Джоан постепенно приходила в себя…

Она чувствовала себя совершенно разбитой и больной…

И слабой, слабой, как ребенок.

Но она была спасена. Гостиница на месте. Теперь, оправившись немного, она могла встать и дойти до нее.

Но пока она еще спокойно полежит и все обдумает. Все тщательно обдумает – больше не притворяясь.

В конце концов Бог не оставил ее…

У нее больше не было этого ужасного ощущения одиночества…

Но я должна думать, сказала она себе. Я должна думать. Я должна во всем разобраться. Именно поэтому я здесь – чтобы во всем разобраться…

Ей надо было раз и навсегда понять, кто же такая Джоан Скюдамор…

Именно для этого она пришла сюда, в пустыню. В этом ослепительном свете она увидит, кем она была. Увидит правду, на которую ей не хотелось смотреть, но которую на самом деле она всегда знала.

Вчера был какой-то ключ. Может, с этого лучше и начать.

Потому что именно тогда ее в первый раз охватила паника?

Она читала стихи – вот с чего все началось.

С тобою нас весна разъединила.

Это было то самое, что заставило ее подумать о Родни, и она сказала: «Но ведь сейчас ноябрь…»

Совсем так же, как Родни в тот вечер: «Но ведь на дворе октябрь…»

В тот вечер, когда он сидел на склоне в Эшелдауне с Лесли Шерстон, – они сидели и молчали, отодвинувшись друг от друга чуть ли не на полтора метра. Даже друзья так не сидят, подумала тогда она.

Но теперь она знала – и тогда могла бы понять, – почему они сидели на таком расстоянии.

Они не смели сесть ближе…

Родни – и Лесли Шерстон…

Не Мирна Рэндольф – Мирна Рэндольф пустышка. Она нарочно пестовала этот миф о Мирне Рэндольф, потому что знала, что за этим ничего нет. Использовала Мирну Рэндольф как завесу, чтобы прикрыть правду.

И отчасти – будь же на этот раз честной сама с собой, Джоан, – отчасти потому, что ей легче было принять Мирну Рэндольф, чем Лесли Шерстон.

Признать, что Родни увлекся Мирной Рэндольф, красивой и чувственной, перед внешностью которой мог устоять только святой, – это меньше задевало ее гордость.

Но Лесли Шерстон – Лесли, которая не была красива, молода, одевалась непонятно во что. Лесли с усталым лицом и смешной, кособокой улыбкой. Признать, что Родни мог любить Лесли – любить ее так страстно, что даже не позволял себе подойти к ней ближе чем на четыре фута, – было выше ее сил.

Отчаянное стремление, боль неудовлетворенного желания – такая сила страсти, которую сама она никогда не знала…

Все это связывало их в тот день на Эшелдауне, и Джоан почувствовала – потому и убежала так быстро и так стыдливо, ни на секунду не признавшись себе в том, что она на самом деле видела…

Родни и Лесли, молча сидящие там и даже не смотрящие друг на друга – потому что не осмеливались сделать это.

Лесли, которая так отчаянно любила Родни, что захотела быть похороненной в городе, где он жил…

Родни, который смотрел на мраморную плиту, говоря: «До идиотизма глупо думать, что Лесли Шерстон лежит под этим холодным куском мрамора». И падающий бутон рододендрона, этот алый всплеск.

«Кровь сердца, – сказал он. – Кровь сердца».

А позже:

«Я устал, Джоан. – И потом так странно: – Мы не можем все быть храбрыми…»

Он думал о Лесли, когда говорил это. О Лесли и о ее мужестве.

«Мужество – это еще не все…»