Эта женщина ему не подходила. Во-первых, она была старше, а во-вторых, ее запросы по жизни требовали от него полного напряжения сил. Так отчего, спрашивается, ему не радоваться, что эти отношения закончились? Он больше не будет ревновать, не будет занимать денег, смотреть ее дурацкие артхаузные фильмы и натыкаться на книги, от одних названий которых его мозг зависал.

Уйдут из его быта все эти фен-шуйные бонбоньерки и рыбные вилки, можно будет не мыть посуду, а сваливать ее в раковину, как обычно. Можно будет зашвыривать носки под кровать и не ожидать молчаливых укоров, когда щетка пылесоса ими поперхнется в субботу утром.

Ах, да, еще эта ее идиотская привычка всюду вставлять английские словечки, блин, даже во время секса. Типа, не знает, что он английский не учил. «Твое подсознание уже давно его знает, потому что каждая вывеска в городе, каждая этикетка на твоих шмотках — на английском. Made in. Просто поймай волну», — она смеялась над ним и продолжала ругаться «Fuck of» или восхищаться «O, My!» и раздражать его, заводясь еще больше, когда он тупил.

А еще она могла расхаживать по квартире в одних трусах при открытых шторах, совершенно не смущаясь лишних складок на бедрах или красных точек на голенях после депиляции, а ему не позволяла появляться без халата даже из душа. Может, ей не нравилась его фигура? Кривые ноги и веснушки на плечах? Или еще кое-что? Хотя именно это все ей нравилось, уж в чем-в чем, а в этом он был уверен с самого начала. Как Россетти изучал приемы Боттичелли, пытаясь раскрыть секрет ярко-рыжих волос на его полотнах, так и она водила пальцами по его плечам и удивлялась тому, что он такой живой и мужественный, и все это вываливала на его бедную полицейскую голову. Ей хотелось хотя бы намека на открытие, кажется, так она ему и сказала, вручая этот самый халат. В English home на манекене был точно такой же, и он заглянул в магазин, чисто из любопытства, посмотреть на ценник. А посчитав нули, впервые ругнулся на долбаном английском «Fuck of!», испытав такой приступ ярости, что до полуночи тянул время и не возвращался домой. «Что, спрашивается, им теперь жрать до получки?»

А дома его ждал пирог с лососем и шпинатом. И крем-суп из белых грибов с румяными сухариками, как полагается, в маленькой пиале рядом. И бутылка испанского вина, чье название он не запомнил.

Она хорошо готовила. Непривычно, правда, — много специй и жира, как на его вкус, но в целом очень хорошо и разнообразно. Воха улыбнулся, вспоминая, как после этого самого ужина она завязала узлом скатерть прямо с грязной посудой и улеглась на этот стол, раскинув руки и закрыв глаза. Он стоял, как дурак, пока сообразил, что это не перформанс, и не экскурс в привычки Сталина, о которых она рассказывала давеча, а руководство к действию. Ему понадобилось на пару минут дольше, чем обычно, чтобы прийти в боевую готовность. И почему-то именно этот факт обрадовал ее больше всего.

Будет ли он скучать? По таким женщинам не скучают. Потому что к таким не успевают привыкнуть.

Изначально она была залетной в его берлоге. Шаровая молния, осветившая мрак холостяцких будней. До него она жила с Добрыниным — медиа-магнатом лайт версии, как она сама про него говаривала, вернее, была его любовницей, пока они с Вальтером его не повязали. Призрак Добрыни стоял между ними до сих пор, нет-нет да и всплывал в разговорах или проглядывался в ее привычках из старой жизни.

По всему выходило, что из-за Вохи Лариса лишилась влияния и веса у себя на канале, а заодно и материальной поддержки, хоть Добрыня и был жлобом, по ее словам. А что взамен капитан Калганов мог ей предложить, кроме себя самого, ну, и крыши над головой, которую она же и латала по мере сил?

Воха вспомнил, как Лара молча выбросила всю упаковку туалетной бумаги, лично вынеся ее в бак у дома, потому что та была серая и дешевая. Вместо нее появилась четырехслойная белоснежная с отдушкой чего-то там «Де Люкс».

Свой демарш Лара окрестила метафорой того, что «Shit happens», а Воха его понял по-своему: даже если жизнь дерьмо, жить надо все равно красиво, — и съязвил, — как в отеле!

Что их связывало, было известно только им двоим. Никто со стороны не смог понять, вон, даже Боб, и тот не пытался.

По ночам Воху мучали сны, от которых он кричал, и Лара притворно ругалась, отсылая его в кухню. Но он видел, что она плачет и от жалости к нему, и от жалости к себе, загубившей молодость в погоне за карьерой.

Совесть — та путеводная ниточка, по которой они двигались во тьме и натыкались друг на друга, вскрикивая от саднящих ушибов. Но они оба были бойцами и никогда не снимали своих масок даже друг перед другом, даже в голых и потных объятиях, даже будучи в стельку пьяными. Они уважали друг друга, и это было главным!

Однажды он чуть было не рассказал ей, как в детстве от них ушел отец и завел другую семью и что ему до сих пор на стрельбище нравится вместо мишени представлять его долговязую фигуру в сером пальто. Но Лариса и так знала, что любовь для него — это всегда лишь повод для предательства, и никогда не требовала любви.

— Все не как у людей! Я даже не знаю, кто кого бросил? Я ее или она меня?

Воха сидел перед Бобом и массировал разболевшуюся руку. Боб пожал плечами:

— А это имеет значение? — Воха отрицательно помотал головой, и Боб продолжил: — Ты еще в институте не мог поверить, что отпечатки пальцев у людей разные и двух одинаковых не существует, так вот и в отношениях та же фигня! Поэтому фраза «все как у людей» не правомочна и абсурдна!

— Да понял я, понял!

Воха закурил, и Боб впервые сделал для него исключение, молча отодвинув банку с разбавителем подальше:

— Когда ты порвал с Ксюхой, подобной скорби я не наблюдал.

— Не сыпь мне соль на рану, Боб! — Воха выставил ладонь вперед.

Вообще-то, это Ксюха от него ушла, утомившись строить матримониальные планы в одиночку. Но это его больше не заботило.

— То есть ты хочешь сказать, что разрыв с Ларисой тебя ранил? — Боб прищурился и заглянул Вохе в глаза.

— С некоторых пор не люблю возвращаться в пустую квартиру.

— Не представляю Ларису в образе хозяйки.

— Ты просто ее не знаешь!

Воха докурил сигарету и помолчал. Боб деликатно не прерывал его мыслей. Спустя полчаса, когда пора было снова растапливать буржуйку, он решительно встал:

— Ладно, со скорбью покончили. Давай о делах.

— Ты прав. — Воха обрадовался поводу сменить тему. — Есть что-то новое по Портному?

— Пока нет. А ты с делом Вальтера продвинулся? — Боб подбросил поленце в печку, и Воха дождался, пока тот снова повернется к нему лицом.

— Как раз хотел похвастаться. Меня вдруг решили снова привлечь акулы бизнеса. Консультантом, так сказать. Я бы их послал, но тот, кто приглашал на встречу, назвался Георгием Солтисом. И в деле Вальтера всплыл некий Солтис. Потому я пошел знакомиться.

— Договорились?

— Не смешно. Я эту компашку все равно послал. Но есть трофеи. — Воха показал визитку. — Солтис Георгий Валентинович. Строительный подрядчик. Его принцип — открытый и прозрачный бизнес.

— Хороший принцип. И что?

— Принцип не позволяет Солтису работать на арапа. Без разрешительных документов. Его проблемы за деньги решал Князь.

— Откуда дровишки?

— Полистал деловые издания. Так вот о чем не пишут: недавно эту проблему решил Вальтер. За те же деньги. По ходу Вальтер залез в карман Князю. Вот и причина конфликта старых знакомых. — Воха отбросил в сторону окурок. — Если их стравили — вот он повод. И прямая выгода господину Солтису. Ему уже не нужны такие опасные связи. Компромат.

— Ух, ты! Воха, жму руку, — Боб действительно обхватил руку Вохи обеими ладонями. — Только окурок подними, мусоришь. Останешься на ночь?

— Не-а. Поеду домой. Попробую навести мосты.

Если Боб хоть немного разбирался в людях, а многое свидетельствовало в пользу этого суждения, то значит Ларисы там уже и след простыл. Но вслух он сказал о другом:

— Был такой фильм «Мост Ватерлоо». Старый голливудский с Вивьен Ли.

— Блин, вот когда вы все успеваете? — Воха поднял окурок и двинулся на выход. — Тут рубашки сменить вовремя — и то постараться надо!

В дверях он притормозил:

— Хэппи-эндом закончился?

— Не в этом соль!

— Тогда молчи!

А Боб и не думал говорить. Он уже успел переключиться мыслями на Вальтера, которого нужно было срочно доставать из каталажки.

Теперь он знал как.