А нервный срыв Родни – его причиной была смерть Лесли.

В Корнуолле он слушал чаек, не проявляя интереса к жизни и спокойно улыбаясь…

Презрительный мальчишеский голос Тони: «Ты что, вообще об отце ничего не знаешь?»

Она не знала. Она совсем ничего не знала! Потому что она решительно не хотела знать.

Лесли, глядящая в окно и объясняющая, почему она решила завести еще ребенка от Шерстона.

Родни, который тоже глядел в окно и говорил: «Лесли ничего не делает наполовину…»

Что они видели, эти двое, когда они там стояли? Видела ли Лесли яблони и анемоны в своем саду? Видел ли Родни теннисный корт и пруд с золотыми рыбками? Или они видели луга и смутные очертания деревьев на склонах Эшелдауна…

Бедный Родни, бедный усталый Родни…

Родни с его дразнящей улыбкой, Родни, который говорил: «Бедняжка Джоан…» – и всегда был добрым, любящим, никогда ее не подводил.

Ну, она была ему хорошей женой, разве нет?

Она всегда ставила на первое место его интересы…

Подожди – а так ли это?

Родни, глядящий на нее умоляющими глазами… печальными глазами. Всегда печальными глазами.

Родни, который говорил: «Откуда я мог знать, что мне это так противно?» – серьезно смотрел на нее и спрашивал: «Откуда ты знаешь, что я буду счастлив?»

Родни, молящий о жизни, о которой он мечтал, жизни фермера.

Родни, в базарный день стоявший в своем кабинете у окна и смотревший на коров.

Родни, объясняющий Лесли Шерстон про молочные породы.

Родни, сказавший Эверил: «Человек, который не занимается тем, чем он хочет заниматься, живет только наполовину».

Вот что она, Джоан, сделала…

Она лихорадочно пыталась защититься от этого нового открытия.

Она хотела как лучше! Надо быть практичным! Надо думать о детях. Дело не в ней.

Но возмущение утихло.

Разве дело не в ней?

Может, суть в том, что она сама не хотела жить на ферме? Она хотела, чтобы ее дети имели все самое лучшее, но что было самым лучшим? Разве Родни не вправе был решать, что должны иметь его дети?

Разве не отец должен выбирать, какой жизнью жить его детям, в то время как мать создает для них уют и преданно следует за мужем?

На ферме, говорил Родни, детям хорошо.

Тони там наверняка понравилось бы.

Родни позаботился, чтобы Тони не мешали жить так, как он захочет.

«У меня не слишком хорошо получается, – говорил Родни, – заставлять людей что-то делать».

А она, Джоан, не постеснялась его заставить…

Но я же люблю Родни, подумала она с болью. Я люблю Родни. Так было не потому, что я его не любила…

И внезапно она осознала, что именно потому ее поступок нельзя простить.

Она любила Родни, но тем не менее совершила это.

Если бы она его ненавидела, ее можно было бы понять.

Если бы она была к нему безразлична, это не имело бы большого значения.

Но она любила его и, тем не менее, лишила его права самому строить свою жизнь.

И поэтому, потому что она беспринципно воспользовалась своим женским оружием – ребенком в колыбели, ребенком, который был внутри нее, – она отняла у него нечто такое, что он никогда не смог обрести. Она отняла у него частично его право называться мужчиной.

Потому что по мягкости характера он не оказал ей сопротивления и не подчинил ее себе, пожертвовав своим мужским достоинством…

Родни… Родни, думала она.

И еще она подумала, что не сможет ему этого вернуть… не сможет возместить… не сможет сделать ничего…

Но я люблю его – я правда его люблю…

И я люблю Эверил, Тони и Барбару…

Я всегда их любила…

(Но недостаточно, недостаточно – вот в чем суть.)

Родни – Родни, подумала она, неужели ничего не изменишь? Неужели я ничего не могу сказать?

С тобою нас весна разъединила…

Да, думала она, как много прошло времени… с той весны, с той самой весны, когда мы впервые полюбили друг друга…

Я оставалась той, кем была – Бланш права, – я осталась девочкой, которая окончила школу Сент-Энн. Легко живущей, лениво думающей, довольной собой, боящейся всего, что могло бы причинить боль…

Мне не хватает мужества…

Что же я могу сделать? – думала она. Что я могу сделать?

И ей пришло в голову: я могу пойти к нему. Я могу сказать: «Извини. Прости меня…»

Да, я могу это сказать… Я могу сказать: «Прости меня. Я не знала. Я просто не знала…»

Джоан встала. Ноги подгибались. Они были как будто чужими.

Она шла медленно и с болью – как старуха.

Шаг – еще шаг – одной ногой – потом другой…

Родни, думала она, Родни…

Какой же она чувствовала себя больной, какой слабой.

Это был долгий путь – очень долгий.

Из гостиницы навстречу ей выбежал индиец, лицо его расплывалось в улыбке. Он махал руками и бурно жестикулировал:

– Хорошая новость, госпожа, хорошая новость!

Она непонимающе посмотрела на него.

– Видите? Поезд пришел! Поезд на станции! Сегодня вечером вы уедете на поезде.

Поезд? Поезд, который увезет ее к Родни.

(«Прости меня, Родни… Прости меня…»)

Она услышала, что смеется – дико, неестественно, индиец уставился на нее, и она взяла себя в руки.

– Поезд, – сказала она, – пришел как раз вовремя…