Наверное, на следующий день после описанных событий – а может, через день – Тереза привела ко мне в гостиную миссис Берт. Она представила нас друг другу:

– Мой деверь Хью. Хью, это миссис Берт. Она любезно согласилась нам помочь.

Под словом «нам» моя невестка, естественно, имела в виду не нашу семью, а Консервативную партию.

Я посмотрел на Терезу. Она и глазом не моргнула. Миссис Берт при взгляде на меня тотчас преисполнилась сочувствия. Если бы я мог себе позволить хоть изредка роскошь жалости к себе, сочувственный взгляд карих глаз миссис Берт мигом вылечил бы меня от такой слабости. Против неприкрытого сочувствия в глазах миссис Берт я был безоружен. Тереза подло покинула нас.

Усевшись рядом со мной, миссис Берт принялась болтать. Когда я преодолел обычную для себя в таких случаях застенчивость и ранимость, я вынужден был признать, что она славная.

– Я убеждена, – говорила она тем временем, – что каждый из нас обязан сделать все, что в его силах, для выборов. Боюсь, я на многое не гожусь. Я не умна. Я не умею убеждать. Но я могу выполнять канцелярскую работу или, например, распространять листовки… Так я и сказала миссис Норрис. Я вспомнила, как майор Габриэль замечательно говорил в Дамском обществе о роли женщины. Он заставил меня понять, какая я ужасно отсталая. Он такой прекрасный оратор, правда? О, я забыла… наверное, вы…

Ее смущение тронуло и позабавило меня, и я поспешил успокоить ее:

– Я слышал его речь в Манеже. Он, безусловно, умеет воздействовать на публику!

Не уловив иронии в моих словах, она с жаром подтвердила:

– По-моему, он просто молодец!

– Наша… м-м… цель – добиться того, чтобы у всех сложилось такое впечатление.

– А как же иначе? – удивилась Милли Берт. – Я хочу сказать, если Сент-Лу будет представлять в парламенте такой человек, это же совсем другое дело! Настоящий мужчина. Во время войны был в настоящей действующей армии и сражался с врагом. Я ничего не имею против мистера Уилбрэма, разумеется, но социалисты всегда казались мне такими… эксцентричными… И потом, он ведь всего лишь школьный учитель или кто-то в этом роде, и такой нескладный с виду, да и голос у него неестественный. Он не производит впечатления человека действия.

Я с интересом выслушал мнение избирателей в лице миссис Берт и признал, что Джон Габриэль, несомненно, человек действия.

Она заволновалась:

– Я слышала, он в армии был одним из первых смельчаков. Говорят, он достоин того, чтобы его еще не раз наградили крестом Виктории.

Безусловно, Габриэль преуспел в своем стремлении завоевать симпатии избирателей. Разумеется, подобных взглядов придерживалась не одна Милли Берт. При мыслях об обожаемом герое она очень преображалась: щеки ее горели, глаза сверкали.

– Он пришел к нам с миссис Бигэм Чартерис, – объяснила она. – В тот день, когда задавили ее собаку. Правда, это очень великодушно с его стороны? Он так заботился о собаке.

– Наверное, он вообще любит собак, – сказал я.

Но Милли Берт такое объяснение показалось недостаточным.

– Нет, – возразила она. – По-моему, он просто добрый – замечательно добрый. А как он разговаривает – так естественно, так по-доброму. – Помолчав, она продолжала: – Мне очень стыдно, что я мало чем могу помочь. Конечно, я всегда голосую за консерваторов, но ведь одного голосования мало, верно?

– Зависит от того, как на это посмотреть, – ответил я.

– И вот я поняла, что просто обязана чем-то помочь. Поэтому я и пришла к капитану Карслейку и спросила, чем я могу быть полезна. Видите ли, у меня довольно много свободного времени. Мистер Берт очень занят, его обычно целыми днями не бывает дома, кроме тех часов, когда он оперирует, конечно, а детей у меня нет.

На мгновение на лицо ее набежала тень, и мне стало жаль мою гостью. Она, несомненно, принадлежала к числу тех женщин, которые созданы для материнства. Из нее вышла бы прекрасная мать.

С тем же выражением неутоленной жажды материнства она отвлекалась от воспоминаний о Джоне Габриэле и сосредоточила свое внимание на мне.

– Вы ведь были ранены под Аламейном, да?

– Нет, – проскрежетал я, – на Харроу-роуд.

Она была обескуражена:

– Но майор Габриэль говорил мне…

– О, он еще не то наговорит! Нельзя верить ни единому его слову.

Она робко улыбнулась:

– Вы, конечно, шутите… Вид у вас, во всяком случае, отличный, – проговорила она ободряюще.

– Дорогая миссис Берт, выгляжу я паршиво, да и чувствую себя не лучше.

– Мне действительно очень жаль вас, капитан Норрис.

Карслейк и Габриэль появились вовремя и предотвратили покушение на убийство с моей стороны.

Майор свое дело знал. Просветлев лицом, он направился прямо к ней:

– Здравствуйте, миссис Берт! Вот это сюрприз! Как здорово, что вы пришли.

Она выглядела счастливой и смущенной.

– О, майор Габриэль, правда, я не думаю, что от меня будет много толку… Но я так хочу помочь хоть чем-нибудь!

– И поможете. Уж мы заставим вас поработать! – Он все же держал ее руку в своей. Широкая улыбка преобразила его уродливое личико, я ощутил все его обаяние и магнетизм и понял, что миссис Берт всецело подпала под действие его чар.

Она засмеялась, зардевшись:

– Я сделаю все, что в моих силах. Ведь правда, очень важно продемонстрировать верность мистеру Черчиллю?

Я мог бы ей возразить: куда важнее продемонстрировать верность Джону Габриэлю и провести его в парламент при поддержке подавляющего большинства избирателей.

– Да, таков смысл нашей деятельности, – сердечно произнес наш кандидат. – Сейчас женщинам принадлежит реальная сила на выборах. Если бы только они знали, как много от них зависит, и умели использовать свое влияние!

– Да, понимаю. – Милли Берт посерьезнела. – Мы уделяем этому недостаточно внимания.

– В конце концов, – сказал Габриэль, – между кандидатами, наверное, нет такой уж большой разницы.

– Что вы говорите, майор! Конечно, разница есть, и очень большая!

Карслейк важно кивнул:

– Разница и в самом деле большая, миссис Берт. Смею вас заверить: майор Габриэль заставит вестминстерскую публику встряхнуться!

Я хотел было воскликнуть: «Да неужели?» – но сдержался. После того как Карслейк увел миссис Берт, чтобы вручить ей листовки для распространения или поручить что-то печатать, Габриэль заявил:

– Славная маленькая женщина!

– Вы уже успели ее приручить. Она буквально ест у вас с руки.

Он нахмурился:

– Бросьте, Норрис. Миссис Берт мне нравится. И мне ее жаль. По-моему, жизнь у нее совсем нелегкая.

– Вероятно. Вид у нее не слишком счастливый.

– Берт – грубая скотина. Пьет как сапожник. Не удивляюсь, если он ее бьет. Вчера я заметил у нее на руке синяки. Ненавижу таких, как он.

Я немного удивился. Заметив мое удивление, Габриэль энергично кивнул:

– Я не преувеличиваю. Жестокость выводит меня из себя… Вам когда-нибудь приходило в голову, что за жизнь может быть у жен таких вот зверей? И им приходится молчать!

– Но можно же, наверное, заявить в полицию…

– Нет, Норрис, нельзя – нельзя до последнего. Что может поделать женщина, если муж, выпив лишнего, систематически избивает ее, издевается, плохо обращается с ней? Ничего, только терпеть и молча страдать. У женщин вроде Милли Берт нет собственных денег. Куда таким податься, если они уйдут от мужа? Родственники не очень любят вмешиваться в семейные распри. Милли Берт и подобные ей одиноки. Никто и пальцем не шевельнет, чтобы помочь им.

– Да, – согласился я, – вы правы… – Я с любопытством посмотрел на него. – Неужели вас задело за живое?

– Что, по-вашему, я не способен на чистое, искреннее сочувствие? Она мне нравится. Мне ее жалко. Мне хотелось бы чем-нибудь ей помочь, но, боюсь, тут ничего не поделаешь.

Я неловко повернулся или, точнее, попытался повернуться, и мое искалеченное тело тотчас отозвалось острой болью. Но, помимо физической, я испытал и другую боль – я вспомнил… Вспомнил, как сидел в поезде, шедшем из Корнуолла в Лондон, и видел, как слезы капают в тарелку с супом…

Именно так обычно все и начинается – не так, как вы себе воображали. Сочувствие чьей-то беспомощности перед лицом превратностей судьбы… И куда же оно ведет? В моем случае – в инвалидную коляску… Будущего у меня нет, а прошлое глумливо ухмыляется…

Я отрывисто спросил Габриэля (разумеется, ему был непонятен такой скачок мыслей, однако в моем мозгу существовала прочная ассоциация):

– А как же хорошенькая официанточка из «Королевского герба»?

Он усмехнулся:

– С ней все в порядке, старина. В «Гербе» я веду разговоры только по делу. – Он вздохнул. – А жаль! Она как раз в моем вкусе. Но… невозможно заполучить сразу все! Нельзя вредить репутации партии тори.

Я спросил, чем отличаются принципы партии тори, и он ответил, что в Сент-Лу очень силен пуританский дух.

– Рыбаки, – пояснил он, – обычно очень набожны.

– Несмотря на то, что заводят жен в каждом порту?

– Не путайте рыбаков и моряков Военно-морского флота, старина!

– Смотрите сами не запутайтесь между «Королевским гербом» и миссис Берт!

Неожиданно он вспылил:

– Послушайте, на что вы намекаете? Миссис Берт – порядочная женщина и очень славная! – Видя мое любопытство, он продолжал: – Говорю вам, она порядочная женщина! Она не способна ни на какие интриги!

– Конечно, – согласился я, – конечно не способна. Но вас она просто обожает!

– В том повинны и мой крест Виктории, и та история в порту, и всякие слухи, которыми меня окружили.

– Кстати, я как раз собирался у вас спросить. Кто распространяет эти слухи?

Он подмигнул мне:

– Слухи, доложу я вам, весьма полезная штука. Весьма полезная! Уилбрэм, бедняга, обречен!

– Кто распускает слухи? Карслейк?

Габриэль покачал головой:

– Нет. Карслейк для этого слишком неуклюж. Я ему не доверяю. Приходится трудиться самому.

Я расхохотался:

– Вы что, серьезно? Хотите сказать, у вас хватает наглости самому рассказывать, будто вы могли бы завоевать три креста Виктории?

– Дело обстоит не совсем так. Я использую женщин – тех из них, у кого в голове мозгов поменьше. Они вытягивают из меня подробности, а я рассказываю как бы против воли. После, конечно, я ужасно смущаюсь и умоляю никому не говорить, а они тут же бегут и выкладывают подробности моей героической биографии своим лучшим подругам.

– Друг мой, у вас действительно нет ни стыда ни совести.

– Я хочу победить на выборах. Мне приходится заботиться о своей карьере. Такие вещи значат здесь куда больше моих рассуждений о тарифах, репарациях или о равноправии в вопросах оплаты труда. Для женщин куда важнее личность кандидата.

– Кстати! Какого дьявола вы сказали Милли Берт, будто я был ранен под Аламейном?

Габриэль вздохнул:

– Подозреваю, что вы развеяли ее иллюзии. Не стоило, старина! Наживайтесь, пока возможно! Именно сейчас герои в большой цене, потом подешевеют. Пользуйтесь случаем, не упускайте возможности!

– Советуете врать?

– Совершенно необязательно говорить женщинам правду. Я, например, не делаю этого никогда. Сами убедитесь: правда им не по вкусу.

– И все же есть разница между умалчиванием и намеренной ложью!

– Лгать нет нужды. Я уже солгал за вас. Вам надо только смущенно бормотать: «Чушь… все было не так… Габриэлю лучше было держать язык за зубами…» И переводить разговор на погоду, улов сардин или события в далекой России. И ваша собеседница уйдет от вас с горящими глазами. Что вы за сухарь! Неужели не хотите хоть немного развлечься?

– Ну как я могу развлечься?

– Что ж, я вполне понимаю, что затащить кого-нибудь в постель вы не в состоянии… – со мной Габриэль обычно говорил прямо, без обиняков, – но возбудить их сочувствие вы вполне сможете, а это лучше, чем ничего. Разве вам не хочется, чтобы дамочки кудахтали над вами?

– Нет.

– Странно… А вот я бы на вашем месте хотел.

– Не удивляюсь.

Нахмурившись, он медленно проговорил:

– Может, вы и правы… Я хочу сказать, что никто не может предугадать, как поведет себя в подобных обстоятельствах… Мне кажется, что я достаточно хорошо знаком с человеком по имени Джон Габриэль. Вы утверждаете, что я, возможно, ошибаюсь? В таком случае познакомьтесь, Джон Габриэль – кажется, раньше не встречались…

Он возбужденно заходил взад-вперед по комнате. Я понял, что мои слова задели в нем какую-то чувствительную струну. Сейчас он был похож – я внезапно это осознал – на испуганного маленького мальчика.

– И все же вы ошибаетесь! – воскликнул он. – Вы в корне не правы. Уж себя-то я знаю. Кого другого… но себя… Иногда мне хотелось бы заблуждаться, но я совершенно точно знаю, что собой представляю и на что способен. Я стараюсь не показывать посторонним своей внутренней сущности. Я знаю, откуда я вышел и куда стремлюсь. Я знаю, чего хочу, и намерен добиться своего во что бы то ни стало. Я все продумал до мелочей – не думаю, что поскользнусь… – Немного помолчав, он добавил: – Да, у меня все схвачено. Я непременно добьюсь всего, чего хочу!

Звучание его голоса поразило меня. Тогда я на короткое время поверил в то, что мой собеседник – не просто шарлатан. Я ощутил за ним силу, власть.

– Значит, вот чего вы добиваетесь, – сказал я. – Что ж, наверное, вам удастся ее получить.

– Что получить?

– Власть. Ведь вы ее хотите?

Секунду он непонимающе смотрел на меня, потом расхохотался:

– Господи, конечно нет! Да кто я, по-вашему, – Гитлер, что ли? Власть мне не нужна, я не собираюсь становиться властелином мира. Да что вы, дружище! Как по-вашему, зачем я влез в это грязное дело? Власть – чепуха! Я хочу устроиться на тепленькое местечко, вот и все.

Его слова меня разочаровали. На короткое время Джон Габриэль вырос в моем воображении до гигантских размеров. Теперь же он снова стал самим собой. Он уселся на стул и вытянул ноги. Вдруг я увидел его как бы вне окружающего его ореола. Габриэль утратил свое обаяние и превратился в обыкновенного маленького, посредственного человечка – жадного и грубого.

– И скажите спасибо, – продолжал он, – что у меня такие скромные запросы! Жадные корыстолюбцы не сотрясают основ мироздания – их вполне устраивает сложившийся порядок вещей. Кстати, именно таким людям больше всего пристало управлять, находиться у власти. Страны, которыми управляют так называемые идейные люди, можно только пожалеть. Идейному правителю ничего не стоит топтать простых людей, он способен растереть их в порошок, обречь женщин и детей на голод и страдания… Он даже не заметит всего этого. Окружающие его совершенно не волнуют. Он глух к ним. А от честолюбивого хапуги большого вреда не будет: его цель – всего лишь обустроить собственный уютный уголок. И когда он получает такой уютный уголок, нишу, он склонен стремиться к тому, чтобы и обычные люди тоже были довольны и счастливы. На самом деле хапуге милее, когда так называемый средний человек доволен и счастлив, – так ведь безопаснее. Мне известны стремления большинства. Уверяю вас, они хотят не так уж много. Чувствовать свою значимость, преуспевать чуточку больше соседа и чтобы не слишком помыкали. Помяните мои слова, Норрис, когда лейбористы победят на выборах, они совершат большую ошибку именно здесь…

– Если победят лейбористы, – поправил его я.

– Они победят – можете не сомневаться. – Габриэль доверительно наклонился ко мне. – И они, говорю вам, совершат ошибку: начнут помыкать людьми. И все из лучших побуждений. Все, кто не является твердолобыми тори, люди с отклонениями! Боже, спаси нас от людей с отклонениями, от чудиков с возвышенными идеями. Такие бог знает к каким страданиям могут привести порядочную, законопослушную страну.

– Значит, – возразил я, – вам все-таки виднее, что лучше для народа, для страны?

– Ничего подобного. Мне виднее, как лучше для Джона Габриэля. Народ может спать спокойно: я буду слишком занят собой и тем, как бы получше устроиться. Мне совершенно не хочется становиться премьер-министром.

– Вы меня удивляете!

– Осторожнее, Норрис, не ошибитесь! Если я захочу стать премьер-министром, я им, скорее всего, и стану. Просто поразительно, какие перспективы открываются перед человеком, понявшим, что от него хотят услышать, и использующим свои знания. Однако пост премьер-министра предполагает тяжелую, грязную работу, а я рассчитываю всего лишь сделать себе имя…

– А на какие шиши? Шесть сотен в год – это совсем немного.

– Если победят лейбористы, зарплата членов парламента сразу вырастет – возможно, до тысячи фунтов. Только не думайте, будто у политического деятеля нет иных источников дохода – прямых или побочных. А потом, выгодная женитьба…

– Вы и выгодную женитьбу запланировали? Хотите получить титул?

Я не ожидал, что он так покраснеет.

– Нет. – Он энергично помотал головой. – Я не возьму себе жену выше по положению. А свое место, смею вас уверить, я знаю. Я не джентльмен.

– Значит ли это что-нибудь в наши дни? – скептически спросил я.

– Само слово ничего не значит, а вот то, что за ним скрывается, все еще имеет большое значение.

Он замолчал и уставился невидящими глазами прямо перед собой. Потом заговорил – как-то задумчиво и отчужденно:

– Помню, однажды я вместе с отцом зашел в усадьбу… Отец чинил там в кухне котел. Меня он оставил в саду. Ко мне подошла девочка и заговорила со мной. Милая девчушка, на год или два старше меня. Она повела меня в парк – помню, парк был роскошный: террасы, фонтаны, высокие кедры, зеленый бархатный газон… Там был и ее брат, немного помладше. Мы играли в прятки, в салки носились как сумасшедшие. Было здорово… А потом из дома вышла няня – такая чопорная, в накрахмаленном переднике и чепце. Пэм, так звали девочку, вприпрыжку подбежала к ней и заявила, что хочет, чтобы я вместе с ними выпил чаю в детской… До сих пор помню, как няня застыла и поджала губы, до сих пор слышу ее жеманный голос: «Что ты, дорогая, как можно! Он же всего лишь простой мальчик!»

Габриэль замолчал. Я был потрясен до глубины души. Вот что может наделать жестокость – неосознанная, бессмысленная жестокость! Он до сих пор слышит тот голос, видит то лицо, хотя прошло столько лет… Тогда его оскорбили, обидели, ранили до глубины души.

Я пробовал возражать:

– Но послушайте… Ведь не мать ваших новых друзей так поступила с вами. Если отвлечься от жестокости… так поступила, можно сказать, прислуга…

– Вы ровно ничего не поняли, Норрис. – Он угрюмо покачал головой. – Согласен, благородная дама не сказала бы про меня ничего подобного. Она вела бы себя деликатнее. Однако факт остается фактом: мне дали понять, что я – простой мальчик, им не ровня. Я и сейчас такой же простой мальчик. Я и сдохну простым мальчиком.

– Не говорите глупости. Какое все это имеет значение?

– Никакого. Теперь никакого. На самом деле в наши дни быть джентльменом – скорее недостаток. Все эти чопорные старые леди и джентльмены с гордой осанкой и богатыми родственными связями, но притом бедные как церковные мыши, вызывают только смех. Сегодня ценится только хорошее образование. Образование – вот чему сегодня все поклоняются. Но проблема в том, Норрис, что я не хотел быть «простым мальчиком». Придя домой, я заявил отцу: «Папа, когда я вырасту, я хочу стать лордом. Хочу быть лордом Джоном Габриэлем». – «Нет, – сказал отец, – лордом тебе не бывать. Лордом надо родиться. Если ты когда-нибудь разбогатеешь, тебя могут сделать пэром, но все равно это не то же самое». Да, кое-чего у меня никогда не будет… Я не имею в виду титул. Аристократы с рождения уверены в себе. Они уверены в своих словах и поступках. Они грубы только тогда, когда и намерены именно грубить, а не тогда, когда им, скажем, жарко, неудобно и хочется показать, что они ничем не хуже прочих. Их не заботит взмокший от пота воротничок; им наплевать на то, что думают о них другие. Для них главное – что они думают о других. Бедность, чудаковатость, причуды – ничто не имеет ни малейшего значения, поскольку они – аристократы…

– Например, леди Сент-Лу, – подсказал я.

– Проклятая старая карга!

Я улыбнулся.

– Знаете, вы и в самом деле очень интересная личность.

– Но ведь вы, кажется, в этом сомневаетесь? Вам меня не понять. Вам кажется, что вы понимаете, однако в действительности ничего подобного.

– Так и знал, – продолжал я, – что в прошлом вы пережили нечто подобное – какое-то сильное потрясение… В каком-то смысле вы так и не сумели пережить свою обиду…

– Оставьте свою психологию, – поморщился Габриэль. – Но теперь-то вам, надеюсь, понятно, почему я люблю общаться с девушками вроде Милли Берт? Именно на такой девушке я и хочу жениться. Разумеется, я женюсь не на бесприданнице, но деньги – вопрос второстепенный. Моя жена должна быть мне ровней. Представляете, какой будет ужас, если я возьму в жены этакую чопорную девицу с лошадиным лицом и всю жизнь буду из кожи вон лезть, чтобы быть достойным ее? – Помолчав, он вдруг спросил: – Вы ведь были в Италии. А в Пизе бывать вам случалось?

– Да, случалось – несколько лет назад.

– По-моему, в Пизе… Есть там одна фреска – рай, ад, чистилище, все как полагается. Ад там довольно веселое местечко; чертенята протыкают грешников вилами и все такое. Рай нарисован выше – под деревьями сидят праведники и праведницы с самодовольным выражением на лицах. Боже мой, какие там праведницы! Они понятия не имеют об аде, о грехе и грешниках – вообще ни о чем! Сидят в своем раю и самодовольно улыбаются! – Он продолжал, начиная горячиться: – Чопорные, надменные, самодовольные! Как мне хотелось вырвать их из блаженного рая и швырнуть прямо в адский пламень! Пусть корчатся там в муках! Мне хотелось заставить их чувствовать, заставить их страдать! Какое право они имеют не знать о том, что такое страдание? Сидят себе, улыбаются, и ничто их не трогает… Витают в облаках… Да, именно витают в облаках… – Он вскочил с места, возвысил голос; рассеянный взгляд его блуждал где-то вдали от меня. – Витают в облаках, – еще раз повторил он. – Вдруг он рассмеялся. – Извините, что вывалил вам все. Но кстати, почему бы и нет? На Харроу-роуд вас здорово помяло, однако кое на что вы еще годитесь! Вы можете слушать меня, когда мне придет охота поговорить… Вскоре вы обнаружите, что люди охотно говорят с вами.

– Я уже это обнаружил.

– А знаете почему? Вовсе не потому, что вы так замечательно умеете слушать или сопереживать. Чушь! Просто ни на что другое вы не годитесь.

Склонив голову набок, он злобно изучал меня. Наверное, ему хотелось, чтобы я рассердился. Но его слова на меня не действовали. Наоборот, я почувствовал сильное облегчение. Наконец-то кто-то вслух произнес те слова, которые я многократно проговаривал в мыслях…

– Не знаю, как вы терпите такое существование, – продолжал он. – Может, не знаете, как покончить со всем разом?

– Знаю, и средство подходящее у меня есть. – Я сжал в руке свой заветный флакончик.

– Понятно. Значит, вы лучше, чем я о вас думал…