Селия провела в Париже год. Ей там очень нравилось. Ей нравились другие девочки, хотя все они казались ненастоящими. Мейзи Пейн уехала вскоре после приезда Селии. Ее лучшей подругой стала Бесси Уэст из соседней комнаты. Бесси, которая любила поговорить, нашла в лице Селии благодарную слушательницу. Кроме того, их объединяла страсть к яблокам. Впиваясь в очередной наливной бочок, Бесси заводила бесконечную историю о своих приключениях, а Селия внимала.
– Ты мне нравишься, Селия, – сказала однажды Бесси. – Ты не такая дура, как остальные.
– Почему?
– Их интересуют только мужчины и прочие вещи. Мейбл и Памела, например, порядочно действуют мне на нервы. Каждый раз, когда я беру скрипку и иду на урок, они хихикают и фыркают, будто у нас любовь со старым Францем. Я тоже не прочь поговорить о мальчишках, но при чем здесь учителя музыки?
У Селии была еще одна подруга – Сибил Суитон – высокая девятнадцатилетняя девушка с красивыми карими глазами и гривой каштановых волос. Бесси за глаза называла ее «тупица».
Сибил была очень дружелюбна и очень глупа. Чтобы она поняла, ей приходилось все объяснять по два раза. Уроки музыки были для Сибил как тяжкий крест, потому что она с трудом читала ноты и у нее не было слуха. Селии случалось по часу просиживать с ней за инструментом, терпеливо повторяя:
– Нет же, Сибил, третьим пальцем левой руки ты должна взять ре-диез. А вот теперь – ре. О, Сибил! Неужели ты не слышишь?
Но Сибил не слышала. Ее родители хотели, чтобы она научилась играть на фортепьяно «как все люди», и она старалась изо всех сил, мучая себя и свою преподавательницу. Мадам Ле Брю, которая приходила в пансион, была маленькой седой женщиной с когтями вместо пальцев. Она садилась так близко к ученице, что правая рука той бывала скована в движениях. Мадам Ле Брю обычно приносила с собой большой талмуд дуэтов. Она и ученица попеременно играли солирующую партию и аккомпанемент. Когда солисткой была мадам, она увлекалась и не сразу замечала, аккомпанемент опережает ее или отстает на несколько тактов. А заметив, восклицала:
– Mais qu’est-ce que vous jouez là, ma petite? C’est affreux – c’est tout ce qu’il y a de plus affreux![20]
Тем не менее Селия любила уроки музыки. Она полюбила их еще сильнее, когда перешла к месье Кохтеру. Месье Кохтер занимался только с самыми способными из девочек, и Селия была его лучшей ученицей. Схватив ее руку, он безжалостно растягивал ей пальцы и в восторге кричал:
– Вы только посмотрите на эту кисть! Какая гибкость! Это определенно рука пианистки. Природа в отношении вас не поскупилась, мадемуазель Селия. Теперь посмотрим, чем вы сможете ей помочь.
Месье Кохтер сам был превосходным пианистом. По его словам, два раза в году он ездил в Лондон с концертами. Его любимыми композиторами были Шопен, Бетховен и Брамс. Селии он никогда ничего не навязывал, только предлагал, и она сама выбирала, что будет учить. Заразившись энтузиазмом от месье Кохтера, Селия с удовольствием играла по шесть часов в день и не чувствовала усталости. Она любила фортепьяно. Оно всегда было ее другом.
Вокалом Селия занималась с месье Баре, бывшим оперным певцом. У Селии было высокое чистое сопрано.
– У вас прекрасные верхние ноты, – сказал месье Баре. – Лучшего нельзя и желать. Нижние ноты слишком слабые, но неплохие. Но над средними нотами вам придется потрудиться.
Он взял в руки рулетку.
– Теперь проверим диафрагму. Вдохните – задержите дыхание – резко выдохните. Отлично, отлично. Дыхание настоящей певицы.
Потом он вручил ей карандаш.
– Поместите карандаш между зубами, в углу рта. Пойте так, чтобы он не упал. Только не говорите, что это невозможно.
В общем, месье Баре остался доволен.
– Но ваш французский меня озадачивает. Это не обычный французский с английским акцентом – Боже, как я от него настрадался! Клянусь, это акцент méridional[21]. Где вы изучали язык?
Селия сказала.
– Ах вот оно что… Говорите, ваша горничная была родом с юга Франции? Тогда понятно. Ничего, скоро мы исправим ваше произношение.
Селия много и добросовестно работала. Месье Баре находил, что она делает успехи, но иногда бранил ее за неумение вжиться в образ.
– Вы, англичане, думаете, что, когда поешь, нужно как можно шире открывать рот и вопить во все легкие. Ничего подобного! Вы же не мальчик-хорист, вы поете хабанеру Кармен, и к тому же в неверной тональности. Запомните: перепутать тональность – это последнее дело. Этим вы наносите оскорбление композитору. Я хочу, чтобы вы выучили что-нибудь для меццо. Ну да ладно, вы – Кармен, у вас во рту не карандаш, а роза. Вы поете песню и соблазняете молодого человека. Боже, что вы делаете? Почему у вас такое деревянное лицо?
Урок закончился слезами.
– Ладно, я вижу, вам не подходит эта песня, – смилостивился месье Баре. – Вы будете исполнять «Иерусалим» Гуно или «Аллилуйя». А к Кармен мы вернемся когда-нибудь потом.
Музыка занимала почти все время пансионерок. Кроме музыки, был еще час французского утром. Для Селии, которая бегло и правильно говорила по-французски, этот час был пыткой. Если другие девочки допускали в диктанте две-три ошибки, то она – двадцать пять или тридцать. Несмотря на бесчисленное множество французских книг, прочитанных ею, Селия не имела ни малейшего понятия о правописании. И писала она гораздо медленнее других.
Мадам удивлялась:
– Но это же невозможно – не-воз-можно! – делать столько ошибок. Неужели вы не знаете, что такое причастие прошедшего времени, Селия?
Увы, именно этого Селия и не знала.
Два раза в неделю они с Сибил ходили на живопись и рисование. Селия терпеть не могла изобразительные искусства. Она с трудом отрывалась от фортепьяно, чтобы идти на урок.
Ох, этот несчастный букетик фиалок в стакане воды!
– Тени, Селия, сначала покажите тени.
Селия не видела никаких теней. В лучшем случае она могла, подсмотрев в работу Сибил, изобразить у себя на листе нечто похожее.
– Как ты различаешь эти дурацкие тени, Сибил? Я вижу только цветы.
Сибил не особенно блистала талантом, но в рисовании прозвище «тупица» было скорее применимо к Селии. Она всей душой ненавидела эту бессмысленную возню с копированием цветов на бумаге – будто цветы лишали тайны, которая и делала их такими красивыми. Цветы должны расти в лесу или в поле или просто стоять в вазе.
– Сибил, зачем рисовать то, что уже есть? – спросила она однажды по дороге в пансион.
– Чего-чего? – не поняла Сибил.
– Я не знаю, как объяснить… Зачем делать вещи, которые похожи на другие вещи? По-моему, это пустая трата времени. Если ты хочешь нарисовать цветок, придумай его и нарисуй.
– Ты имеешь в виду, надо рисовать из головы?
– Вроде того, но не совсем. Если ты придумаешь цветок и нарисуешь его, это все равно будет не настоящий цветок, а только рисунок.
– Но, Селия, картины, которые рисуют настоящие художники, очень красивы.
– Да, конечно… Но… Ты в этом уверена?
– Селия! – воскликнула Сибил, ужаснувшись услышанной ереси.
Разве только вчера их не водили в Лувр посмотреть на картины старых мастеров?
Селия сама почувствовала, что это кощунство. Все вокруг благоговели перед Искусством.
– Наверное, я вчера за завтраком выпила слишком много шоколада, поэтому мне показалось там скучно. Эти святые – все на одно лицо.
– Селия, ты должна любить живопись. Ты ведь любишь музыку?
– Музыка – это совсем другое. Она сама по себе. Это не то что срисовывать кошку. Ты берешь инструмент – скрипку, фортепьяно, виолончель – и создаешь мелодию. Тебе не нужно заботиться о том, чтобы она была похожа на живую кошку.
– Ну, знаешь ли, – заявила Сибил, – музыка, по-моему, это просто масса жутких шумов. И когда я беру фальшивые ноты, мне кажется, что они звучат лучше, чем нефальшивые.
Селия с отчаянием взглянула на подругу.
– Не может быть, чтобы ты не слышала этого, Сибил.
– Глядя, как ты рисуешь те фиалки, я сомневалась, что ты видишь.
– Вообще, ты права, Сибил, – согласилась Селия после минутного размышления. – Я не умею видеть. Поэтому и пишу неграмотно. И я не знаю, что на что похоже.
– И луж ты не замечаешь, – поддержала Сибил, – идешь прямо по воде.
– Но разве это важно? Кроме правописания, конечно. Разве важно, как вещь выглядит? Важно ощущение, которое она тебе дает.
– ??
– Возьмем, к примеру, розу. – Селия кивком указала на цветочницу, мимо которой они проходили. – Какая разница, сколько у нее лепестков, какой они формы? Главное – бархатистость и аромат.
– Нельзя нарисовать розу, если ты не знаешь, какой она формы.
– Сибил, что ты за тупица, в конце концов! Я же тебе говорила, что мне нет дела до рисования. Я не люблю розы на бумаге. Я люблю, когда они живые.
Они остановились возле цветочницы и за несколько су купили охапку полузавядших бордовых роз.
– Нюхай, – скомандовала Селия, сунув розы в нос Сибил. – Чувствуешь? Чувствуешь такую сладкую боль вот здесь?
– Да ты просто объелась яблок.
– Нет, не объелась. Не надо понимать все так буквально. Согласись, у них божественный запах.
– Ну да, приятный. Но почему я должна чувствовать от него боль?
– Однажды мы с мамой собрались заняться ботаникой, – вздохнув, сказала Селия. – Мы стали читать учебник, но потом выкинули его. Изучать классы, строение растений, тычинки, пестики – какой ужас! Будто раздеваешь их догола. Это неприлично.
– Знаешь, Селия, в монастыре монашки принимают ванну в сорочках. Мне рассказывала двоюродная сестра.
– Правда? Почему?
– У них считается неприличным видеть свое собственное тело.
– А-а… – Селия задумалась. – Как же они намыливаются? Может, так и ходят грязными? Не очень-то помоешься, когда на тебе сорочка.
Девочек водили в оперу, в «Комеди Франсез», а зимой они катались на коньках в ледовом дворце. Селия с удовольствием посещала все эти места, но смыслом ее жизни оставалась музыка. Она написала маме, что хочет заниматься музыкой профессионально.
В конце семестра мисс Скофилд устраивала прием, на котором выступали девочки, достигшие наибольших успехов в пении и игре на музыкальных инструментах. Селия должна была и петь, и играть. Первое прошло хорошо, но, сев за рояль, она вдруг занервничала и из-за этого позорно спотыкалась всю первую часть Патетической сонаты Бетховена.
Мириам приехала забрать Селию. Хотя она не была в восторге от намерений дочери, но сначала хотела узнать, что говорят ее учителя. Селии не было, когда они беседовали с месье Кохтером.
– Буду с вами откровенным, мадам, – сразу заявил месье Кохтер. – У вашей дочери есть способности и чувство к музыке. Она самая талантливая из моих учеников. Но мне кажется, она не обладает необходимым темпераментом.
– Вы имеете в виду – темпераментом для публичных выступлений?
– Совершенно верно, мадам. Артист должен уметь подчинить себе публику, заставить ее себя слушать. И внимание публики является для него стимулом. Но мадемуазель Селия лучше всего играет, когда играет для себя, за закрытой дверью.
– Вы не могли бы повторить моей дочери все то, что сейчас сказали мне, месье Кохтер?
– Если вы этого желаете, мадам.
Селия была жестоко разочарована. Оставалась последняя надежда на пение.
– Хотя это и не совсем то, чего мне хочется.
– Ты меньше любишь петь, чем играть на фортепьяно?
– Да.
– Наверное, поэтому ты не волнуешься, когда поешь.
– Может быть. Голос кажется мне чем-то посторонним, отдельным от меня. Это совсем не похоже на то, что ты делаешь своими пальцами на фортепьяно. Понимаешь, мама?
Состоялся серьезный разговор с месье Баре.
– Мадемуазель Селия очень музыкальна, и у нее есть голос, хотя ему недостает выразительности. Это голос мальчика, а не женщины. Впрочем, выразительность придет со временем. А голос сам по себе чудесный – чистый, ровный, и дыхания у нее хватает. Конечно, она может стать певицей. Но только не оперной, а камерной, для оперы ее голос недостаточно силен.
Уже в Англии Селия сказала:
– Я сразу решила, что если не смогу петь в опере, то мне вообще не стоит петь. Ведь ты же не хотела, чтобы я становилась певицей, правда, мама?
– Нет, – призналась Мириам.
– Но, если бы мне очень-очень захотелось, ты бы позволила? Ты позволила бы мне сделать все, чего бы мне ни захотелось?
– Ну уж нет, не все.
– Но почти?
Мириам улыбнулась:
– Я хочу только, чтобы ты была счастлива, детка.
– Я всегда буду счастлива, – с большой уверенностью сказала Селия.
Осенью Селия написала маме о своем желании стать медицинской сестрой – как Бесси. В последнее время она была очень увлечена Бесси и часто упоминала о ней в письмах.
Мириам не ответила ничего определенного, но в конце семестра сообщила, что врачи рекомендуют ей провести зиму за границей. Она собиралась в Египет, и Селия должна была сопровождать ее.
Когда Селия приехала в Англию, сборы были в полном разгаре. Все происходило в доме бабушки, которая, кстати, не одобряла затею с Египтом. Селия слышала, как она говорит кузине Лотти, приглашенной в тот день на обед:
– Не понимаю я Мириам. С чего это ей взбрело в голову мчаться в Египет? Ведь это самое дорогое место из всех, куда только можно поехать. В этом вся Мириам – о деньгах она и не думает. И потом, в Египте они в последний раз были с Джоном. Поразительная бесчувственность!
Мама вела себя вызывающе, словно нарочно хотела досадить бабушке. Она купила Селии три вечерних платья.
– Но это абсурдно, Мириам! Девочка еще не выезжает, – возмущалась бабушка.
– Ничего страшного, она начнет выезжать в Египте. Мы все равно не можем себе позволить сезон в Лондоне.
– Но ей только шестнадцать.
– Почти семнадцать. Моя мать вышла замуж, когда ей и семнадцати не было.
– Неужели ты хочешь, чтобы она вышла замуж до семнадцати лет?
– Нет, конечно. Но я хочу, чтобы она весело и интересно проводила время, как все девушки ее возраста.
Вечерние платья были просто прелесть, пусть и подчеркивали лишний раз отсутствие «фигуры». Вожделенная полнота, выпирающая из полосатой блузки, увы, так и осталась несбывшейся мечтой. Никогда еще Селия не испытывала такого горького разочарования. Ведь она так хотела иметь «грудь»! Бедная Селия! Зачем она не родилась двадцатью годами позже, когда в моду вошла стройность и ее фигура почиталась бы идеальной? Тогда она была бы одной из немногих счастливиц, которым не нужно изнурять себя диетами и физическими упражнениями для похудания. А так – в корсаж вечерних платьев пришлось подкладывать вату.
Селия мечтала о черном бархатном платье, но мама сказала, что ей еще рано носить такие вещи. Она купила ей платье из белой тафты, потом – светло-зеленое в клетку с множеством маленьких ленточек и бледно-розовое атласное с розовым бутоном на плече.
Покопавшись в своем гардеробе, бабушка извлекла со дна одного из ящиков отрез перламутровой парчи и высказала предложение отдать его в руки Бедняжки мисс Беннет. Мама сумела тактично переубедить ее, сказав, что создание модного вечернего платья станет для бабушкиной швеи слишком обременительным делом. Перламутровую парчу отдали еще куда-то. Затем Селию отвели к парикмахеру, где она получила несколько уроков укладки волос. Соорудить прическу на голове Селии оказалось довольно непросто, так как у нее были густые волосы длиной ниже талии.
Приготовления к отъезду так захватили Селию, что она едва ли замечала, что мама чувствует себя гораздо лучше, чем обычно, и не похожа на больную, которая нуждается в курортном лечении.
Но от внимания бабушки ничего не ускользало.
– Подумать только, – говорила она. – Мириам просто помешалась на этой идее.
Минуло много лет, прежде чем Селия догадалась, чего ради мама затеяла поездку в Египет. Ее собственная юность прошла безрадостно, и она страстно желала, чтобы дочь успела сполна насладиться своей молодой жизнью. Это представлялось невозможным в сельской глуши, где почти не было молодых людей возраста Селии. Значит, Египет, где остались их с Джоном старые друзья. Чтобы добыть необходимые средства, Мириам без раздумий продала некоторые из немногих принадлежащих ей акций: у Селии не должно быть ни единого повода для зависти другим – более состоятельным – девушкам.
Несколько лет спустя Мириам призналась, что тогда ее пугала привязанность Селии к Бесси Уэст.
– Я знала девушек, которые увлекались подругами и не хотели потом встречаться с молодыми людьми, а это ненормально.
– Бесси? – удивилась Селия. – Что ты, мама! Я никогда не увлекалась Бесси.
– Теперь-то я знаю. Но тогда я испугалась – эта бредовая идея стать медицинской сестрой. Я хотела, чтобы ты развлекалась, веселилась и наслаждалась своей молодостью.
– Ну… что я и делала.