Пока Воха просматривал фотографии Кости Хмелевского, старлей сопел рядом. Он наблюдал, как Воха крутит телефон под разными углами, снова и снова возвращаясь к снимкам. То увеличивая изображение, то опять уменьшая.

Через некоторое время, после того как Шурик изучил узор на растрескавшейся оконной раме, форму своих ногтей и щербинку на чашке Носова, он решил проявить нетерпение.

— Третий раз смотришь. И никого не узнал?

— Как раз узнал. Да, это, таки он. Только вот что интересно: двадцать лет назад он был толстым и рыхлым, а сейчас накачал такие формы, что фиг узнаешь. Мужики с возрастом набирают вес и расплываются, а этот, видишь, наоборот. Но узнать его все-таки можно. Князь тоже наверняка узнал. Поэтому и застрелили. Ты прав, Шурик.

Воха смотрел на Кошеля уставшими глазами и выглядел старше, чем несколько часов назад. Шурик уже привык к этой метаморфозе. Капитан словно сдувался, когда оказывался прав: рвение и азарт, превращавшие его подчас в сущего мальчишку, сталкиваясь с реальностью, гасли, как утренние фонари на Днепровской набережной.

Воха не любил, когда он оказывался прав, потому что это означало, что где-то кого-то убили. И за сроком давности преступление для него не теряло своей острой и жестокой очевидности.

— Не понял! — Кошель вернулся мыслями к делу.

— К гражданину Солтису опять вопросы появились.

Воха вернул Кошелю телефон и достал визитку Солтиса. Набирая на клавиатуре номер, он смотрел на дверь, где все еще висела его мишень с точками выстрелов, кучно лежащими возле условной головы.

Кошель повернул ручку на раме окна книзу, откуда, как ему показалось, неожиданно потянуло холодом. Но окно было закрыто. А на улице в безоблачном небе цвета берлинской лазури вовсю сияло солнце. Откуда же этот «холодок» по спине?

Предчувствие?