После мятежа фаталистов, который произошел в конце 4604 года, жизнь в течение нескольких лет состояла из одних лишь тяжкого труда и рутины, прерываемых редкими часами досуга. Одно за другим завершались великие начинания. Постепенно население перебиралось в герметические подземные города, проводя дни на поверхности, а ночи — под землей. Все геокосмосы были смонтированы и являли собой внушительное зрелище, особенно тот, что располагался на Южном полюсе, — гигантский купол диаметром в 12 километров, который медленно поворачивался вокруг своей оси в направлении, обратном вращению Земли. И тогда возникла сложнейшая проблема: как вывести с орбит обе планеты, избежав при этом сдвигов коры, которые грозили неисчислимыми жертвами и полным разрушением всех наших сооружений?

Не без труда, но мы все же справились с расчетами, и наконец настал великий день. В контрольном зале, на глубине семисот метров, вокруг меня собрались все члены Совета; тут же были представители правительства триллов и несколько делегаций текнов и триллов. Перед нами, на приборном щите, светились большие интеграционные экраны, отмечавшие графиками малейшие изменения в напряжении земной коры.

Я подошел к щиту в сопровождении своего штаба специалистов: Совет единогласно доверил мне эту высокую честь. Из застекленной кабины, где находились аппараты-регистраторы, мне ободряюще кивнула Рения, и я сел.

Положив руки на пульт управления, я пробежал пальцами по клавишам. Питание еще не было подключено, и мягкие клавиши с готовностью реагировали на малейший нажим. Старт должен был произойти в полдень, а сейчас было только 11 часов 40 минут. Я сидел, чувствуя страшную неловкость, и не знал, как себя вести. Я активировал межпланетный экран, и передо мной появилось лицо Килнара, которому на Венере предстояло сыграть ту же роль, что и мне на Земле. Выдающийся геофизик, когда-то он был моим университетским товарищем, и мы остались добрыми друзьями, хотя и виделись крайне редко. Он скорчил мне лукавую и непочтительную гримасу, которую почти мгновенно, без временного отставания, донесли до Земли волны Хека — мы лишь недавно начали их использовать для связи.

— Осталось пять минут, — прозвучал голос Сни, моего бывшего ассистента.

Зная его непоколебимое хладнокровие, я настоял на том, чтобы он находился рядом со мной.

— Хорошо. Включить запись!.. Проверить контакты!..

— Все в порядке!

Я пристально смотрел на контрольную лампу прерывателя, который должен был мгновенно отключить энергию в том случае, если бы какой-то геокосмос вышел из фазы. Достаточно было нескольких секунд несинхронизированной работы геокосмосов, чтобы земная кора под влиянием противоречивых импульсов треснула, как скорлупа ореха. За клавишами управления передо мной бежала по кругу стрелка хронометра. Две минуты... одна... Я бросил последний взгляд на экран, показывавший контрольный зал на Венере. Килнар по-прежнему гримасничал, но теперь его лицо выражало волнение. Тридцать секунд… десять… пять… Ноль!

Я до предела вдавил центральную клавишу, активировавшую робота, который и должен был заняться настоящей работой. Зажглась контрольная лампа. Произошло величайшее событие в истории Земли, и ничто его не отметило, кроме ровного света маленькой зеленой лампочки.

— Север-1! Говорит Север-1! — прогремел из динамика голос. — Все в норме.

— Север-2! Говорит Север-2! Все в норме.

— Север-3! Говорит Север-3! Все в норме.

Перекличка продолжалась. И наконец:

— Говорит Юг! Говорит Юг! Все в норме.

На геофизическом экране бежала непрерывная прямая линия с едва различимыми всплесками. Она представляла собой сводный график всех сейсмических станций Земли, а слабые всплески отмечали обычные микросейсмы.

Мало-помалу мы расслабились. По поступавшим сведениям, на Венере тоже все шло нормально. А ведь в это время на обе планеты уже воздействовали титанические силы, которые должны были по спиральной орбите удалить их от Солнца и направить к другой звезде! Они возрастали бесконечно медленно, постепенно, и казались неощутимыми. К двум часам пополудни орбитальная скорость Земли возросла всего на 10 сантиметров в секунду!

Внезапно ровную линию на геофизическом экране прервал резкий зубец. У всех сжалось сердце, но через пару мгновений спокойный голос Рении объявил:

— Сильный подземный толчок на оконечности западного материка. Эпицентр близ Тарогады. Гипоцентр на глубине двенадцати километров. Сейсм обычного типа.

Линия на экране уже выпрямлялась. Нам оставалось только ждать. Ускорение было слишком сложным процессом, чтобы можно было доверить его человеческим рукам, поэтому все команды подавали великолепные машины, непогрешимые точнейшие роботы. Тем не менее мы просидели в зале управления до самого вечера, наблюдая, как стрелка орбитальной скорости медленно ползет по циферблату, прибавляя новые и новые метры в секунду. Пройдет еще немало месяцев, прежде чем диаметр Солнца начнет зримо уменьшаться.

Впервые за долгие годы, если не считать пребывания на Венере и коротких дней отпуска, я мог наконец свободно вздохнуть и подумать о своих делах. Прежде всего, я с головой ушел в изучение кельбиковского анализа, потому что не мог вынести, чтобы какой-то новый раздел математики оставался для меня недоступным. Это оказалось делом нелегким, и мне неоднократно приходилось обращаться за разъяснениями к самому Кельбику. Он был совсем еще молодым человеком, высоким и стройным, и в жизни имел только две настоящие страсти — математику и планеризм. Довольно быстро между нами завязалась тесная дружба, тем более тесная, что до сих пор только я да Хани сумели проникнуть в этот созданный им новый мир. Он разработал особенную систему символов, позволявшую человеку одновременно запоминать любое количество переменных величин. При использовании кельбиковского анализа знаменитая «задача трех тел» выглядела на удивление простой.

Иногда к нам присоединялась Рения. Хотя она и не пыталась постичь кельбиковский анализ — скорее из-за отсутствия интереса, как мне кажется, нежели из неспособности его понять, — она быстро подружилась с Кельбиком, причем до такой степени, что иногда я даже ревновал ее к нему.

Первое, о чем попросил меня Кельбик, — это отменить запрет на планерные полеты. Такое решение было принято в самом начале великих работ, и вовсе не из аскетизма — наоборот, всевозможные развлечения только поощрялись, поскольку приносили пользу, — а потому, что в окрестностях городов бесчисленные грузовые космолеты уже не придерживались заранее намеченных маршрутов и представляли смертельную опасность для планеристов. Когда геокосмосы были построены, транспортные космолеты вернулись на свои линии, однако запрет так и остался в силе — его просто забыли отменить.

У меня не было случая научиться управлять планером, но Кельбик рассказывал об этом благородном спорте так живо, так увлекательно, что я и сам загорелся. Совет разрешил полеты, однако обязал применять все необходимые меры предосторожности. Единственным, кто выступил против, оказался новый властитель людей Гелин. «Для фаталистов это прекрасная возможность отыграться», — говорил он. Будущее показало, что в какой-то мере он был прав. Тем не менее, так как основная работа уже была закончена, закон все же отменили.

И вот я начал учиться управлять планером. Моим инструктором стал сам Кельбик, и вскоре я познал неведомую доселе радость свободного парения. Оно ничем не походило на полеты в аппаратах с космомагнетическими двигателями: тут не было ни стремительных подъемов в атмосферу, ни сумасшедшей скорости, ни видов проносящейся под тобою Земли. Наоборот, это скорее напоминало беспечный полет птицы, с медленной сменой пейзажей, равнин, холмов, долин и рек. А как передать наслаждение полетом над вершинами гор, радость борьбы с нисходящими воздушными потоками, величественными ястребиными подъемами по спирали или ленивыми, плавными спусками к земле!

Отныне по нескольку раз в неделю мы втроем — Кельбик, Рения и я отправлялись в свободный полет, каждый на своем планере. Мне пришлось заказать себе один для личного пользования, однако в нем я не чувствовал полного удовлетворения.

Мне казалось, что он более тяжелый и неповоротливый, чем учебный, но я объяснял все своей неопытностью и, скрывая уязвленное самолюбие, старался выжать из своего аппарата все что можно.

Однажды мы спокойно парили над обширным заповедником. Метеостанции пообещали постоянный ветер, и мы действительно легко удалились на 450 километров к югу от Хури-Хольдэ. Без труда преодолели горы, которые вы называете Атласскими. Вдалеке стадо слонов купалось в реке Кераль (в ваши дни ее не существует), которая следует практически тем же руслом, что и ваша марокканская река Драа, но берет начало из внутреннего моря Кхама. Кельбик ушел вперед, Рения держалась слева от меня. Далеко позади нас в небе медленно кружились другие планеристы.

Внезапно Кельбик вызвал меня по радио:

— Хорк, видишь те планеры, прямо перед нами?

— Да, а что?

— Они не из Хури-Хольдэ. На такое расстояние от базы могли залететь только Камак, Атуар или Селина. Однако же я точно знаю, что сегодня они в небо не поднимались. И мы слишком далеко от Акелиоры, чтобы это мог быть кто-то из планеристов.

— А нас-то это как касается?

— А так, что я не прочь бы узнать, за счет чего эти планеры летят так быстро, а главное — против ветра?

Три черные точки действительно росли на глазах, и тем не менее, когда стало возможным различить их силуэты, я безошибочно признал в них силуэты безмоторных самолетов, а не коротких сигар космомагнетических кораблей.

— Осторожно, Хорк! — вмешалась Рения. — Вспомни, что тебе сказал Гелин! Фаталисты...

То, что произошло затем, случилось невообразимо быстро. Три планера, летевших нам навстречу, словно рассыпались в воздухе: их крылья надломились и, вращаясь, начали падать вниз. А прямо на нас устремились три черные, зловещие сигары.

— Вниз, Хорк, вниз! — закричал Кельбик.

Но было уже слишком поздно. Один из космолетов ударил меня по правому крылу, и оно с треском раздираемого легкого металла отломилось. Земля перевернулась подо мной и начала быстро приближаться. Со всех сторон от изувеченного планера свистел воздух.

— Оторви приборную панель! Скорее, Хорк, скорее!

Растерявшись, я потерял несколько драгоценных секунд.

Наконец я нагнулся, просунул руки под приборную панель и потянул ее на себя. Она отскочила целиком, и я увидел знакомый щит управления космолета. Теперь я знал, что делать, и попытался замедлить падение. Это мне удалось лишь наполовину. Остатки планера коснулись земли со слабым ударом, впечатав меня лицом в ветровое стекло. Вытерев набегавшую на глаза кровь, я посмотрел на небо. Там оставался только один планер с наполовину отсеченным крылом: он быстро терял высоту. Это был № 1, планер Кельбика. Планер № 2, на котором летела Рения, исчез.

Я спрыгнул на землю и, зацепившись за торчавшую железяку, порвал комбинезон. Планер Кельбика коснулся земли в нескольких сотнях метров от меня, проскользил дальше и разбился о дерево. Чуть поодаль, почти в водах Кераля, я заметил обломки планера Рении и, сам не свой, со всех ног припустил к ним. Рения, согнувшись пополам, лежала в искореженной кабине. Она была без сознания. Я попытался вытащить ее, но сразу у меня это не вышло.

— Не так. Сдвинь дверцу чуть назад, она отъедет по пазу, — услышал я спокойный голос Кельбика.

Я обернулся. Через все лицо его тянулся бледный и вздувшийся шрам, из которого уже начинала сочиться кровь.

Вдвоем нам удалось вытащить Рению, и мы уложили ее на песок под уцелевшим крылом. Кельбик, который, как любой пилот, обладал навыками оказания первой помощи, склонился над ней.

— Ничего серьезного, полагаю. Обморок от потрясения.

И действительно, спустя несколько мгновений Рения пришла в себя. С момента появления в небе врага прошло не более пяти минут.

— Что ты думаешь об этой атаке, Кельбик? — спросил я.

— Да такое ни с чем не спутаешь! Есть у них на то основания или же нет, но фаталисты — те, что еще уцелели! — решили, что тебя нужно грохнуть. Возможно, в это же время они пытались покончить и с другими членами Совета, хотя в этом я сомневаюсь. Меня больше тревожит то, что для такого камуфляжа космолетов под планеры требовались определенные технические навыки, которыми обладает далеко не каждый. Должно быть, среди фаталистов есть и текны. Текны-фаталисты... Даже и не верится!

— Может, у них есть свои специалисты? В конце концов, для людей, решивших пойти против закона, это не так уж и невозможно. Возможно даже, у них есть свои собственные тайные мастерские.

— Даже не знаю, какая из этих гипотез хуже, — вмешалась Рения. — Что меня удивляет, так это то, что они промахнулись. Почему они не ударили прямо по фюзеляжу? Тогда бы нам точно была крышка!

— Обломки планеров рассказали бы, как все было, Рения, и тогда бы начались поиски виновных. А крыло может и само отломиться, особенно в бурю, которая вот-вот разразится, судя по тому, как затянуло небо, а это уже наводит на мысль, что у наших врагов есть сообщники и в метеорологической службе. В общем, я рад, что сумел предвидеть нечто подобное и распорядился установить на наших планерах небольшие космодвигатели, недостаточные для полетов, но вполне пригодные в качестве парашютов...

— Так вот почему планер казался мне таким тяжелым!

— Да, именно поэтому. А сейчас нам остается только сообщить о своем местоположении в Хури-Хольдэ и ждать, пока нас подберут.

— Не думаю, что они так легко откажутся от мысли разделаться с нами, — сказал я. — Давайте-ка поспешим!

Сначала мы испробовали радиопередатчик Рении, но он вышел из строя. Передатчик Кельбика вообще был разбит всмятку, и к моему планеру мы шли уже с некоторым беспокойством. К счастью, мой аппарат, хоть он и был поврежден, починить было нетрудно, — этим-то я и занялся. Рения чуть отошла в сторону леса. Я уж хотел было крикнуть ей, чтобы возвращалась, но потом резонно решил, что у нее при себе фульгуратор, с которым ей не страшен ни один зверь.

Что до Кельбика, то он вооружен не был. Я попросил его посторожить возле планера, пока я налаживаю радиопередатчик. Я уже почти закончил настройку, когда он окликнул меня:

— Хорк, люди!

Их было семеро, внезапно возникших из густых зарослей. Какой-либо отличительной униформы — строгого серого одеяния текнов, к примеру, или же легких, с напуском, халатов триллов — они не носили: на них были длинные черные тоги, развевающиеся на ветру. Прежде чем выйти из кабины, я проверил свой маленький фульгуратор и взглянул в том направлении, куда пошла Рения. Ее видно не было.

Небо темнело с каждой секундой, синеватый и рассеянный, как при каком-нибудь катаклизме, свет заливал песчаный берег, река с глухим рокотом катила черные волны. Среди туч промелькнула молния.

— Кто вы такие? — прокричал Кельбик. — Вас послал за нами Совет?

Они не ответили, но рассредоточились по пляжу. Я скатился на землю с дальней от них стороны планера.

Один из незнакомцев отдал короткий приказ, и все они устремились к Кельбику, на ходу выхватывая оружие. В неясном свете я не смог отчетливо определить, к какому типу оно принадлежало, но по отсутствию утолщения конденсора все же понял, что это не фульгураторы. Вдалеке, из-за кустов, едва различимые в опускающихся сумерках, появились другие люди — человек пять-шесть, не меньше. Кельбик отступил ко мне.

— Фаталисты!

Отсылать сообщение в Совет было уже поздно. Я быстрым взглядом окинул горизонт. Мы были зажаты между излучиной реки и лесом.

— Давай в джунгли! — шепнул я. — Бегом!

Кельбик бросился к лесу, и я последовал за ним. Заметив меня, один из нападавших вскрикнул и вскинул руку. Послышался глухой выстрел, и песок у меня под ногами взвился маленьким смерчем. Еще несколько пуль пролетело над самой моей головой, пока я продирался сквозь кусты в ослепительно-ярком свете небесных вспышек. Наконец, добежав до леса, я обернулся, дважды выстрелил, и молнии, созданные людьми, ответили небесным молниям. Черные тени на берегу рухнули на оплавленный песок.

Я нырнул под лесной покров в тот самый момент, когда по листве забарабанили первые капли дождя. Через несколько секунд это был уже глухо ревущий водопад тропического ливня. Мы уже не бежали, утопая во мхах и травах, но продолжали идти так быстро, как только могли. Когда мы пересекали поляну, сзади в нас дважды стреляли — преследователи были близко. Я не соизволил ответить, предпочтя приберечь на крайний случай последние заряды фульгуратора. Продолжая идти, стараясь не упускать из виду едва видневшуюся впереди спину Кельбика, я спрашивал себя, куда же могла подеваться Рения. Позвать ее я не решался, боясь привлечь внимание преследователей и к ней, и к нам самим. Но я поклялся себе: что бы с ней ни случилось, я не успокоюсь, пока не убью собственноручно последнего фаталиста.

Завал из полусгнивших стволов, опутанных лианами, заставил нас потерять драгоценные минуты. Когда мы преодолели его, шум погони слышался не только сзади, но и справа и слева: нас окружали! Наконец мы выбрались на большую поляну у подножия почти отвесной каменной гряды. Позади, справа и слева, выходили из леса наши преследователи.

Мы бегом пересекли поляну. Несколько пуль просвистело над нашими головами, но мы не обращали на них внимания, надеясь найти спасительный проход между скалами. Увы, каменная стена оказалась сплошной и неприступной, только один-единственный грот зиял перед нами. В отчаянии мы бросились к нему, и я едва успел сразить из фульгуратора великолепного льва, внезапно выросшего перед нами.

В каком-то смысле наше положение улучшилось. Гроза почти прошла, и полная луна, лишь изредка затягиваемая обрывками туч, ярко освещала поляну. Если сумеем продержаться до утра, мы будем практически спасены, так как высланные Советом поисковые команды отыщут нас или, по крайней мере, вынудят убраться наших врагов. Но, взглянув на счетчик фульгуратора, я недовольно скривился. У меня оставалось всего семнадцать зарядов. Ах, как же мне хотелось тогда обладать телепатическими способностями героев тех фантастических рассказов, которые я читал еще ребенком! Ментальный призыв, прошедший через всю галактику, — и на помощь нам уже спешили бы мои отважные воины: бравые земляне, неукротимые марсиане, хитрые венериане, ужасные драконы с Альдебарана IV! Увы, мы были лишь парочкой обычных людей, в промокшей одежде смотревших в лицо смерти!

Мы притаились за грудой каменных обломков, как пещерные люди, ожидающие нападения. Но враги наши медлили. Отдельные пули изредка щелкали по камням, не причиняя никакого вреда или, наоборот, довольно-таки опасно рикошетируя, однако сами нападавшие благоразумно держались в укрытии. Меня снедала тревога за Рению. Я мысленно попытался залезть в шкуру врагов: как бы я действовал на их месте? Попытался бы взобраться на утес, а затем внезапно спрыгнул бы у входа в пещеру? Это было вполне выполнимо, так как скалистая стена возвышалась тут не более чем на три-четыре метра.... Или дождался бы захода Луны? Нет, его не будет еще долго. Медленно побежали ночные часы.

Горизонт на востоке уже начал бледнеть, когда я заметил в кустах на краю поляны какое-то движение. И сразу же, мчась со всех ног, на нас ринулись враги. Я расстрелял все заряды, но этих чертей было слишком много: оставляя позади обугленные трупы, они добежали до пещеры без единого выстрела.

«Гляди-ка, хотят взять живьем», — успел подумать я.

Я швырнул фульгуратор в голову первого нападающего и схватил толстый сломанный сук. Кельбик встретил их градом камней. Затем началась рукопашная. Какое-то время, размахивая своей узловатой дубиной, я еще удерживал нападавших на расстоянии, но потом они навалились на меня всем скопом. Сбитый с ног, я получил могучий удар по голове и потерял сознание.

Придя в себя, я почувствовал, что крепко связан. Возле меня, с распухшим лицом, неподвижно лежал Кельбик. Рядом, спиной ко мне, стоял часовой; чуть поодаль сидели прямо на земле с полтора десятка мужчин и о чем-то тихо переговаривались. Никого из них я не знал. Внезапно один поднялся и подошел ко мне.

— Безумен тот, — проговорил он, — кто желает воспрепятствовать жребию Судьбы! Или тебя направляла твоя гордость, о текн? Ты должен бы знать, что любого, кто идет против божественных планов, ждет неизбежная смерть. Да и вообще, к чему спасать тело, если при этом ты теряешь душу?

Я не соизволил ответить. Даже тот факт, что все верующие — за исключением разве что фаталистов — высказались за наше величайшее начинание, ничего не значил для этих фанатиков. У них была своя Истина — единственная и исключительная! Они бы скорее допустили, чтобы погиб мир, нежели она!

Внезапно деревья на краю леса раздвинулись, и на поляну вышли четыре слона, за которыми неторопливо выступало все стадо. Фаталисты не обратили на них внимания. Слоны в заповеднике давно привыкли к посетителям и никогда не трогали людей. Однако эти, видимо, были чем-то заинтересованы. Они обошли группу фанатиков с двух сторон, приблизились к нам. И вдруг я услышал звонкий голос Рении:

— Теперь, Хлларк! Теперь!

Самый крупный слон повернулся, взмахом хобота оттолкнул часового и легко подхватил меня. Другой слон так же аккуратно поднял еще не пришедшего в себя Кельбика. Вожак нес меня, обхватив хоботом поперек туловище так, что голова и ноги мои свешивались. Напрягая шею, я поднял голову: черные фигуры в панике разбегались.

— Сюда, Хлларк!

Мой слон двинулся к лесу, и тогда прозвучали выстрелы. Пуля, предназначенная мне, попала ему в хобот. Затрубив от ярости, слон выпустил меня, и я больно ударился о землю. Вожак развернулся на месте и ринулся на врагов, за ним устремилось все стадо. Крики ужаса, топот, отдельные выстрелы — и все смолкло. Растрепанная, в порванном платье, Рения склонилась надо мной, торопливо развязывая мои путы. Я с трудом поднялся, руки и ноги у меня затекли. Черные бесформенные пятна на поляне — вот и все, что осталось от фаталистов, которых настигли слоны.

— Что с Кельбиком? — спросил я.

— Он жив.

— Как тебе удалось приручить этих слонов, Рения?

— Это не слоны, Хорк, а параслоны!

Я пригляделся к хоботным повнимательнее. Они уже успокоились. С первого взгляда они ничем не отличались от обыкновенных слонов, только головы их показались мне более крупными, а лбы — более выпуклыми. И я вспомнил трагический эксперимент Биолика.

Этот биолог, живший за пять веков до меня, рассчитывал создать сверхлюдей. Он с успехом провел серию опытов над крупными хищниками и слонами; толщина костных тканей черепа у них уменьшилась, а мозг почти вдвое увеличился в объеме и одновременно стал гораздо сложнее. В результате разум параслонов достиг уровня разума пяти- или шестилетнего ребенка. И этот разум, развившийся у них благодаря контролируемым мутациям, стал наследственным. Ободренный успехом, Биолик, не предупредив об этом Совет, начал ставить эксперименты на собственной семье. Результаты оказались столь ужасными, что он покончил с собой. По всей видимости, человеческий разум невозможно было развить таким способом. Однако параслоны, как и паральвы, уцелели и продолжали размножаться. Их присутствие в заповедниках никого не стесняло, но, как правило, они сторонились людей и, благодаря своему уму, умело избегали с ними встреч.

Углубившись в лес, Рения увидела большой космолет, заходивший на посадку. Сначала она решила, что это посланцы Совета, побежала к кораблю, но вовремя поняла, что ошиблась. После этого ей самой пришлось спасаться от преследователей; она заблудилась в лесу, потеряла свой фульгуратор, пробираясь через болота, и, наконец, присела на пенек и заплакала. Там-то ее и нашел уже ночью, после грозы, вожак параслонов Хлларк. Хлларк когда-то дружил — закон запрещал владеть параживотными — с одним химиком из Акелиоры и потому немного понимал человеческую речь. Рения терпеливо объяснила ему ситуацию и в конечном счете уговорила прийти нам на помощь. Должно быть, это было забавное зрелище: юная девушка в лохмотьях, пытающаяся на какой-то залитой лунным светом поляне заключить союз с великолепным животным. В итоге Хлларк собрал свое стадо и, усадив Рению себе на спину, повел сородичей за собой.

Сейчас он возвращался к нам на своих огромных рыжих ногах, с довольным видом помахивая хоботом. Пуля только оцарапала его, и рана была пустяковой. Рения негромко заговорила с ним, выбирая самые простые слова. Хлларк кивнул головой. Мы с Ренией поднялись на его спину, Кельбик забрался на другого слона, и мы двинулись к реке.

Спасаясь от преследователей, мы ушли довольно далеко, и потому у обломков наших планеров мы оказались лишь через час с небольшим. С первого взгляда стало понятно, что фаталисты разбили все, что уцелело после катастрофы. О том, чтобы починить радиопередатчики, не могло быть и речи. Теперь нам оставалось только одно — добираться собственными силами до ближайшего города, если только нас не обнаружат патрульные космолеты, которые теперь уж точно вылетели на поиски.

Уговорить Хлларка и его спутника не составило особого труда, и мы направились прямо на юг, к Акелиоре. Параслоны шли быстро, однако, когда наступил вечер, мы были все еще далеки от нашей цели, а я за весь день не заметил ни одного космолета или планера. Пришлось заночевать на лесной поляне.

Возможно, если бы не состояние Кельбика, с одной стороны, и моя тревога относительно того, что могло происходить в Хури-Хольдэ, со стороны другой, вся эта интермедия меня ничуть бы не расстроила. Наш костер пылал, живой и яркий, у нас было полным-полно фруктов, чтобы приглушить голод, и параслоны несли подле нас неусыпную вахту. Но порез на лице Кельбика уже начал гноиться, и я видел, что подступает лихорадка. Полагаясь в дороге на Хлларка, я разобрал снятый с планера компас и вскипятил в его корпусе воду, чтобы промыть рану. Затем мы уснули, весьма беспокойным сном. Пусть эта ночь в африканском лесу и не могла сравниться с той, которую мы с Ренией провели в венерианских джунглях, все же она тоже отнюдь не несла отдохновение. Несколько раз — мы находились у границы саванны — где-то рядом рычали львы. Одеял у нас не было, и нас окутывал мягкий туман, пронизывая все то, что оставалось у нас из одежды. Несмотря на ложе из веток, земля была слишком жесткой для наших привыкших к удобствам тел. Разбитые в кровь в утренней рукопашной пальцы нещадно болели. Донельзя изнуренная Рения крепко спала, но Кельбик постоянно ворочался и стонал. В итоге уснул и я.

Проснулся я на рассвете. Заря только занималась, небо было затянуто серой дымкой, и удушающая жара предвещала новую грозу. Силуэты слонов, несших вахту, резко выделялись на фоне бледного неба.

Я осторожно высвободил руку из-под головы Рении, с трудом встал и разжег костер. У Кельбика был жар, рана опять начала гноиться. Я снова промыл ее кипяченой водой, и после скудного завтрака, состоявшего из одних лишь бананов, мы снова двинулись в путь. Для бедняги Кельбика день выдался просто ужасным, но к вечеру мы наконец увидели на фоне заката черные силуэты башен Акелиоры. Хлларк еще с полчаса шел прямо на юг, огибая таким образом болото, и мы прибыли в город только ночью, когда уже поднималась луна.

Въехав в город через главные ворота на огромных слонах, мы произвели своего рода сенсацию, но мне было не до этого. Доставив Кельбика в ближайшую больницу, уже через несколько минут мы с Ренией были в теркане — вы бы сказали, мэрии, — и, связавшись по видеофону с Хури-Хольдэ, я попросил переключить меня на Гелина. В столице все было спокойно, однако Гелин удивился, когда я поведал ему о наших приключениях. Он ведь получил подписанную моим именем закодированную радиограмму, в которой говорилось, что мы приземлились в Акелиоре и задержимся там на несколько дней. Тот факт, что фаталисты знали мой шифр, свидетельствовал о том, что измена проникла на самые верхи нашей организации, быть может, даже в Совет властителей! Я решил немедленно вернуться. Перед отлётом мы с Ренией навестили Кельбика. Врач нас успокоил: заражение крови предотвращено, и через несколько дней Кельбик снова будет на ногах. Я приказал начальнику местной полиции выставить у дверей его палаты охрану, после чего мы тепло попрощались с Хлларком и другими параслонами, пошедшими за своим вожаком: отныне в Акелиоре для них был открыт безлимитный сахарный счет.

Тщательная проверка позволила уже через несколько дней обнаружить изменника, передавшего мой шифр фаталистам. Им оказался молодой текн, секретарь открытых заседаний Совета. Он был немедленно лишен звания, но высылки на Плутон сумел избежать: исправительная колония уже была эвакуирована оттуда на Землю.