1

Не имел представления… Вопрос Уилдинга вернул Луэллина в прошлое. На много лет назад.

Вот он ребенок.

Чистый и свежий горный воздух. Холодная зима, жаркое сухое лето. Небольшая деревенька. Отец – высокий, сухопарый, почти суровый. Набожный, честный человек высокого интеллекта, несмотря на непритязательность жизни и занятия. Справедливый жесткий человек, который скупо проявляет свои чувства, как бы глубоки и искренни они ни были. Мать – темноволосая уроженка Уэльса, с певучим голосом, отчего ее самая обычная речь звучала как музыка… Иногда по вечерам она читала на валлийском языке поэму, которую ее отец сочинил много лет назад для айстедвуда, фестиваля валлийских музыкантов и поэтов. Дети понимали не все, лишь смутно догадываясь о значении слов, но музыка поэзии пробуждала в душе Луэллина какую-то необъяснимую тоску. Его мать не обладала таким интеллектом, как отец, но у нее была поразительная врожденная мудрость.

Ее темные глаза медленно скользили по лицам детей и задерживались на Луэллине, ее первенце. Они смотрели оценивающе, с сомнением, почти со страхом.

Их взгляд рождал у мальчика беспокойство. Он настороженно спрашивал: «Что, мама? Я в чем-то виноват?» А она улыбалась, нежно, тепло, и говорила: «Нет, сынок. Ты у меня хороший мальчик».

Ангус Нокс резко оборачивался и бросал взгляд сначала на жену, а потом на сына.

Это было счастливое детство обыкновенного мальчика. Без роскоши, во многом спартанского характера, со строгими родителями, суровой дисциплиной. С многочисленными домашними обязанностями, заботами о четверых младших детях, участием в жизни деревни. Благочестивый, но примитивный образ жизни. Луэллин сжился с ним и принимал его как должное.

Однако он хотел получить хорошее образование, и отец его в этом поддерживал. Как все шотландцы, он с уважением относился к учебе и мечтал для своего старшего сына о лучшей доле, чем участь простого землепашца.

«Я по возможности помогу тебе, Луэллин, но много сделать не смогу. Ты должен надеяться на свои силы».

Луэллин так и делал. Поощряемый учителем, решил учиться дальше и поступил в колледж. Во время каникул работал – обслуживал клиентов отелей, кемпингов, по вечерам работал посудомойщиком.

Вместе с отцом они обсуждали его будущее. Он собирался стать либо учителем, либо врачом. Конкретного призвания у него не было, но обе профессии казались ему подходящими. В конце концов он выбрал медицину.

Приходили ли ему на ум мысли о своем предназначении, особой миссии? Луэллин попытался вспомнить.

Что-то все-таки было… Оглядываясь назад с теперешних позиций, он понимал: что-то было. Но в то время он этого не осознавал. Больше всего это походило на страх. За фасадом обыденной жизни таился страх, ужас перед чем-то, чего он не понимал. Когда он оставался один, страх ощущался сильнее, и Луэллин еще активнее включался в жизнь деревни.

Как раз в это время он стал обращать внимание на Кэрол.

Он знал ее всю жизнь. Они вместе учились в школе. Она была на два года моложе, такая застенчивая, угловатая, с очень мягким характером девочка со скобкой на зубах. Родители их дружили, и Кэрол часто бывала в доме Ноксов.

На последнем курсе Луэллин приехал домой и увидел Кэрол другими глазами. Угловатость и скобка на зубах исчезли. Перед ним была хорошенькая кокетливая девушка, свидания с которой добивались все мальчики.

Девушки в жизни Луэллина занимали до сих пор очень незначительное место. Все его время поглощали учеба и работа. Чувства его еще дремали. Но теперь мужская суть вдруг проснулась. Он стал заботиться о своей внешности, тратил скудные средства на новые галстуки и коробки конфет для Кэрол. Его мать, как и все матери, заметив в сыне признаки возмужалости, лишь улыбалась и вздыхала. Настало время, когда ей предстояло отдать его другой женщине. О женитьбе думать, конечно, рано, но, если тому суждено случиться, Кэрол будет неплохим выбором. Из приличной семьи, хорошо воспитана, с мягким характером, здорова. Все лучше, чем какая-то чужая, незнакомая ей девушка из города. «Но недостаточно хороша для твоего сына», – шепнуло ей материнское сердце. Она улыбнулась – все матери с незапамятных времен испытывали те же чувства – и нерешительно поделилась новостью с Ангусом.

– Рановато еще, – сказал он. – Парню нужно определиться в жизни. Но может попасться кто-нибудь похуже. А Кэрол – хорошая девочка. Ума, правда, маловато.

Кэрол была хороша собой и пользовалась успехом, что ей очень льстило. Поклонники не давали ей проходу, но она не скрывала, что отдает предпочтение Луэллину. Иногда заводила серьезный разговор о его будущем. Ее немного смущала неопределенность Луэллина. Ей казалось, что у него недостаточно честолюбия. Но она не показывала озабоченности.

– Лу, у тебя, конечно, есть какие-то планы? Чем ты займешься после окончания учебы?

– Без работы не останусь. Возможностей много.

– А разве тебе не нужно уже сейчас готовиться к какой-то специальности?

– Нужно, если есть склонность к чему-то, а у меня ее нет.

– Но разве ты не хочешь продвинуться в жизни?

– Продвинуться куда? – с легкой насмешкой спросил он.

– Ну… куда-нибудь.

– Но жизнь – это определенный отрезок, Кэрол. От сих до сих. – Он провел на песке линию. – Рождение, рост, школа, приобретение профессии, женитьба, дети, дом, упорная работа, пенсия, старость, смерть. От одной границы до другой.

– Я совсем не то имею в виду, Лу, и ты это знаешь. Продвинуться – значит достичь успеха, признания, так, чтобы тобой все гордились.

– Да какое это имеет значение? – сказал он как-то неопределенно.

– Имеет!

– Важно, как ты проживешь жизнь, а не куда она тебя занесет.

– Глупости! Разве ты не хочешь добиться успеха?

– Не знаю. Вряд ли.

Кэрол вдруг куда-то отдалилась, и он остался один, совершенно один. Он весь сжался, ощутив страх. «Только не я, пусть кто-то другой», – произнес он почти вслух.

– Лу! Луэллин! – донесся до него далекий голос Кэрол. – Что с тобой? У тебя такой странный вид.

Луэллин пришел в себя, снова оказавшись рядом с Кэрол. Она смотрел на него в недоумении. Вид у нее был испуганный. Он вдруг ощутил прилив нежности к ней. Она спасла его, вызволила из того безжизненного пространства. Он взял ее руку.

– Какая ты милая! – Он притянул ее к себе, нежно, почти робко поцеловал.

Ее губы ответили ему.

«Вот сейчас я могу сказать ей… – мелькнула мысль, – что я ее люблю… и когда получу диплом, мы сможем обручиться. Попрошу ее подождать меня. С Кэрол я буду в безопасности».

Но слова так и остались невысказанными. Будто чья-то осязаемая рука сдавила ему грудь, не дав ничего сказать. Реальность ощущения его испугала. Он встал.

– Как-нибудь, Кэрол, как-нибудь в другой раз мы с тобой поговорим.

Она посмотрела на него и рассмеялась. Она не так уж жаждала его признаний, предпочитая, чтобы все оставалось по-прежнему. Она невинно наслаждалась своим девичьим триумфом, принимая ухаживания молодых людей. Когда-нибудь они с Луэллином поженятся. Она была уверена в нем, ощутив в его поцелуе волнение.

Ну а что касается отсутствия у него честолюбия, это на самом деле ее не очень беспокоило. Женщины ее отечества имеют власть над мужчинами. Именно женщины руководят карьерой мужчин, побуждая их к успеху. Руководят с помощью их главного оружия – детей. Ведь они с Луэллином захотят дать своим детям все лучшее. Это и будет для Луэллина стимулом двигаться вверх.

Луэллин возвращался домой в состоянии смятения. Какие странные ощущения он пережил. Вспоминая недавние лекции по психологии, он с опаской принялся анализировать свои переживания. Может быть, его организм сопротивляется сексу? Но почему? За ужином он смущенно поглядывал на мать, пытаясь решить, нет ли у него эдипова комплекса. Тем не менее перед возвращением в колледж он обратился именно к ней, чтобы развеять свои сомнения.

– Тебе, по-моему, нравится Кэрол? – спросил он неожиданно.

«Ну вот, – подумала она с болью в сердце, – и пришло это время». Но ответила спокойно:

– Она милая девушка. И отцу, и мне она нравится.

– На днях я хотел сказать ей…

– Что любишь ее?

– Да. Хотел попросить ее подождать меня.

– Если она любит тебя, сынок, то в обещаниях нет необходимости.

– Но я ничего не смог сказать, слова как-то не шли.

Она улыбнулась:

– Пусть тебя это не тревожит. Мужчины в таких случаях лишаются дара речи. И твой отец день за днем только сидел и смотрел на меня. Причем скорее с ненавистью, чем с любовью, не в состоянии ничего вымолвить, кроме «Как дела?» и «Какая прекрасная погода».

– Но со мной было что-то другое, – хмуро сказал Луэллин. – Будто чья-то рука отталкивала меня. Как будто мне запрещалось говорить.

Мать поняла всю остроту его тревоги.

– Может быть, Кэрол тебе все-таки не подходит, – осторожно сказала она и, чтобы предварить его возражения, торопливо добавила: – В молодости, когда бурлит кровь, определить это трудно. Но в тебе есть что-то… Может, твое истинное «я», которое знает, что тебе нужно, а что нет, спасает тебя таким образом от самого себя и вредных порывов.

– Что-то внутри… – Луэллин задумался. Потом в отчаянии взглянул на мать. – Я ничего о себе не знаю.

2

Вернувшись в колледж, он постарался заполнить все свое время работой и общением с друзьями. Страх исчез, и к Луэллину вернулась уверенность. Он читал глубокомысленные диссертации о проявлении сексуальности в юношеском возрасте и теперь уже вполне сносно разбирался в самом себе.

Колледж он окончил с отличием, и это тоже укрепило его уверенность в себе. Домой он возвратился с готовым планом относительно своего будущего. Он сделает предложение Кэрол, обсудит с ней возможности, которые открылись перед ним после получения диплома. Луэллин испытывал огромное облегчение оттого, что четко представлял, как будет складываться его дальнейшая жизнь. Подходящая работа, которую он будет добросовестно и со знанием дела выполнять, любимая девушка, с которой он создаст семью и заведет детей.

Вернувшись домой, он стал активно посещать все местные празднества. В толпе людей они с Кэрол всегда были вместе, и их уже воспринимали как жениха и невесту. Он почти никогда не бывал один, а по ночам крепко спал, и ему снилась Кэрол. Это были эротические сны, и он им радовался. Значит, у него все нормально, все как и должно быть.

В этой уверенности он и жил, пока однажды, к его удивлению, отец вдруг не спросил:

– Что с тобой происходит, сын?

– А что происходит?

– Ты сам не свой.

– Но у меня все в порядке. Я никогда себя так хорошо не чувствовал.

– Физически – возможно.

Луэллин удивленно уставился на отца. Сухопарый старик отрешенного вида с глубоко запавшими горящими глазами медленно кивнул:

– Иногда человеку необходимо побыть одному.

Он не сказал больше ничего, повернулся и ушел. Луэллин тут же почувствовал, как внутри нарастает прежний необъяснимый страх. Меньше всего он хотел быть один. Он не мог, не должен оставаться один.

Тремя днями позже он пришел к отцу и сказал:

– Я ухожу в горы. Один.

Ангус кивнул:

– Хорошо. – Его загадочный взгляд с пониманием остановился на сыне.

Луэллин подумал: «Это от него мне что-то передалось… только он знает, что именно, а я – пока нет».

3

В этих пустынных местах Луэллин провел почти три недели, и за это время с ним происходили странные вещи. С первых же дней одиночество показалось ему вполне терпимым. Теперь он удивлялся, почему так упорно с ним боролся.

Луэллин много размышлял о себе, своем будущем и о Кэрол. Все выглядело отчетливо и логично. И он не сразу понял, что смотрит на свою жизнь со стороны, как зритель, а не как ее участник. Это происходило потому, что, как бы ни казались понятны и логичны события его спланированной жизни, сама она не была реальностью. Он любил Кэрол, желал ее, но жениться он не станет. Его ждали другие дела. Какие, он пока не знал. Когда он полностью осознал этот факт, наступила следующая фаза, которую он мог бы определить как период пустоты, гулкой полной пустоты. Как будто от него осталась одна оболочка, а внутри – ничего. Но ушел и страх. Обретя пустоту, он избавился от страха.

В этот период он почти ничего не ел и не пил.

Порой, как ему казалось, он начинал бредить. Перед ним, будто мираж, возникали какие-то сцены, люди.

Раз или два он отчетливо увидел какое-то лицо. Женское лицо, которое его очень взволновало. Тонкого, красивого рисунка, с запавшими висками, темными, убранными назад волосами и глубокими, почти трагичными глазами. Позади нее он однажды увидел пламя, а другой раз неясные очертания церкви. И одновременно обнаружил, что лицо принадлежит девочке. Оба раза он почувствовал ее страдание. «Если бы только я мог помочь…» – подумал он, в то же время понимая, что помочь невозможно. Сама мысль об этом была абсурдна.

В следующий раз он увидел огромный офисный стол из светлого блестящего дерева, а за ним – мужчину с тяжелой челюстью и маленькими живыми голубыми глазами. Мужчина подался вперед, как бы говоря что-то и для большей убедительности размахивая небольшой линейкой.

А однажды ему представился угол какой-то комнаты в необычном ракурсе, окно, а за ним – припорошенная снегом сосна. Вдруг чье-то лицо загородило окно. Круглое румяное лицо мужчины в очках смотрело на него сверху вниз, но Луэллин не успел его разглядеть. Изображение растворилось и исчезло.

Луэллин считал, что все эти видения рождены его воображением. Они ничего не значили и ни о чем не говорили. Он никогда не видел ни этих лиц, ни этих сцен.

Видения вскоре прекратились. Пустота, которую он так остро ощущал, сократилась в размерах. Она как бы сжалась и обрела смысл и цель. Он больше не парил в ней, она сконцентрировалась у него внутри.

Что-то ему стало понятнее, и он приготовился ждать.

4

Пыльная буря налетела внезапно. Это был один из тех неожиданных ураганов, которые случаются в пустынях с гористым ландшафтом. С воем, будто живые, в воздухе носились и кружились вихри красной пыли. Буря кончилась так же внезапно, как началась.

Наступившая тишина казалась теперь еще ощутимее.

Все снаряжение Луэллина было сметено ветром. Палатка, хлопая и кружась, как бешеная унеслась по долине. У Луэллина не осталось ничего. Он оказался совершенно один в неожиданно затихшем, будто заново рожденном мире.

Он чувствовал, что то, чего он все время ждал, должно вскоре свершиться. Его вновь охватил страх, но не прежний, с которым он боролся. Теперь он с ним смирился, ибо пустота внутри его, прибранная, приукрашенная, готова была заполниться Божественной силой. И теперь ему было страшно лишь потому, что он смиренно осознавал всю свою ничтожность.

Луэллину было трудно объяснить Уилдингу, что произошло потом.

– Понимаете, для этого просто нет слов. Но мне совершенно ясно, что это было. Это было принятие Бога. Это похоже на то, как если бы слепой, теоретически знавший о существовании солнца, чувствовавший тепло светила на своих руках, открыл вдруг глаза и увидел его.

Если раньше я верил в Бога, то теперь я его ощутил. Это было прямое личное восприятие, совершенно не поддающееся описанию. И очень страшное для человека. Я тогда понял, почему Бог, соприкасаясь с человеком, вынужден облекать себя в его телесную оболочку.

После этого события, которое длилось несколько секунд, я отправился домой. Возвращение заняло два или три дня. Я был очень истощен и слаб, когда добрался до дому.

Луэллин помолчал.

– Мою мать ужасно встревожило мое состояние. Она не могла понять, что со мной произошло. Отец, кажется, догадывался. По крайней мере, понимал, какое испытание я пережил. Я рассказал матери, какие странные необъяснимые видения мне являлись. А она вспомнила, что такое бывало и в семье отца. Видения посещали его бабушку и одну из сестер.

Отдых и пища через несколько дней вернули мне силы. Когда люди заговаривали со мной о будущем, я отмалчивался. Знал, что мое будущее предопределено, и мне оставалось только принять это как должное. Но чем мне предстояло заняться, я еще не знал.

Неделю спустя недалеко от нас было организовано большое молитвенное собрание. Наподобие тех, которые устраивает секта «возрожденцев». Мать решила пойти, отец тоже, хотя и не очень охотно. Я пошел с ними.

Луэллин взглянул на Уилдинга и улыбнулся:

– Вас бы такое собрание не заинтересовало. Топорное, отдающее мелодрамой мероприятие. Меня оно не тронуло, я был разочарован. Несколько человек поднялись для свидетельства. И тут я получил команду. Это было совершенно очевидно. Ошибки быть не могло. Я встал. Помню, как ко мне повернулись лица людей. Я не знал, о чем буду говорить. Не думал… не излагал свои взгляды. Все слова уже были у меня в голове. Иногда мне приходилось говорить быстрее, чтобы успеть их произнести, не забыть. Не могу описать, на что это было похоже. Если я скажу, что это походило на пламя и мед, вы, наверное, не поймете. Пламя меня жгло, но в то же время я ощущал сладость меда, сладость повиновения. Как страшно и как одновременно прекрасно быть вестником Господним.

– Так же ужасно, как армия со знаменами, – тихо заметил Уилдинг.

– Да, псалмист знал, о чем говорил.

– А что было потом?

Луэллин развел руками:

– Изнеможение, полнейшее изнеможение. Я, кажется, проговорил минут сорок. Когда я вернулся домой и сел у огня, меня била дрожь. Я так обессилел, что не мог ни рукой шевельнуть, ни слова вымолвить. Мать поняла мое состояние. «Это как у моего отца после айстедвуда», – сказала она. Она накормила меня горячим супом, согрела постель бутылками с горячей водой.

– Сказалась ваша наследственность, конечно, – заметил Уилдинг. – По шотландской линии – склонность к мистицизму, а по валлийской – поэтичность и голос. Вы очень ярко описали всю картину – страх, крушение планов, опустошенность и неожиданное ощущение силы, а потом изнеможение. – Он немного помолчал, а потом попросил: – Но продолжайте свой рассказ, пожалуйста.

– Осталось добавить немного. На следующий день я пошел к Кэрол. Сказал ей, что врачом не стану, а буду, скорее всего, проповедником. Объяснил, что надеялся жениться на ней, но теперь с этой надеждой придется расстаться. Она не поняла и возразила: «Но ведь врач может делать не меньше добра, чем проповедник». Я ответил, что речь идет не о том, чтобы делать добро, а о том, что я получил наказ, который должен выполнить. Она сочла абсурдным то, что я не могу жениться, поскольку я не римский католик. А я ей сказал: «Весь целиком и все, что у меня есть, принадлежит Богу». Но ей, бедняжке, было это, конечно, не понять. Она и слов-то таких никогда не слышала. Я вернулся домой, рассказал все матери, попросил ее быть поласковее с Кэрол, умолял понять меня. А она и говорит: «Я-то понимаю. У тебя не остается ничего, что бы ты мог дать женщине». Она не выдержала и заплакала: «Я чувствовала, всегда чувствовала: в тебе что-то есть. Ты был не похож на других. Но для жен и матерей это очень тяжело. Если бы я отдала тебя другой женщине, это было бы естественно. У тебя появились бы дети, и я могла бы их нянчить. А так я потеряю тебя навсегда».

Я заверил ее, что это не так, но мы оба знали, что, по существу, это было правдой. С человеческими обязательствами должно быть покончено.

Уилдинг беспокойно заерзал в кресле:

– Простите, но я не могу одобрить такой образ жизни. Человеческая любовь, сострадание, служение людям…

– Но я говорю не об образе жизни! А о человеке, который был отмечен Богом, который значит несколько больше, чем его собратья, и в то же время меньше. Он никогда не должен забывать, насколько он ничтожнее их.

– Я что-то не понимаю вас.

– Опасность в том, что можно забыть об этом, – тихо, почти про себя, сказал Луэллин. – Но тут Господь проявил ко мне милость. Я был вовремя спасен.