Бегством Джона Габриэля и Изабеллы Чартерис из Сент-Лу заканчивается первая часть моей истории. Понимаю: история больше их, чем моя, ведь, с тех пор как они уехали, я не могу припомнить никаких происшествий. Так, какие-то бессвязные обрывки…

Прежде я никогда не интересовался политической жизнью в Сент-Лу. Политика была для меня лишь фоном, на котором двигались главные герои драмы. Однако та история должна была иметь далеко идущие политические последствия.

Имей Джон Габриэль хоть каплю политического сознания, он не совершил бы свой безумный поступок. Его устрашила бы перспектива поражения его партии. Его поступок действительно привел к поражению партии. Возмущение жителей округа было столь велико, что, не откажись он добровольно от только что завоеванного места, его бы заставили отказаться. Этот поступок в значительной степени дискредитировал всю Консервативную партию в глазах избирателей. Человек, воспитанный в старых традициях и обладающий честью, не остался бы равнодушен к таким последствиям. А Джона Габриэля, по-моему, они нисколько не смутили. Задеть его могла лишь собственная карьера, а ее он сознательно перечеркнул своими действиями. Именно так он и относился к последствиям. Он был со мной вполне откровенен, когда заявлял: его жизнь может сломать только женщина. Однако тогда он и представить не мог, кем окажется та женщина!

В силу своего характера и воспитания он не мог понять, какое потрясение и ужас пережили люди, подобные леди Трессильян и миссис Бигэм Чартерис. Леди Трессильян с молоком матери впитала убеждение: быть членом парламента – почетный долг, отдаваемый мужчиной его родине. Именно так относился к своему посту ее отец.

Подобные взгляды Габриэлю были совершенно чужды – можно сказать, они были ему несвойственны. Он смотрел на дело по-иному: Консервативная партия с ним потерпела неудачу. Они поставили не на ту карту – и проиграли. Если бы все шло как надо, обе стороны остались бы вполне довольны друг другом. Но… всегда существует один шанс из тысячи – и выпал именно такой шанс.

Странно, но такой же точки зрения придерживалась и вдовствующая леди Сент-Лу.

Она высказалась о произошедшем один-единственный раз – в гостиной «Полнорт-Хаус», наедине со мной и Терезой.

– С нас, – заявила она, – нельзя снять нашей части вины. Мы видели, что он за птица. Мы выдвинули постороннего, не принадлежавшего к нашим кругам, без каких-либо убеждений, без корней, лишенного подлинной целостности. Мы прекрасно понимали, что перед нами – авантюрист, и ничего больше. Мы приняли его, потому что он обладал качествами, которые привлекали массы, хороший послужной список, обаяние… Мы были готовы позволить ему использовать нас, потому что сами собирались его использовать. Мы оправдывали себя тем, что должны идти в ногу со временем. Но, если традиции консерваторов действительно существуют, а не являются пустым звуком, если они имеют какое-то значение, Консервативная партия и должна жить в соответствии со своими традициями… Пусть наши представители в парламенте и не хватают, как говорится, звезд с неба, они должны быть людьми искренними, радеющими за страну, готовыми принять на себя ответственность за тех, кем они руководят… Консерваторы не стыдятся и не смущаются оттого, что принадлежат к правящему классу, поскольку они принимают не только привилегии, но и обязанности правящего класса.

Я словно слышал голос умирающего режима. Я придерживался иных взглядов, но ее точку зрения я уважал. В то время зарождались новые идеи, новая жизнь, для старых взглядов не оставалось места, но леди Сент-Лу, достойнейшая представительница старого, стояла на своем. Такие, как она, не меняют своих убеждений до самой смерти.

Об Изабелле она не упоминала. Однако ясно было, что внучка ранила ее в самое сердце. Старая леди твердо придерживалась той точки зрения, что Изабелла предала свой класс. Леди Сент-Лу была бескомпромиссной поборницей суровой дисциплины. Джона Габриэля еще можно было извинить. Для него, безродного, закон не писан. Но Изабелла! Она предала своих.

По-другому об Изабелле говорила леди Трессильян. Говорила она со мной. Думаю, потому, что больше ни с кем не могла поделиться, а еще, видимо, потому, что ей казалось: из-за того, что я инвалид, я не в счет. Ее материнское отношение ко мне нисколько не изменилось, она все так же опекала меня, жалела за беспомощность. Думаю, ей доставляло удовольствие говорить со мной так, как если бы я и правда был ее сыном.

– Аделаида, – жаловалась она, – неприступна как скала, Мод вскидывает голову и немедленно уходит гулять с собаками.

Леди Трессильян не с кем было облегчить свою сентиментальную душу. Обсуждать свои семейные дела с Терезой она не решалась. Со мной дело обстояло по-другому. Она любила Изабеллу, любила всем сердцем и ни на минуту не переставала думать о ней. Поступок девушки ужаснул и озадачил леди Трессильян.

– Это так не похоже на нее… Совершенно не похоже, Хью! Тот человек словно бы околдовал ее. Я всегда считала его весьма опасным… А она? Она ведь была так счастлива – они с Рупертом, казалось, были созданы друг для друга. Не могу понять. Они ведь были счастливы – на самом деле! А вы как считаете?

Я отвечал, видя дело с несколько иной точки зрения: да, по-моему, они были счастливы. Я хотел добавить: «Но иногда одного счастья недостаточно», но боялся, что леди Трессильян меня не поймет…

– Не могу отделаться от мысли, что тот ужасный человек, должно быть, увлек ее, каким-то образом загипнотизировал! Адди не согласна. По ее мнению, Изабелла не способна сделать что-либо под давлением. Я не знаю, просто не знаю…

По-моему, леди Сент-Лу была права.

– Как вы думаете, они поженились? – спросила леди Трессильян. – И где они, по-вашему, сейчас?

Я поинтересовался, сообщила ли Изабелла им что-нибудь о себе.

– Нет. Ни слова, кроме того письма, что она оставила. Оно было адресовано Адди… Изабелла написала: она не ждет, что Адди когда-нибудь ее простит, и, возможно, Адди права. И еще она писала: «Нет смысла просить прощения за ту боль, которую вам причиню. Если бы я чувствовала свою вину, я бы не сделала того, что делаю. Возможно, Руперт меня поймет, но, скорее всего, нет. Я всегда буду любить всех вас, даже если мы с вами больше никогда не увидимся». – Леди Трессильян подняла на меня глаза, полные слез. – Бедный мальчик… Бедный, милый Руперт… мы все так любили его.

– Он, наверное, очень тяжело воспринял известие о бегстве Изабеллы?

После побега я не видел Руперта Сент-Лу. Он уехал на следующий же день. Не знаю, куда он поехал и что делал… Спустя неделю он вернулся в свою часть, в Бирму.

Плача, леди Трессильян покачала головой:

– Он был с нами так добр, так мягок! Но он не хотел говорить о ней. Никто не хочет говорить о ней… – Она тяжело вздохнула. – А мне так хочется узнать, где они и что с ними. Поженятся ли они? Где будут жить?

У леди Трессильян был исключительно женский склад ума: прямой, практичный, занятый событиями повседневной жизни и бытовыми вопросами. Готов был поспорить, она уже рисовала перед своим внутренним взором неясную картину семейной жизни Изабеллы. Свадьба, домик, дети… Она легко простила ее. Она любила Изабеллу. То, что совершила ее любимица, было ужасно, постыдно, недостойно. Она опозорила семью. Но ее поступок был также романтичным, а леди Трессильян могла ценить подобные вещи.

Как я уже говорил, события двух последующих лет почти не отложились у меня в памяти. Были назначены дополнительные выборы, на которых победу при подавляющем большинстве голосов одержал мистер Уилбрэм. Даже не помню, кто был кандидатом от Консервативной партии, – какой-то сельский джентльмен с безупречной репутацией и, видимо, лишенный качеств, привлекающих массы. Без Джона Габриэля политика перестала быть для меня интересной.

Мои мысли тогда все больше были заняты собственным здоровьем. Я лег в больницу, мне сделали несколько операций, в результате которых мне не стало хуже – даже чуточку лучше. Тереза и Роберт остались жить в «Полнорт-Хаус». Три старые леди переехали из замка Сент-Лу в маленький домик в викторианском стиле с премиленьким садиком. Замок на год сняли какие-то люди с севера Англии. Спустя полтора года в Англию вернулся Руперт Сент-Лу. Он женился на американке. Тереза написала мне: как только молодожены получат разрешение, они собираются полностью реставрировать замок. Странно, но эта идея была мне ненавистна.

Куда делись Габриэль и Изабелла и чем занимался Габриэль, никто не знал.

В 1947 году Роберт с успехом провел в Лондоне выставку своих корнуоллских работ.

К тому времени хирургия сделала большой скачок вперед. Европейские хирурги делали буквально чудеса в случаях, похожих на мой. Одно из преимуществ войны состоит в том, что медицина значительно преуспевает в деле облегчения человеческих страданий. Мой лечащий врач в Лондоне оживленно рассказывал о работе, проделанной одним евреем-врачом из Словакии. Во время войны он смело экспериментировал и добился потрясающих результатов. Мой хирург посоветовал мне обратиться к этому врачу, ибо он может сделать то, что не под силу английским хирургам.

Вот почему осенью 1947 года я выехал в Заград для консультации с доктором Крассвичем.

Не стоит вдаваться в подробности моей судьбы. Достаточно сказать, что доктор Крассвич, который показался мне чутким и вдумчивым хирургом, выразил уверенность в том, что в результате операции мое состояние может значительно улучшиться. Он надеялся, что в случае благоприятного исхода я смогу передвигаться на костылях – относительно свободно и самостоятельно, – а не лежать ничком беспомощным обрубком. Было решено, что я лягу к нему в клинику немедленно.

Наши с ним надежды оправдались. По истечении шести месяцев, как он и обещал, я уже мог передвигаться на костылях. Я не в состоянии передать, насколько операция изменила мою жизнь! На время я остался в Заграде, поскольку несколько раз в неделю мне нужно было ходить в клинику на процедуры. Однажды, летним вечером, я медленно, с трудом тащился по главной улице Заграда. Добравшись до маленького уличного кафе, я присел выпить пива.

Вдруг за одним из столиков я заметил Джона Габриэля!

Я испытал настоящий шок. На некоторое время я совсем позабыл о нем и представления не имел о том, что и он тоже находится в данной части мира. Но больше всего меня поразил его внешний вид.

Очевидно, он совершенно опустился. Черты его лица, и прежде грубоватые, огрубели настолько, что его едва можно было узнать: одутловатое лицо, нездоровая кожа, налитые кровью глаза… Тут же я понял, что он слегка навеселе.

Он поднял глаза, заметил меня, встал с места и неверной походкой направился к моему столику.

– Вот это да! – сказал он. – Вы только посмотрите! Вот уж кого не ожидал встретить…

Больше всего на свете мне хотелось как следует двинуть ему по физиономии, но, помимо того, что мои бойцовские качества оставляли желать лучшего, мне не терпелось узнать об Изабелле. Я пригласил его присесть ко мне и выпить.

– Спасибо, Норрис, я выпью. Ну, как поживает Сент-Лу, пряничный замок и три старые сплетницы?

Я сообщил, что уже давно не был в Сент-Лу, что замок сдали, а три старые леди переехали.

– Да, пришлось-таки вдове проглотить горькую пилюлю! – воскликнул он.

Я возразил, что переезд, по-моему, решился как нельзя кстати, так как Руперт Сент-Лу объявил о своей женитьбе.

– На самом деле, – заметил Габриэль, – оказалось, что все произошедшее для всех только к лучшему.

Мне удалось сдержаться и промолчать. Я заметил, как знакомая ухмылка искривила его губы.

– Ладно вам, Норрис! Хватит сидеть словно аршин проглотили! Ну же, спросите о ней. Ведь вам именно о ней хочется узнать, верно?

Враждовать с Габриэлем всегда было трудно, потому что он предпочитал вести войну на вражеской территории. Я признал свое поражение.

– Как Изабелла? – спросил я.

– Хорошо. Я не стал поступать как все соблазнители и не бросил ее на чердаке.

Мне еще сильнее захотелось врезать ему. Он и всегда умел быть агрессивным, а теперь, когда начал опускаться, стал вести себя еще более вызывающе.

– Она здесь, в Заграде? – спросил я.

– Да. Вы лучше сами сходите и навестите ее. Ей будет приятно повидаться со старым знакомым и услышать новости из Сент-Лу.

Действительно ли ей будет приятно? Я не знал. Может, мне показалось, но в голосе Габриэля слышались садистские нотки.

Чувствуя себя неловко, я поинтересовался:

– Вы… женаты?

На его губах заиграла поистине дьявольская улыбка.

– Нет, Норрис, мы не женаты. Можете вернуться в Сент-Лу и передать это старой ведьме.

(Удивительно, но воспоминания о леди Сент-Лу до сих пор не дают ему покоя!)

– Я не собираюсь обсуждать с ней подобную тему, – холодно заявил я.

– Здорово, правда? Изабелла опозорила семью. – Он отодвинул свой стул назад. – Господи, хотелось бы мне взглянуть на их рожи в то утро, когда обнаружилось, что мы сбежали!

– Ну и свинья же вы, Габриэль! – Я начинал терять контроль над собой.

Однако он вовсе не обиделся.

– Все зависит от точки зрения, – заявил он, – вас, Норрис, всегда отличала узость мышления.

– По крайней мере, некоторые порядочные инстинкты у меня сохранились, – резко парировал я.

– Вы такой англичанин! Надо мне представить вас тому космополитическому кругу, в котором вращаемся мы с Изабеллой.

– А вид у вас не блестящий.

– Все из-за того, что я слишком много пью, – быстро ответил Габриэль. – Сейчас я немного навеселе. Да не унывайте! – продолжал он. – Изабелла не пьет. Не знаю почему, но не пьет. У нее все еще вид школьницы. Непременно приходите к ней – получите удовольствие.

– Мне хотелось бы повидаться с ней, – медленно проговорил я, но на самом деле был не так уж уверен, что мне этого хочется. Вдруг, кроме боли, я ничего не почувствую? А она? Захочется ли ей увидеть меня? Наверное, нет. Знать бы только, как она ко мне отнесется…

– Вам наверняка будет приятно узнать, что никаких незаконнорожденных детишек у нас нет, – бодро заявил Габриэль.

Я молча посмотрел на него. Он негромко спросил:

– Ведь вы ненавидите меня, да, Норрис?

– По-моему, у меня есть на то все основания.

– Я смотрю на вещи по-другому. Там, в Сент-Лу, вы немало развлекались, общаясь со мной. Да-да! Возможно, интерес к моим делам удержал вас от попытки самоубийства. Я бы на вашем месте непременно покончил с собой. Что толку ненавидеть меня только из-за того, что вы влюблены в Изабеллу? Да, не спорьте со мной! Вы и тогда были в нее влюблены, и сейчас. Вот почему вы сейчас притворяетесь дружелюбным, а сами готовы меня на куски разорвать.

– Мы с Изабеллой были друзьями. Не думаю, что вы способны понять…

– Старина, я не имею в виду, что вы пытались подобраться к ней. Знаю, это не ваш стиль поведения. Родство душ, духовный подъем… Словом, ей будет приятно повидаться со старым другом!

– Не знаю. – Я медленно покачал головой. – Вы и в самом деле думаете, что ей захочется меня повидать?

Его поведение изменилось. Он мрачно глянул на меня исподлобья:

– А почему нет? Почему ей вдруг не захочется увидеться с вами?

– Я вас спрашиваю.

– Мне бы хотелось, чтобы она увидела вас, – заявил он.

Он меня раздражал.

– В таком случае, – сказал я, – будем руководствоваться тем, что решит она.

Неожиданно он просиял:

– Ну конечно, она вам обрадуется, старина. Я просто вас дразнил. Я дам вам адрес. Заходите в любое время, когда захотите. Она, как правило, бывает дома.

– Что вы сейчас поделываете? – спросил я.

Он склонил голову набок и подмигнул мне:

– Секретная работа, старина. Не подлежит разглашению! Только вот платят за нее мало. Будучи членом парламента, я бы получал сейчас тысячу фунтов в год! Помните, я вам говорил, что, когда лейбористы придут к власти, зарплату членам парламента сразу поднимут. Я часто напоминаю Изабелле, от чего отказался ради нее.

Как же я ненавидел этого шута горохового! Как мне хотелось… но, к сожалению, мое физическое состояние не позволяло мне выполнить свое желание. Вместо этого я постарался взять себя в руки и поднял со стола клочок грязной бумажки с нацарапанным на ней адресом.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Страхи за Изабеллу мучили меня. Можно ли будет уговорить ее бросить Габриэля? Очевидно, для нее все сложилось гораздо хуже, чем думалось…

На следующий день я отправился по адресу, который дал мне Габриэль. Дом сомнительного вида находился в каком-то закоулке. Квартал, в котором они жили, явно пользовался дурной славой. Об этом свидетельствовали его обитатели: крадущиеся мужчины с прищуренными глазами и бесстыдно раскрашенные женщины. В дверях стояла неряшливо одетая толстуха. Я по-немецки спросил, здесь ли живет английская леди.

К счастью, толстуха понимала по-немецки. Она показала мне на последний этаж. Наверх я взбирался с трудом, костыли скользили на ступенях. Дом утопал в грязи. На лестнице воняло. У меня защемило сердце. Моя гордая красавица Изабелла! Дойти до такого… Я утвердился в своем решении увезти ее отсюда. Назад, в Англию…

Тяжело дыша, я добрался до верхнего этажа и постучал в дверь. Женский голос что-то ответил по-чешски. Я узнал голос. Он принадлежал Изабелле. Открыв дверь, я вошел.

Не думаю, что сумею передать впечатление, которое произвела на меня комната.

Начать с того, что обстановка была убога донельзя. Поломанная мебель, безвкусные, кричащие портьеры… В уродливой медной кровати было что-то непристойное. Комната казалась одновременно и чистой и грязной. С одной стороны, полосы грязи на обоях, черный потолок и слабый неприятный запах тараканьей морилки и клопов. Однако, с другой стороны, здесь было прибрано: постель застелена, пепельницы пусты, никакой пыли и мусора.

И все же комната выглядела грязной и жалкой. Посередине ее сидела Изабелла. Она сидела, подогнув под себя ноги, и вышивала шелком.

Вид у нее был точно такой же, как в тот день, когда она покинула Сен-Лу. Правда, платье ее было поношенным, но сшито оно было элегантно, сидело на ней не без изящества. И стрижка у нее была все та же – длинный «паж»… Лицо ее дышало красотой, спокойствием и сосредоточенностью. У нее не могло быть ничего общего с такой комнатой. Она сидела посреди комнаты точно так же, как сидела бы, например, посреди пустыни или на палубе корабля. Данное место не было ее домом. Просто сейчас она случайно здесь оказалась.

Секунду она, не узнавая, смотрела на меня, потом вскочила с места и с радостной и удивленной улыбкой подбежала ко мне с распростертыми объятиями. «Значит, – понял я, – Габриэль не сообщил ей о том, что я в Заграде. Интересно, почему?»

Порывисто вложив свои руки в мои, она подняла голову и поцеловала меня.

– Хью, как чудесно!

Она не спрашивала, как я оказался в Заграде. Не удивлялась тому, что теперь я способен ходить, в то время как при нашем последнем свидании я был беспомощным, неподвижным калекой. Для нее важно было только одно: к ней пришел друг и она рада его видеть. Вот какова была моя Изабелла!

Взяв для меня стул, она придвинула его к своему.

– Изабелла, – спросил я, – и что же вы тут делаете?

Ответ был типичным для нее. Она немедленно показала мне свою работу:

– Я начала ее три недели назад. Вам нравится?

В голосе ее слышалось беспокойство.

Я взял вышивку в руки. Она вышивала на куске старого шелка, очень мягкого на ощупь, слегка выцветшего благородного сизо-серого цвета. Изабелла вышивала узор: темно-красные розы, желтофиоли и бледно-розовые левкои. Прекрасная, тонкая, изящная работа.

– Чудесно, Изабелла, – похвалил я. – Просто замечательно.

Как всегда, в присутствии Изабеллы я ощущал какую-то атмосферу волшебной сказки. Пленная принцесса вышивает шелком в башне великана-людоеда.

– Вышивка замечательная. – Я вернул шелк Изабелле. – А место здесь ужасное.

– Да… – Она рассеянно, почти удивленно, озиралась по сторонам. – Наверное…

Вот так – только и всего… Я пришел в замешательство. Изабелла и прежде не раз ставила меня в тупик. Я вдруг понял: ей было все равно, какая обстановка ее окружает. В мыслях она была далека от этого мира. Окружающие ее вещи значили для нее не больше, чем, скажем, обивка или отделка железнодорожного вагона для путешествующего по важному делу. В такой комнате ей случилось оказаться в данный момент времени. Когда ее внимание привлекли к обстановке, она согласилась с тем, что комната – не образец совершенства, но на самом деле это ее нисколько не интересовало.

Куда больше ее занимала вышивка.

– Вчера вечером я встретил Джона Габриэля, – сообщил я.

– Правда? Где? Он мне не говорил.

– Он дал мне ваш адрес, – прояснил я. – И пригласил зайти и повидаться с вами.

– Я так рада, что вы зашли! Ох, как я рада!

Она необычайно воодушевила меня этой искренней радостью.

– Изабелла, милая Изабелла… – проговорил я. – Вы… вам хорошо? Вы счастливы?

Она посмотрела на меня так, словно не поняла, что я имею в виду.

– Все это… – Я обвел рукой комнату. – Ведь вы привыкли к совершенно иным условиям. Хотите все бросить? Вернитесь со мной. Если не в Сент-Лу, то хотя бы в Лондон.

Она покачала головой:

– У Джона здесь какие-то дела. Не знаю точно, чем он занимается…

– Я хочу спросить: вы счастливы с ним? Мне кажется, нет… Изабелла, пусть вы в прошлом совершили ужасную ошибку – нельзя же вечно расплачиваться за нее. Бросьте Габриэля!

Она опустила взгляд на свое вышивание – странно, на ее губах показалась легкая улыбка.

– О нет, это невозможно.

– Вы так его любите? Вы… вы действительно с ним счастливы? Я спрашиваю потому, что вы мне небезразличны.

– В каком смысле «счастлива»? – спросила она серьезно. – В том смысле, в каком я была счастлива в Сент-Лу?

– Да.

– Нет, конечно…

– Так бросьте все, возвращайтесь со мной и начните жизнь заново.

Она снова загадочно улыбнулась:

– О нет, это невозможно.

– В конце концов, – смущенно сказал я. – Вы ведь не замужем за ним.

– Нет, не замужем…

– А вам не кажется… – Мне было неловко, я чувствовал смущение. Очевидно, все, что приходило мне в голову, к Изабелле отношения не имело. И все же мне необходимо было выяснить, что за странные отношения связывают этих двоих. Поэтому я нахально спросил: – А почему вы не женаты?

Она не обиделась. Напротив, у меня сложилось впечатление, что она впервые задумалась над этим вопросом. В самом деле, почему они с Джоном Габриэлем не поженились? Она сидела – тихая и задумчивая – и размышляла. Потом произнесла как-то неуверенно и озадаченно:

– Не думаю, что Джон… хочет на мне жениться.

Мне удалось сдержаться и не взорваться.

– В самом деле – не вижу причин, почему бы вам не пожениться.

– Нет, таких причин нет, – ответила она с сомнением.

– Он предоставляет право решения вам?

– Нет. – Она медленно покачала головой. – Дело обстоит совсем не так.

– А как?

Она заговорила, медленно подбирая слова, припоминая все, что случилось.

– Я сбежала из Сент-Лу… вовсе не затем, чтобы выйти за Джона вместо Руперта. Он хотел, чтобы я сбежала с ним, и я сбежала. О свадьбе он и не заговаривал. По-моему, он о ней и не помышлял. Все это… – Она обвела рукой комнату, но я понял, что она говорит не о конкретной обстановке и убогом жилище, а о непостоянстве, преходящем характере их совместного житья. – Это не брак, не семья. Семья – нечто совершенно другое.

– Вы и Руперт… – начал я.

– Да, – быстро прервала она, радуясь, что я понял. – Вот с ним у нас была бы семья.

Чем же тогда она считает свою жизнь с Джоном Габриэлем? Я не хотел спрашивать.

– Скажите мне, Изабелла, а что вы понимаете под браком? Что само понятие значит для вас?

Некоторое время она серьезно размышляла над моим вопросом.

– Думаю, это значит, что ты становишься частью чьей-то жизни… входишь в жизнь другого… занимаешь в ней определенное место, и это место становится твоим…

Я понял, что брак имел для Изабеллы структурное значение.

– Вы хотите сказать, что не можете стать частью жизни Габриэля?

– Нет, не знаю почему. Хотелось бы мне… Видите ли… – она протянула вперед руки с длинными, тонкими пальцами, – я ничего о нем не знаю.

Я смотрел на нее как зачарованный. Я понимал: на уровне подсознания она права. Изабелла ничегошеньки не знает о Джоне Габриэле. И никогда не узнает, как бы долго ни прожила с ним вместе. Но я понял, что это никак не повлияет на ее эмоциональное отношение к нему.

Внезапно я догадался: он в таком же положении. Он похож на человека, купившего (или скорее укравшего) дорогую и изящную вещь, механизм, но понятия не имеющего о принципах, лежащих в основе работы своего приобретения.

– Ну, – медленно проговорил я, – по крайней мере, вы не несчастны.

Она ответила мне невидящим взглядом. Нарочно она не ответила на мой вопрос или сама не знала ответа? Я склонялся к последнему. Ей хватало горьких, глубоких и мучительных переживаний, и ей не под силу было выразить свои чувства в точных терминах.

– Передать от вас привет в Сент-Лу? – мягко спросил я.

Она не ответила. На глазах ее выступили слезы и медленно покатились по лицу. То были слезы не печали, но воспоминаний.

– Изабелла, – спросил я, – если бы можно было перевести часы назад, если бы вы снова могли выбирать – выбрали ли бы вы снова то же самое?

Возможно, я поступил жестоко, но мне необходимо было знать…

Она, однако, казалось, не поняла меня.

– Разве нам дано выбирать вообще что-либо?

Что ж, здесь вопрос точки зрения. Возможно, таким бескомпромиссным реалистам, как Изабелла Чартерис, жить легче – они не видят иного пути. И все же в жизни Изабеллы должен был неминуемо наступить миг, когда ей придется выбирать, всецело понимая при этом, что в ее воле поступить и совершенно иначе. Однако такой момент еще не настал.

Тут мы услышали, как на лестнице загрохотали шаги. Распахнув дверь, Джон Габриэль шумно ввалился в комнату. Не могу сказать, что он являл собою особенно приятное зрелище.

– А, здрасте! Вы нормально добрались?

– Да.

Помимо краткого ответа, я больше ничего не мог выдавить из себя. Я встал и направился к двери.

– Извините, – пробормотал я, – мне пора.

Он посторонился, чтобы дать мне пройти.

– Что ж, не говорите, что я не дал вам шанса…

Я так и не понял, что он имел в виду.

– Приходите завтра вечером в «Кафе-гри», – продолжал Габриэль. – Я даю обед. Изабелла будет рада, если вы придете. Правда, Изабелла?

Я обернулся к ней. Она печально улыбалась.

– Да, – кивнула она. – Пожалуйста, приходите.

Лицо ее было спокойно и невозмутимо. Она сортировала и разглаживала рукой шелковые нити.

Мне показалось, что на лице Габриэля на секунду появилось какое-то странное выражение. Может, отчаяние?

Я постарался как можно быстрее спуститься по той жуткой лестнице – разумеется, настолько быстро, насколько было в моих силах. Мне хотелось скорее на воздух, на солнце, подальше от этого странного семейного очага. Габриэль определенно изменился, причем к худшему. Изабелла не изменилась вовсе.

Я был озадачен, но смутно чувствовал важность моего наблюдения, хотя и не понимал, в чем именно эта важность состоит.