Один за другим, пролетали дни. Мало-помалу Земля удалялась от Солнца по все более широкой орбите, увлекая за собой Луну. Венера приближалась к Земле: ее космомагниты работали интенсивнее, чтобы компенсировать гандикап ее более внутренней орбиты отбытия. Из-за этого там произошло несколько легких сейсмических толчков, впрочем, не причинивших особого вреда. По прошествии года видимый в небе диск Солнца уменьшился, средняя температура Земли стала снижаться, и мы вынуждены были переселить в подземные заповедники наиболее теплолюбивых животных, по крайней мере тех, что были выбраны нами для продолжения рода.

В том же году мы с Ренией поженились. Повсюду царило спокойствие, фаталисты, похоже, были окончательно разгромлены или ушли в глухое подполье. Свадьба наша прошла без особой помпы, как мы оба того и хотели.

Три месяца спустя мы начали запасать воду. Обширные подземные резервуары были заполнены до предела. Мы уже пересекали орбиту Mapca, где несколько археологов все еще продолжали разгадывать прошлое обреченной планеты. Затем сила и направление действия геокосмосов были изменены, и Земля в сопровождении Венеры, которая казалась в небе второй Луной, вышла из плоскости эклиптики, чтобы пройти над поясом астероидов.

До этого момента повседневная жизнь людей проходила без особых изменений. Но теперь, несмотря на накопленные океанами запасы тепла, температура начала быстро падать, и над Землей, за двадцать пятым градусом широты, бушевали метели. Все живые существа были постепенно переведены в подземные парки. Уже и в Хури-Хольдэ на поверхности работали только самые необходимые команды техников, но Совет властителей должен был оставаться в Солодине до самого последнего часа. Огромные герметические ворота отделили верхний город от нижнего. В других городах высоких широт все суперструктуры были давно уже эвакуированы; человечество готовилось к великой зимовке.

Когда мы пересекли орбиту Юпитера, один лишь Совет властителей собирался в верхнем городе. Океаны замерзли даже на экваторе, и по ночам температура падала до минус 70 градусов. В чистом небе не было видно ни облачка: вся атмосферная влага давно уже окутала Землю снежным белым саваном. Почти все формы животной жизни исчезли, и только некоторые растения еще сопротивлялись. То же самое происходило и на Венере. Поймать Гери-Кубу не удалось, но команда ретрансляционной станции с острова Зен обнаружила несколько замерзших трупов. Высотой около шести метров, то, несомненно, были модифицированные потомки земных горилл, но больше всего биологов воодушевило обнаружение странного органа, развившегося по соседству с их мозгом в уродливой голове.

Наконец, когда мы пересекли орбиту Урана, уже и Совет, в свою очередь, спустился в нижний город, и я тоже окончательно поселился во дворце Планет, на глубине шестисот метров. Большие экраны в моем кабинете создавали иллюзию окон, смотрящих в черное небо. Атмосферное давление быстро падало, сжиженный воздух ложился серым покровом на обычный снег.

Я еще поднимался изредка, обычно вместе с Ренией и Кельбиком, в мой старый кабинет на верхнем этаже Солодины. Маленький терморадиатор поддерживал там сносную температуру, а герметические окна были усилены дополнительными рамами для поддержания внутреннего давления. Я хорошо помню тот день, когда мы пересекли орбиту Гадеса. Все трое мы сидели на своих обычных местах, но сейчас мой кабинет, когда-то заваленный всякими документами, был чист и гол, если не считать листа белой бумаги на моем столе, — мы по-прежнему пользовались бумагой, правда, не такой, как ваша, по составу и гораздо более прочной. И на этом листе лежал грубый каменный топор. Давным-давно мне подарил его мой покойный друг, геолог Р’варк. Топор относился к первой доисторической эпохе, и я хранил его как символ непрерывности человеческих усилий и, быть может, как счастливый талисман. Он воплощал в моих глазах дух наших сражавшихся с враждебной природой предков, которые победили, выжили и завещали нам никогда не сдаваться! Возможно также, что это оружие безвестного воина давно забытых времен как-то ассоциировалось у меня с борьбой, в которую вступили и мы сами.

Я сидел возле окна. Снаружи была ночь, усеянная звездами, и среди них, в неизмеримой дали, чуть крупнее других и немного ярче сверкало Солнце, отец всего сущего. У самого горизонта на фоне неба еле выделялся бледный диск нашей старой, верной Луны. Венера была едва видна.

Передо мной простирался мертвый город, освещенный только прожекторами обсерватории. Суперструктуры утопали в снегу в отвердевшем воздухе, напоминая горбатые спины гигантских животных. Под холодным слабым светом лишь отдельные деревья, убитые слишком долгой зимой, еще вздымали с террас оголенные ветви.

Я активировал экран, и на нем возникло лицо Керлы, старшего астронома.

— Как скоро мы преодолеем рубеж? — спросил я.

— Через три минуты и пятнадцать секунд...

Рубеж... Так мы называли теоретическую орбиту Гадеса, то есть такую, по которой эта планета бы двигалась, если бы эта орбита имела форму круга, а не ярко выраженного эллипса. Она обозначала для нас границу Солнечной системы.

Минуты неощутимо уходили. Нам следовало бы присоединиться к тем, кто ожидал нас в нижнем городе, но я предпочел более интимную атмосферу моего старого кабинета. В сущности, этот рубеж не имел никакого значения, но все мы, текны и триллы, привыкли к мысли, что настоящий большой путь через космос начнется тогда, когда мы пересечем эту условную черту.

Раздался легкий хлопок. Кельбик торжественно откупорил бутылку маранского вина и наполнил три бокала, поставленные Ренией на стол. Мы ожидали в молчании.

— Десять секунд, — услышал я голос Керлы.

Я встал, взял бокал.

— Друзья, тост Кальра-основателя! За прошедшие века…

— За настоящее! — подхватил Кельбик.

— За вечные дни грядущего! — тихо закончила Рения.

Мы выпили. Сначала тихо, затем все громче и громче, все мощнее и гуще запели сирены города, усиленные динамиками. Вой сирен терзал наш слух, как жалобный стон всей планеты, как безумные голоса машин, изнемогавших от непосильного напряжения. Откуда-то сверху, с купола Солодины, луч прожектора в последний раз осветил террасы, вырывая из темноты отдельные контуры и отбрасывая жесткие тени. Затем отовсюду взвились ракеты. Они взлетали в черное небо, рассыпая разноцветные искры, и тут же падали маленькими огненными кометами. И сразу все кончилось. Сирены умолкли, прожектор погас. Земля пересекла рубеж.

Мы долго еще сидели молча. Наконец я встрепенулся, взял Рению за руку.

— Ну ладно, пора спускаться! У нас еще много работы.

* * *

Прошло несколько недель, и мы уже удалились на безопасное расстояние, когда однажды в несусветную рань меня разбудил сигнал видеофона. На экране возникло взволнованное лицо Хани.

— Хорк, скорее приходите. На Солнце замечены первые признаки реакции. А, и ты там, Рения? Тоже приходи!

Мы торопливо оделись и бросились к лифту. Через несколько минут мы уже были у входа в центральную обсерваторию, где едва не столкнулись с взъерошенным и тоже полусонным Кельбиком. Хани ожидал нас в окружении целого штаба своих астрономов. Он был в отчаянии. Я не стал тратить времени на утешения.

— Вы сказали — первые признаки реакции. Но почему так рано? Вы уверены?

Не говоря ни слова, главный астроном Керла протянул мне фотоснимок, сделанный автоматической обсерваторией на Меркурии. Я склонился над снимком, Кельбик рассматривал его через мое плечо.

— Что ты об этом думаешь?

— Ты же знаешь, Хорк, я и близко не астроном. Дай мне показания спектрографа и клочок бумаги, и я скажу тебе свое мнение.

— На первый взгляд, дело дрянь. Но ты прав, нужно все как следует рассчитать. А вы что скажете, Р’тхал?

Р’тхал, специалист по Солнцу, мужчина средних лет, взял в руки фотографию.

— Согласно вашим расчетам, Хорк, которые были проверены и уточнены Кельбиком, первым признаком должно быть появление на Солнце особо темного, быстро увеличивающегося пятна с температурной инверсией. Вот серия снимков, на которых зафиксировано это явление.

Р’тхал показал нам, как на снимках сначала появилось крохотное пятнышко, почти незаметное на солнечном диске, как оно быстро росло, а затем вдруг исчезло и сменилось расплывчатым светлым полем, особенно ярким в том месте, где первоначально находилось черное пятно.

— Все цифровые данные в вашем распоряжении, — добавил он.

— Хорошо. Сейчас же установите прямую связь с центральной вычислительной станцией. Нам нужна звуконепроницаемая комната...

— Они все здесь такие.

— Тогда сойдет любая. Подъем, Кельбик! Ах, да: еще нам нужна бумага! Да побольше!

Мы заперлись и тщательно проверили данные. Мы давно работали вместе, поэтому я усвоил его систему анализа, а он — мои методы, пусть менее изысканные, но зачастую более быстрые. На протяжении шести часов мы работали порознь, останавливаясь разве что для того, чтобы выпить по чашке питательного бульона, который нам приносила Рения. Закончив расчеты, я поднял голову и взглянул на Кельбика. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Так ты думаешь?..

— Я думаю, что если мы и уцелеем, то только чудом!

— Но, клянусь кишками трилла, как же мы могли так все ошибиться? Мы рассчитывали по крайней мере еще на полгода. А вместо этого имеем всего две недели!..

Кельбик горько улыбнулся.

— Все очень просто, Хорк, и, если тебя это утешит, ни ты, ни я ни в чем не виноваты. Все расчеты мы оба строили, отталкиваясь от константы Кооба, ведь так?

— Да, ну и что?

— Так вот, она неточна, дружище. И неточность начинается с семнадцатой цифры после запятой. Я только что все перепроверил.

— И почти за тысячу лет никто этого так и не заметил?

— А как это могли заметить? Этой константой если и пользовались, то лишь до двенадцатой цифры максимум. Но в нашем случае получился кумулятивный эффект — крохотная неточность вызвала лавину ошибок. И вот вместо шести месяцев — две недели!

Я внезапно почувствовал себя совершенно разбитым.

— Значит, вся наша работа была напрасна? Неужели фаталисты правы?

— Нет, полагаю, мы все же уцелеем. Правда, для отстающей от нас Венеры это будет труднее. Но, быть может, она тоже успеет, если сейчас же ускорится. Я сейчас посчитаю...

— А Марс? — спросил я, бледнея.

На Марсе все еще работали команды археологов, которые должны были вылететь вдогонку за нами лишь через несколько месяцев.

— За две недели, если они не будут терять ни минуты, может быть, им удастся опередить волну взрыва. Предупреди их немедленно посредством волн Хека.

Совет властителей, получив наше сообщение, тотчас же принял все необходимые меры. Геокосмосы заработали с большой нагрузкой, изыскатели на Марсе получили приказ возвращаться. Теперь оставалось только ждать. Через несколько часов Кельбик вернулся с целой серией новых, более точных расчетов. Реальная отсрочка равнялась всего лишь двенадцати дням!

Из четырех археологических экспедиций три сразу сообщили, что вылетают. Четвертая попросила разрешения задержаться на сутки, и я, еще раз предупредив об угрожающей им опасности, дал согласие. Да и как было не согласиться? Они только что обнаружили вход в подземный город и теперь пытались за оставшиеся часы осмотреть его и выяснить, что из находок можно спасти. Я разговаривал на волнах Хека с главой экспедиции. То был глубокий старец с длинными седыми волосами — если не ошибаюсь, он уже разменял третью сотню лет, — звали его Клобор.

— Какое невезение, Хорк! Мы нашли лишь первый, почти неповрежденный город, и у нас всего сутки на то, чтобы его обследовать!

— Да, только сутки, и то на ваш страх и риск, — ответил я. — Впрочем, раз уж вся ваша команда согласна. Но помните: двадцать четыре часа, и ни минуты больше, если вам дорога жизнь!

Сам не знаю почему, но эта находка меня живо заинтересовала: я словно предчувствовал, что она окажется крайне важной для будущего всего человеческого рода, и весь день поддерживал связь с Марсом. Около пяти часов пополудни Клобор сообщил, что впервые за всю историю мы теперь можем наконец составить представление о физическом облике марсиан. Археологи обнаружили несколько статуй, сфотографировали их на месте, затем тщательно упаковали и погрузили на большой экспедиционный космолет. Затем, в семь часов, грянул гром средь ясного неба: на экране возникло чрезвычайно взволнованное лицо Клобора:

— Хорк! Хорк! Величайшее открытие всех времен! Марсиане бывали в других солнечных системах!

— Откуда вам это известно?

— Мы нашли фотографии, они прекрасно сохранились. Смотрите, вот они!

И на экране одна за другой начали появляться большие цветные фотоснимки, еще блестящие от закрепляющей эмульсии, которой их предварительно покрыли. Всего их было около пятидесяти, представляющих самые разные планеты и сделанных с большой высоты: относительно большинства из них было очевидно, что ни одна из планет нашей солнечной системы никогда не могла так выглядеть.

— Снимки слишком подробные — такие не выдаст ни один гипертелескоп. И речь может идти только о планетах какой-то другой системы. Посмотрите вот на этот!

Я увидел зелено-синюю планету, с двумя спутниками. И хотя ничто не давало масштаба, мне она показалась вполне сравнимой по величине с Землей.

— А теперь взгляните на другой снимок — он сделан с небольшой высоты с ночной стороны.

На экране появилась темная равнина, усеянная крошечными светящимися точками.

— Это города, Хорк, города! Планета обитаема. Возможно, мы найдем снимки, сделанные на ее поверхности. Тут кипы документов, которые мы грузим все без разбора. Нет времени!

Экран погас. Какое-то время я просто сидел задумавшись. Итак, помимо Земли и неведомого мира, откуда явились драмы, в нашей галактике существовала и другая разумная жизнь!

Около девяти вечера, обеспокоенный молчанием экспедиции, я решил снова связаться к Клобором. Капитан космолета, все еще стоявшего на поверхности Марса, ответил тотчас же, однако прошло довольно-таки много времени, прежде чем на экране появилось лицо старого археолога.

— Я и сам уже собирался вызвать вас, Хорк! Мне нужны еще одни сутки. Важнейшее из всех открытий...

— А почему не неделя или не месяц? У вас есть ровно пятнадцать часов, и ни минуты больше.

— Но поймите же, это имеет огромное значение.

— Я понимаю, Клобор, понимаю, но Солнце — оно не поймет!

— Капитан сказал мне, что, если потом уходить на максимальной скорости, можно было бы задержаться здесь еще часов на десять.

— Это даже не обсуждается! Вы стартуете точно в назначенный час. Это приказ!

— Но это вопрос величайшей важности! Мы нашли звездолет марсиан! И почти неповрежденный!

— Что? Марсианский звездолет?

— Да, один из тех, которые летали к звездам. Мы делаем чертежи, фотографируем все что можно, демонтируем двигатели, но все это займет больше пятнадцати часов! Если бы только среди нас были физики! Так бы мы хотя бы знали, что нужно искать.

Я быстро взвесил все «за» и «против». На одной чаше весов была возможность открыть новые принципы космических полетов; на другой — уверенность в том, что, если экспедиция не покинет Марс через пятнадцать часов, двести ее членов погибнут.

— Сожалею, Клобор, но через пятнадцать — нет, уже через четырнадцать часов пятнадцать минут — вы стартуете.

— Но ведь тем самым я открываю вам путь к звездам, Хорк! Как вы можете отвергать такой дар? Умоляю. Это же величайшее открытие всех времен.

— Знаю. Но я не могу рисковать жизнью двухсот человек ради простой вероятности. Спасите все, что сумеете, главное — постарайтесь демонтировать двигатели, сфотографировать все и составить чертежи. Вы можете внести в этот аппарат телевизионную камеру?

— Да, это возможно.

— Так сделайте это поскорее, а я тем временем соберу команду специалистов, которые помогут вам советами. Но помните: точно в назначенный час — отлёт! Вы нашли какие-нибудь документы о самих марсианах? Как хоть они выглядели?

— Судя по статуям и фотографиям, они не слишком от нас отличались. Но я должен вернуться к работе, срок так мал... Дайте мне еще хотя бы час!

— Ни единой минуты!

Экран вдруг потускнел. Я активировал внутренний коммутатор, вызвал контрольный пункт. Там дежурил Сни, мой бывший ассистент.

— Ну, какова ситуация?

— Все в порядке, Хорк. Скорость возрастает.

— А что с Венерой?

— Она мало-помалу настигает нас.

Поскольку масса Венеры была меньше, чем Земли, им было легче увеличить ускорение, то есть достигнуть максимальной скорости.

Я связался с Ренией, находившейся в геофизической кабине. Она ответила не сразу, так как была слишком занята своими аппаратами.

— Что у тебя, Рения? — спросил я.

— Возникают сильные напряжения коры на глубине около сорока пяти километров под Тихим океаном. Возможно землетрясение с эпицентром под Кильнскими островами, если мы будем идти с таким же ускорением. Я бы рекомендовала немедленно эвакуировать Кильнор, а на западном побережье — Аслор и Кельнис.

Я быстро посчитал в уме: Кильнор, три миллиона жителей. Аслор — двадцать семь миллионов. Кельнис — тринадцать. Итого сорок три миллиона человек, которых нужно срочно вывезти и хотя бы временно где-то разместить. Слава богу, мы предвидели такую возможность, и все подземные города были больших размеров, чем то диктовала строгая необходимость.

— Хорошо, — сказал я. — Я отдам приказ правительству триллов.

— А в твоем секторе? — спросила Рения.

— Дела обстоят неважно. Мы делаем все возможное, но, вероятно, не успеем уйти на нужное расстояние. Следует ожидать потери суперструктур многих городов, особенно тех, которые стоят близ экватора и не покрыты достаточно толстым слоем снега. А значит, увы, и Хури-Хольдэ.

— Не так уж и страшно — город ведь пуст!

— Да, но потом его придется восстанавливать.

Чтобы снять усталость, я заперся в камере дезинтоксикации и через полчаса вышел оттуда посвежевшим и отдохнувшим. Эти камеры были чудесным изобретением, и я сожалею, что мне не хватило ни времени, ни особенно знаний в физиологии, необходимых для создания чего-то подобного здесь.

Затем я принял Гелина, властителя людей.

Эвакуация оказавшихся под угрозой городов проходила нормально, но, эвакуируя Кельнис, полиция обнаружила тайный арсенал, принадлежавший, вероятно, фаталистам и включавший в себя, помимо больших химических пистолетов, несколько фульгураторов, кустарных, но вполне действенных.

— Я не нахожу себе места от беспокойства, Хорк. В народе ходят слухи, что фаталисты, вероятно, все же были правы, что Земля вскоре взорвется. Но предполагалось ведь, что мы будем держать все в секрете! Помимо Кельбика и вашей жены, которые вне подозрений, вас самого и нас, членов Совета, его никто не должен был знать!

— Резкое ускорение геокосмосов не могло остаться незамеченным, Гелин. Их команды в курсе. К тому же, мы сообщили новость марсианским экспедициям. И наконец, вы уверены в вашей полиции?

— Абсолютно! В эти последние дни мы провели психологическое тестирование всех ее агентов. Ни один не провалил тест на лояльность.

Этот тест считался безошибочным, и почти тысячелетний опыт, казалось, подтверждал эту его непогрешимость. Тест был крайне жесток: в нем находящийся под гипнозом или, скорее, под воздействием галлюциногенов подопытный должен был казнить собственного отца, мать или сына, обвиненного в измене. Эта казнь, разумеется, была всего лишь видимостью, иллюзией, производимой на манекене. Но для подопытного она была ужасно реальной. Психические самописцы позволяли с точностью судить о реакции индивида. Но являлся ли этот тест по-прежнему действенным для фаталистов, фанатиков, готовых пойти на любые жертвы?

— Что меня особенно тревожит, — продолжал Гелин, — так это производство фульгураторов, пусть пока еще и не слишком совершенных. Это довольно-таки сложно провернуть без помощи какого-нибудь текна. Я, конечно, не думаю, что кто-нибудь из текнов мог увлечься фаталистской философией, и обычно любое личное тщеславие, любое стремление к диктатуре, использующей фатализм в качестве средства, должно выявляться еще до принесения клятвы, как в случае с Ужахом, но среди текнов есть и такие, кто никогда не проходил тест на лояльность вследствие того, что подобное испытание было сочтено в их случае излишним... быть может, напрасно.

— Вы и сами прекрасно знаете, Гелин, что благодаря нашей миронической подготовке нам не страшен никакой гипноз! Не берите в голову! Что до меня, то я полагаю, что мятеж фаталистов, если таковой случится, обречен на провал.

— Хотел бы я быть в этом так же уверен, как вы, Хорк. Я тоже думаю, что они потеряли все шансы на то, чтобы взять власть, но навредить нам они все же способны. Если, к примеру, у них появится возможность уничтожить лично вас, они этой возможностью воспользуются. Вас и вашу жену охраняет с десяток надежных парней, другие присматривают за Кельбиком и властителями. Но если вы не будете принимать опасность всерьез, это облегчит им задачу!

— Благодарю за заботу. Впрочем, я и сам всегда начеку.

В два часа ночи Рения сообщила мне о новом землетрясении. Подземные толчки необычайной силы отметили все сейсмографы планеты. Архипелаг Киль за полчаса погрузился в океан, и на этом месте началось извержение подводных вулканов. Поскольку эвакуация населения уже закончилась, жертв почти не было, но зрелище этой катастрофы, переданное с космолета, потрясло меня. Гигантский фонтан поднимался к черному, усеянному звездами небу из середины темного пятна растаявшего в этом месте океана, а вокруг сверкало белизной ледяное поле. В четыре часа утра чудовищный взрыв выбросил к зениту миллионы тонн подводного грунта, который обрушился каменным градом на лед. В Кельнисе и Аслоре от этого взрыва провалились верхние уровни подземных улиц, а в Борик-Реве, на месте вашего Лос-Анджелеса, герметичный панцирь нижнего города дал опасную трещину.

Незадолго до полудня я вызвал Марс. Последняя экспедиция грузилась на корабль, так и не раскрыв тайну марсианского звездолета. Они успели осмотреть лишь часть очень сложных двигателей. Я посочувствовал им, однако был рад, что мой приказ исполняется. Выключив экран, я прилег отдохнуть.

На следующее утро я проснулся довольно поздно, когда Рения уже ушла на свой пост. Я поспешил в рабочий кабинет и сразу включил экраны. Всюду все было как будто в порядке. Сейсмографы не отметили новых толчков, и напряжение коры под Тихим океаном постепенно уменьшалось. На Венере, где нет глубоких океанов, толчки были незначительными. Ко мне зашел Кельбик, мы переговорили о текущих делах, а затем я поставил перед ним новую задачу: организовать производство мощных фульгураторов. В нашем мире без войн они были не нужны, и этот вопрос никогда не изучался. Однако документы, обнаруженные на Марсе, говорили о том, что на далеких планетах Галактики существуют другие разумные существа, и неизвестно еще, встретят ли они нас мирно и дружелюбно.

Около полудня один из моих экранов включился, и я увидел ошеломленное лицо Тирика, главного инженера по связи.

— Хорк, вас кто-то вызывает с Марса!

— Этого не может быть. Экспедиция вылетела еще сутки назад!

— Это я знаю, но передача идет с главной ретрансляционной станции, что близ Эрикобора, марсианского города, который они раскапывали.

— Но кто ее ведет?

— Неизвестно. Он отказывается сообщить свое имя и не передает картинок. Требует прямого разговора с вами.

В моем мозгу мелькнула страшная догадка.

— Хорошо, дайте связь.

На экране, как я и ожидал, появилось лицо Клобора. Он улыбался.

— Не злитесь, Хорк, это бесполезно. Вам до меня не добраться! Вы уже не сможете отправить меня на Плутон!

— Клобор! Старый безумец! Как вы могли... И почему капитан не сообщил о вашем отсутствии на борту? Уж до него-то я доберусь!

— Он не виноват! Я выскользнул из космолета прямо перед отлётом, предварительно выведя из строя передатчик, чтобы они не смогли попросить разрешения вернуться за мной...

— О! На это я все равно бы ответил отказом! Но почему вы остались на Марсе?

— Все очень просто. Я тут собрал ретранслятор, который позволит вашим физикам руководить мною, пока я буду заканчивать разбирать двигатель марсианского звездолета. Поработаю до тех пор, пока Солнце… Короче, остается еще больше недели, и я надеюсь, что успею, несмотря на то, что в механике я и не соображаю.

Я не находил слов. Мне хотелось встать и поклониться этому старику. Какое самопожертвование! И какое спокойствие!

— Но послушайте, Клобор, вы подумали о том, что. когда солнечный прилив достигнет Марса… Я знаю, все произойдет быстро, но вам все же придется пережить несколько ужасных минут!

Он улыбнулся и вынул из кармана розовый флакончик.

— Я все предусмотрел. В этом флаконе — биринн.

Я умолк. Биринн убивал молниеносно.

— Мы только теряем время, Хорк. Переключите меня на ваших физиков. Разве что, когда наступит этот последний момент. держите рядом с собой открытую бутылочку маранского. Мне хотелось бы выпить за вашу удачу!

* * *

Мы принялись ждать катаклизма. На всякий случай все верхние этажи подземных городов были эвакуированы, герметические ворота между уровнями заперты. На поверхности, во мраке, прорезаемом лишь лучами прожекторов, специальные роботы засасывали снег и отвердевший воздух и засыпали этой смесью города, создавая для них как можно более толстый панцирь. Теперь мы знали, что успеем избежать катастрофы, но нам хотелось по возможности сохранить наши суперструктуры.

За несколько часов до намеченного момента ко мне с последними результатами явился Кельбик. Он был так же озабочен, как и я, но в то же время сиял: его расчеты были проверены и подтвердились с точностью до двадцатой цифры после запятой! Все солнечные пятна исчезли, и солнце уже начинало пульсировать, сжимаясь и расширяясь во все более учащающемся ритме. Вместе с Кельбиком мы направились в контрольный зал.

Там нас собралось в общей сложности семьдесят семь человек. Множество телевизионных экранов было установлено по всем городам, но лишь наше собрание имело привилегию непосредственно принимать все передачи восемнадцати релейных станций, оставленных между нами и Солнцем. Эти передачи на волнах Хека записывались и одновременно проецировались на восемнадцать отдельных экранов. Первая релейная станция на спутнике, обращавшемся примерно в тридцати миллионах километров от Солнца, вторая — на Меркурии, где еще работала автоматическая обсерватория Герукои. Третья станция осталась на бывшей орбите Венеры. Четвертая — на бывшей орбите Земли, пятая стояла на поверхности Марса. Остальные равномерно распределялись между Марсом и Землей, продолжавшей свой бег.

Я сидел между Хани и Кельбиком, положив руки на пульт управления геокосмосами, которые работали почти на полную мощность. Теперь с каждой секундой мы удалялись от Солнца на две тысячи километров. Если наши расчеты были верными, солнечный прилив уже не мог нас достать. Однако оставалась опасность радиации.

На восемнадцати экранах, как бы с разного расстояния, мы видели лик Солнца. Лик грозный и гневный, косматый от протуберанцев, в пятнах такой невыносимой яркости, что глазам было больно, несмотря на светофильтры. Особая настройка позволяла менять увеличение или рассматривать солнечную поверхность в различных полосах спектра, соответствующих тем или иным элементам. Три тысячи регистрирующих автоматов на центральной обсерватории должны были сохранить все записи и снимки для последующего анализа — если только мы не ошиблись, если только Земля не погибнет...

Молчание нарушил Хани:

— Если все пойдет так, как предсказывали Хорк и Кельбик, катаклизм начнется огромным протуберанцем в экваториальной зоне. Перед этим на Солнце снова появятся пятна.

Мы долго еще сидели, не произнося ни слова. Напротив нас, на экранах, пылали изображения Солнца.

Властитель машин склонился ко мне.

— Хорк, я только что получил сообщение из лаборатории космической физики. Они проанализировали планы марсианского звездолета, переданные Клобором. Наши физики уверены, что за несколько лет сумеют воссоздать марсианский двигатель, тем более что последний космолет с Марса доставил некоторые детали.

«Клобор! — подумал я. — Я же обещал!..»

Я вызвал центр связи:

— Сейчас же соедините меня с Эрикобором на Марсе!..

Несколько минут спустя справа от меня осветился небольшой экран. Клобор сидел к нам спиной, вглядываясь в свой собственный экран, на котором нестерпимо сверкало Солнце. Возле него на столике стоял флакон с розовой жидкостью, биринном. Я быстро посовещался с Хани и Гелином.

— Ретранслируйте эту сцену на все экраны обеих планет! Пусть Клобор хотя бы получит свой час славы. Он этого заслуживает!

Затем я склонился к микрофону и позвал:

— Клобор! Клобор! Говорит Совет!

Там, на Марсе, седой старик вздрогнул, оторвался от захватывающего зрелища, развернулся в кресле, нажал на кнопку. Слева от него возникло изображение контрольного зала. Он улыбнулся.

— Спасибо, Хорк, что не забыли меня. Грустно было бы умирать одному. Но я не вижу бутылки. Вы не хотите выпить со мной?

Гелин отдал распоряжение. Тотчас же появились бутылки маранского вина. Наклонившись к микрофону, Гелин сказал:

— Клобор, от имени всех людей — спасибо! Ваша жертва не будет напрасной. Благодаря вам мы сможем когда-нибудь отправиться к звездам, не увлекая за собой всю Землю. Ваше имя будет жить в людской памяти, пока будет жить человечество!

Старый археолог улыбнулся.

— Я предпочел бы, чтобы мое имя жило благодаря моим научным трудам, а не благодаря случайной находке. Но что делать? Приходится принимать славу такой, какая она есть. Однако не занимайтесь мной, у вас есть дела поважнее. Когда настанет момент, я свяжусь с вами...

Я перевел взгляд на астрономические экраны. Меркурианский ретранслятор показывал, помимо Солнца на небе, небольшую часть горы Теней и маленькое шале, укрывшееся среди ее складок. Я перекинул его изображение Рении, сидевшей в полном одиночестве в ее геофизической кабине.

Чей-то возглас — «Пятна!» — заставил меня обернуться. На солнечном диске близ экватора отчетливо выделилась более темная зона с рваными, вихрящимися краями.

— Все идет, как мы и предполагали, — проговорил Хани слишком уж спокойным, из-за чего это спокойствие не показалось мне естественным, голосом. — Теперь взрыва ждать уже недолго.

Однако прошел целый час, а ничего нового не происходило. Солнце неторопливо вращалось. Затем его медленно пульсирующий диск деформировался. Сбоку появился гигантский протуберанец, взлетевший, наверное, на миллионы километров.

Хани прильнул к объективу спектроскопического анализатора.

— Реакция Хорка-Кельбика началась! Через несколько секунд.

Закончить он не успел. Несмотря на почти мгновенную настройку светофильтров, мы все были почти ослеплены нестерпимо яркой вспышкой в самом центре Солнца. Когда способность видеть вернулась к нам, весь диск был окутан невероятными фиолетовыми протуберанцами. В течение пары минут Солнце раздувалось, теряло шарообразную форму, словно распадалось на части. Затем последовал сам взрыв. Кипящее огненное море заполнило весь экран ретранслятора № 1, и, разнесенный на атомы, тот прекратил передачу.

— Теперь остается только ждать, — проговорил Хани.

Чудовищный световой поток устремился за нами вдогонку. Но телескоп, установленный на вершине центральной обсерватории, по-прежнему показывал нам Солнце как сверкающую звезду. Ретранслятор № 2 перестал работать еще до того, как раскаленные газы достигли его, расплавленного радиацией. Последнее изображение с Меркурия показало людям гору Теней, резко выделяющуюся на фоне охваченного пламенем неба. Даже с Марса Солнце казалось теперь крупнее и ярче, чем некогда из обсерватории Герукои.

Вскоре нас вызвал Клобор.

— Я вернулся с последней прогулки по Марсу. Уже сейчас на поверхности невыносимо. Лишайники горят. Думаю, теперь мне осталось жить недолго, — закончил он тихо.

На мгновение он исчез, затем снова появился на экране.

— Здесь уже тридцать два градуса! Когда стрелка покажет пятьдесят...

Он положил термометр на стол так, чтобы мы его видели. Стрелка быстро перемещалась. Сорок градусов. сорок пять.

Я почувствовал, как кто-то сунул мне в руку бокал. В подземелье марсианского ретранслятора Клобор поднял свой:

— Друзья, тост Кальра-основателя! Думаю, сейчас он самый подходящий! За прошедшие века, которым я посвятил свою жизнь!

— За настоящее! — хором ответили мы, вставая.

— За вечные дни грядущего!

Мы выпили. Клобор поднес бокал к губам, отпил и рухнул на стол; рука его бессильно свесилась на пол.

Мы продолжали стоять молча. Стрелка термометра перемещалась все быстрее и быстрее. Когда она показала девяносто градусов, ретранслятор перестал работать.