И все же Луэллин чувствовал, что близок к этой встрече, что она скоро произойдет.

Он вздрогнул, когда дверь между книжными шкафами внезапно открылась. Уилдинг оглянулся и от удивления привстал с кресла:

– Дорогая, я не ожидал…

На ней не было ни испанской шали, ни черного платья с высоким вырезом, а что-то прозрачное, летящее, розовато-лилового тона. И наверное, именно благодаря цвету Луэллину показалось, что она принесла с собой старомодный запах лаванды. Увидев его, она остановилась. Ее широко распахнутые, с нездоровым блеском глаза смотрели на него, совершенно ничего не выражая. Луэллину стало не по себе.

– Дорогая, как твоя голова? Лучше? Это доктор Нокс. Моя жена, – представил их друг другу Уилдинг.

Луэллин подошел, взял ее безжизненную руку и официальным тоном сказал:

– Рад с вами познакомиться, леди Уилдинг.

Широко раскрытые глаза ожили. В них промелькнуло едва заметное облегчение. Уилдинг пододвинул ей кресло, она села и быстро отрывисто заговорила:

– Значит, вы доктор Нокс? Я, разумеется, о вас читала. Странно, что вы оказались здесь, на острове. Интересно, что вас сюда привело? Иностранцы в эти края редко приезжают, правда, Ричард? – Она слегка повернула голову и снова все так же торопливо и бессвязно продолжала: – Я хочу сказать, что они не задерживаются на острове. Прибывают на пароходах и снова уплывают. Куда, интересно? Я часто над этим задумываюсь. Покупают фрукты, дурацкие куклы и соломенные шляпы, которые здесь делают, возвращаются на корабль, и он уходит. Куда они возвращаются? В Манчестер или Ливерпуль? Может, в Чичестер? И ходят в собор в плетеных соломенных шляпах. Забавно, правда? В жизни много забавного. Вот говорят: «Я не знаю, то ли уезжаю, то ли приезжаю». То же, бывало, говорила и моя старая няня. Но ведь так оно и есть, правда? Это же жизнь. Уезжаем мы или приезжаем? Я не знаю. – Она покачала головой и неожиданно рассмеялась, откинувшись на спинку кресла.

«Да она вот-вот потеряет сознание, – подумал Луэллин. – Осознает ли это Ричард?»

Он искоса бросил взгляд на Уилдинга и понял, что этот умудренный опытом человек ни о чем не подозревает. Он с любовью склонился над женой и озабоченно сказал:

– Дорогая, тебя лихорадит. Напрасно ты встала.

– Мне стало лучше… это от таблеток, которые я принимаю. Они снимают боль, но одурманивают. – Она неуверенно рассмеялась и откинула со лба прядь светлых блестящих волос. – Не беспокойся обо мне, Ричард. Предложи лучше доктору Ноксу чего-нибудь выпить.

– А тебе что дать? Может быть, немножко бренди? Тебе станет лучше.

Она поморщилась:

– Нет, только содовой с лимоном.

Уилдинг принес жене бокал, и она с улыбкой его взяла.

– Вот уж поистине, смерть от алкоголя тебе не грозит.

Улыбка застыла у нее на лице.

– Как знать? – пожала плечами она.

– Я знаю. Нокс, вам что предложить? Легкий напиток? Виски?

– Бренди с содовой, если можно.

Не отрывая взгляда от его бокала, леди Уилдинг вдруг сказала:

– Мы могли бы уехать. Уедем, Ричард?

– Оставим виллу? Остров?

– Да, об этом я и говорю.

Уилдинг налил себе виски и вернулся к ее креслу.

– Уедем, куда только захочешь, дорогая. Куда угодно, в любое время. Хоть сегодня, если пожелаешь.

Она глубоко вздохнула:

– Ты так добр ко мне. Но нет, я, конечно, не хочу отсюда уезжать. Да и ты не можешь оставить без присмотра поместье. Дела наконец пошли на лад.

– Да, но все это не имеет значения. Главное – это ты.

– Я могла бы уехать одна… ненадолго.

– Нет, уедем вместе. Я хочу, чтобы ты всегда чувствовала заботу, поддержку.

– Считаешь, что мне нужен страж? – Ею вдруг овладел безудержный смех, который она внезапно оборвала, зажав рот рукой.

– Я хочу, чтобы ты всегда знала, я – рядом.

– О… знаю… знаю…

– Уедем в Италию. Или в Англию, если хочешь. Ты, наверное, соскучилась по Англии.

– Нет, – сказала она. – Никуда мы не уедем. Останемся здесь. Везде, куда бы мы ни поехали, будет то же самое. Всегда то же самое. – Она обмякла в кресле, устремив перед собой угрюмый взгляд. Потом вдруг подняла голову и взглянула через плечо в обеспокоенное лицо Уилдинга. – Дорогой Ричард, ты изумительно ко мне относишься. Всегда так терпелив.

– До тех пор, пока ты это осознаешь, для меня не может быть ничего важнее тебя.

– Знаю… о, очень хорошо знаю.

– Я так надеялся, что на острове ты будешь счастлива, но – я, конечно, понимаю – здесь слишком мало развлечений.

– Ну вот доктор Нокс пришел.

Она повернулась к гостю и неожиданно задорно и весело улыбнулась. «Какой же веселой и очаровательной она могла бы быть, – подумал Луэллин, – и, наверное, была».

– А остров и вилла, – продолжала она, – это просто рай земной. Ты однажды так сказал, и я поверила. Действительно, здесь просто рай земной.

– Да.

– Но я не умею это ценить. Вы не думаете, доктор Нокс, – она вновь заговорила отрывочными фразами, – что надо обладать сильным характером, чтобы жить в раю? Как те благословенные старцы, которые сидели кругом под деревьями с золотыми венцами на головах, а потом полагали их перед стеклянным морем. Я всегда думала, что они, наверное, тяжелые, эти венцы. Может, поэтому Бог разрешил им их снять. Ведь трудно все время носить венец. Вот и у человека… может ведь быть слишком много всего, а? Я, пожалуй… – Она встала и покачнулась. – Пожалуй, пойду снова лягу. Ты, кажется, прав, Ричард, меня в самом деле лихорадит. Венец все-таки тяжело носить. Мне надо бы жить в другом месте, но только где, я не знаю. Если бы…

Она вдруг покачнулась и рухнула бы на пол, если бы Луэллин, который этого ожидал, не подхватил ее, передав потом Уилдингу.

– Ее надо уложить в постель, – решительно сказал он.

– Да, да. А потом позвоню врачу.

– Она выспится, и все пройдет.

Ричард Уилдинг посмотрел на него с сомнением.

– Давайте я вам помогу, – предложил Луэллин.

Вдвоем они пронесли его жену через дверь, в которую она вошла, по небольшому коридору к открытой двери спальни. Осторожно опустили на широкую деревянную кровать, украшенную резьбой, с балдахином из роскошной темной парчи. Уилдинг вышел в коридор и крикнул:

– Мария, Мария!

Луэллин быстро оглядел комнату, прошел через занавешенную нишу в ванную комнату, заглянул в зеркальный шкафчик и вернулся в спальню.

– Мария! – нетерпеливо снова крикнул Уилдинг.

Луэллин подошел к туалетному столику.

Минуту спустя вернулся Уилдинг. За ним шла невысокая темноволосая служанка. Она приблизилась к кровати и склонилась над лежавшей женщиной, издав какой-то возглас.

– Позаботьтесь о госпоже, – коротко бросил Уилдинг. – Я иду звонить врачу.

– В этом нет необходимости, сеньор. Завтра утром с ней все будет в порядке.

Уилдинг, покачав головой, неохотно покинул комнату.

Луэллин последовал за ним, но в дверях задержался и спросил:

– Где она это держит?

Служанка мгновение растерянно смотрела на него, хлопая глазами, потом ее взгляд невольно остановился на стене за его головой. Луэллин обернулся. Там висела небольшая картина, пейзаж в стиле Коро. Луэллин снял ее с гвоздя. За ней скрывался небольшой, старого образца стенной сейф, где женщины обычно хранили драгоценности, но который не уберег бы их от современных взломщиков. Ключ торчал в замке. Луэллин осторожно его повернул и заглянул внутрь. Кивнул и, обменявшись с Марией понимающими взглядами, снова закрыл.

Луэллин вышел из комнаты и присоединился к Уилдингу. Тот только что положил телефонную трубку:

– Доктора нет на месте. Принимает где-то роды, кажется.

– Я думаю, – осторожно подбирая слова, сказал Луэллин, – Мария знает, что надо делать. Она уже оказывала леди Уилдинг подобную помощь.

– Да… да… Наверное, вы правы. Она очень предана моей жене.

– Я это заметил.

– Ее любят все. Она внушает любовь… любовь и желание ее защитить. Здешний народ очень бережно относится к красоте, особенно если она в горе.

– И в то же время они намного реалистичнее, чем англосаксы.

– Возможно.

– Они не прячутся от реальности.

– А мы прячемся?

– Очень часто. Какая красивая комната у вашей жены. Знаете, что меня поразило в ней? Отсутствие аромата духов, который так любят женщины. Ощущается только запах лаванды и одеколона.

Ричард Уилдинг кивнул:

– Да. Ширли ассоциируется у меня с лавандой. Она напоминает о детстве. Я вспоминаю бельевой шкаф матери, благоухающий лавандой. Тонкие белые простыни и маленькие мешочки лаванды, которые она между ними клала. Чистый свежий аромат весны. Такие простые деревенские обычаи.

Он вздохнул и посмотрел на своего гостя. Луэллин устремил на него взгляд, значения которого Уилдинг не понимал.

– Мне пора идти, – сказал наконец Луэллин и протянул руку.