СТРАШИЛА: А если я пойду с тобой в Изумрудный город, не даст ли великий мудрец Оз мне немножечко мозгов?

ДОРОТИ: Не знаю. Но, если хочешь, пойдем вместе. Даже если Оз не даст тебе мозгов, тебе ведь не станет хуже, чем теперь?

СТРАШИЛА: Это верно.

Не будь Страшила вымышленным персонажем, он не мог бы быть одновременно безмозглым и болтливым. Конечно же, люди не смогли бы разговаривать без мозга. Но есть сомнения в том, что бедный Страшила понимал, о чем просил волшебника. Если он мог разговаривать без мозга, то так ему было бы даже лучше, потому что, хотя мозг является источником любви, щедрости, музыки и красоты, науки и искусства, он еще и источник терроризма, лицемерия, войн и мачизма. Мозг — причина величайших достижений и корень величайших же провалов нашего вида. Но эволюции нет дела до успехов или неудач, в культурном смысле этих слов, так же как ей нет дела до красоты или зла. Эволюцию заботит физическое выживание наиболее приспособленных.

Мозг гоминин развивался более 7 млн. лет, от Sahelanthropus tchadensis до Homo sapiens, появившегося около 200 000 лет назад. Потом рост и развитие, по-видимому, остановились. С тех пор, как сапиенсы покинули Африку, признаков эволюции мозга среди Homo нет. Если Homo sapiens был умнее Homo erectus и Homo neanderthalensis 200 000 назад, почему люди сейчас умнее тех сапиенсов, которые впервые вышли из Африки? Причин может быть несколько. Возможно, после появления сапиенсов прошло слишком мало времени, чтобы мозг успел измениться; 200 000 лет — очень небольшой промежуток по эволюционным меркам. С другой стороны, согласно ряду теорий, Homo neanderthalensis выделился из Homo heidelbergensis всего за 100 000 лет.

Альтернативная теория «огромного скачка» предполагает, что изменения произошли в течение последних 50 000 лет ввиду появления искусства и рывка в культурной эволюции. Но у нас нет убедительных причин считать такое изменение в археологической летописи результатом биологической эволюции. Культурное развитие, новые впечатления и опыт могли накапливаться постепенно, в определенный момент приводя к изменениям, которые предыдущим поколениям казались чудом (к примеру, Промышленная революция XIX в.). Речь идет о достаточно продолжительном периоде времени. Он мог дать, по меньшей мере, два или три таких «огромных скачка». Так почему мозг существенно не менялся за последние 200 тысячелетий?

Такая остановка в развитии человеческого мозга не является чем-то постыдным. Очевидно, что причина проста — нашему виду достаточно хорошо живется. Homo sapiens прекрасно приспособился с помощью сельского хозяйства и технологий. Наши показатели выживаемости и качества жизни куда выше, чем у других видов. Ни одно известное существо с начала времен, включая наших предков, не смогло так же удачно поймать волну эволюционных изменений, как это сделал сапиенс. Эректусы и неандертальцы не дошли до уровня культурного развития, открывающего доступ к стоматологии, науке, относительно развитой медицине[67]. У них не было соответствующих культурных ресурсов, обеспечивающих большее психологическое и физическое благополучие. У них не было таких интенсивных инноваций, как у сапиенсов. Стало ли это результатом использования языка? Были ли у Homo sapiens лучше развиты языковые навыки, обеспечившие значительные культурные достижения? Ответ такой: все не так просто.

Как мы выяснили, язык не так уж сложен, несмотря на традиционные представления о его загадочности, распространившиеся еще в 1950-х гг. Мы видим обратное: в основе языка — символы и упорядоченность, а такие ингредиенты нашему мозгу вполне по силам. С другой стороны, найти тему для разговора бывает сложно. И это зависит как от культуры, так и от личного интеллекта. По мере эволюции мозга и интеллекта у представителей рода Homo совершенствовался не столько язык, сколько способность им пользоваться. Люди поумнее могут находить лучшее применение известным инструментам. И они могут их улучшать. Но главное преимущество нашего более крупного по сравнению с эректусами мозга состоит в том, что с его помощью мы можем мыслить более абстрактно и использовать унаследованный от эректусов символизм, чтобы создавать собственное искусство и собственные истории. Орудия, технологии и т. п. Сочетание языка, более мощного интеллекта и постепенного накопления знаний — это все, что было нужно для второй когнитивной революции, случившейся около 100 000 лет назад, когда сапиенсы впервые вышли из Африки.

Развитый интеллект, а также растущая географическая привязка, обнаруживающаяся у анатомически современных людей, например кроманьонцев — ранних европейских сапиенсов, — позволяла им выстраивать более сложные культуры благодаря большей социальной специализации. Сообщества охотников-собирателей зачастую являются идеальным примером политической анархии, в том смысле, что у них отсутствует какая-либо политическая структура, кроме группового консенсуса. Что не лишено определенной привлекательности. В таких обществах нет священников, музыкантов, плотников и всех прочих специализированных профессий. Все потому, что культурные проблемы, решаемые охотниками-собирателями (что они считают важным, что позволяет им делать их среда обитания, как они вообще живут), просто не обеспечивают возможностей для специализации. Специализация требует, чтобы общество обеспечивало пищей и другими вещами тех из своих членов, что не заняты производством пищи или вещей. Если человек весь день играет на музыкальном инструменте, чтобы другие люди могли получить удовольствие от его игры, когда он закончит играть, ему захочется поесть. Но если никто ему не дает еды, то вместо музыки и песен артисту придется заняться, например, работой в поле. Усиленная языком культура — это клей, скрепляющий человеческую когнитивную колонию.

Опять же, предположение о том, что значительно более сложные культурные артефакты сапиенсов (в сравнении с эректусами или неандертальцами) являются исключительно результатом использования языка, — чрезмерное упрощение, которое, однако, разделяют многие исследователи. Вполне возможно, у сапиенсов был словарный запас побольше и грамматики посложнее, чем у других видов Homo. У сапиенсов более развит мозг, но, что важнее, их культура и история намного богаче. Сапиенсы многое унаследовали от других представителей рода Homo. Они включили древнюю мудрость в свои языки, культуры и мышление. Это стало дополнением к исходным изменениям — физическим и культурным — сапиенсов с момента отделения от других видов. Язык за последние 1,9 млн. лет, конечно же, изменился. Но очень многое в биологии Homo тоже изменилось. Эректусы и другие наши сородичи развивались не так, как мы.

Специалисты по биологической антропологии описали «циклы развития» различных представителей рода Homo. Сапиенсы развиваются дольше, чем их предки. Среди различий между Homo и другими приматами: более продолжительная беременность, рост и развитие (у сапиенсов детство, юность и зрелость длятся дольше, чем у всех прочих приматов, в том числе неандертальцев и эректусов). Чтобы увеличить продолжительность жизни, людям приходится жить медленнее. Такое часто встречается в животном царстве: кто растет медленнее, обычно дольше живет. Человеческая биология в этом плане немного спутана, потому что у людей могут быть очень короткие промежутки между родами, что обычно свойственно менее долгоживущим животным. В этом плане люди находятся где-то между китами и кроликами.

Если рост мозга, более продолжительное воспитание, забота со стороны родителей (и других родственников) и культура в широком смысле слова тоже отчасти определяют различия между сапиенсами и, скажем, эректусами, то эти нелингвистические факторы, установленные исследованиями в области биологической антропологии, могут многое объяснить о культурном и лингвистическом развитии сапиенсов и без языка. Хотя в археологической летописи ничто не указывает на отсутствие языка у эректусов, есть свидетельства, указывающие на то, что эректусы были не такими умными, как сапиенсы, и что развивались они по-разному. Но это разные вещи, которые не стоит путать. Виды Homo, в том числе эректусы, демонстрируют несколько этапов эволюции мозга. Изучив эти этапы, мы получаем определенное представление о преимуществах, которыми обладали более поздние виды.

Палеоантрополог Ральф Холлоуэй и его коллеги предложили четыре основные стадии эволюции мозга гоминин, выделяемые на основании многолетних археологических исследований[68].

Нулевая стадия — основополагающая, она начинается с момента разделения шимпанзе и гоминин и уходит во времена сахелантропа, ардипитека и оррорина, примерно 6–8 млн. лет назад, когда у мозга появляется три характеристики, отделяющие упомянутые виды от предшественников.

Во-первых, серповидная борозда (углубление в форме полумесяца в затылочной доле мозга) у этих видов находится ближе к переднему отделу мозга. Эта борозда отделяет зрительную кору от теменной. Поскольку известно, что теменная и лобная кора головного мозга отвечает за мышление, то, при прочих равных условиях, с увеличением этих отделов коры должно улучшаться мышление. Расположение серповидной борозды указывает на относительно более сложное мышление. Следовательно, продолжая рассуждение, чем сильнее сдвинута серповидная борозда, тем умнее животное.

Во-вторых, у сахелантропа, судя по всему, была менее развита часть мозга, предназначенная для связи и взаимодействия между различными его компонентами. Она называется задней ассоциативной корой. Эта область мозга соединяет несколько областей, позволяя им работать одновременно, что ускоряет мышление. Задняя ассоциативная кора обеспечивает возможности для синхронной работы этих областей над одной проблемой.

Наконец, мозг первых гоминин был небольшим — в среднем около 350–450 см³. Вероятно, это должно означать, что их мозг, меньшего, чем у нас объема и не так сложно организованный, был неспособен к такому мышлению, которое есть у современного человека.

Следующий этап, первая стадия эволюции мозга по Холлоуэю, началась около 3,5 млн. лет назад, с появлением Australopithecus africanus и afarensis (африканский и афарский австралопитек). У них серповидная борозда немного сдвинулась в сравнении с более ранними гомининами. Это известно благодаря слепкам (эндокранам) затылочных областей их окаменелых черепов. Зрительная кора австралопитеков уменьшилась, а лобная кора, наоборот, увеличилась. Когнитивные способности набирали обороты.

Задняя ассоциативная кора у австралопитеков также увеличилась. Мозг в целом демонстрирует признаки реорганизации, специализация различных областей становится более заметной. Кроме того, он увеличивается примерно до 500 см³.

У большого мозга (часть головного мозга, находящаяся непосредственно под корой) австралопитека появляются признаки асимметрии — левое и правое полушария специализируются. У современных людей это свойство очень выражено, что даже приводит к появлению несколько романтизированных утверждений о существовании «левополушарных» и «правополушарных» личностей.

Следующий прыжок в эволюции мозга происходит около 1,9 млн. лет назад, с появлением Homo erectus. К этому времени мозг гоминин уже значительно увеличивается, продолжается дальнейшая специализация его частей — он достигает доселе невиданной мощи. За предшествующие 4 млрд. лет эволюции ничего подобного не было.

Эти события совпадают со второй стадией в схеме Холлоуэя. Она отмечена общим увеличением размеров мозга и энцефализацией, сопровождающимися появлением полушарной асимметрии, сходной с тем, что мы видим у современного человека (например, левое полушарие воспринимает речь и слуховую информацию с правого уха, а правое — с левого уха и т. д.) На этом этапе в мозге появляется выступающая область вокруг зоны Брокá[69], которая имеет важное значение для последовательных действий. Вероятно, у них улучшились языковые способности. У эректусов также должен был увеличиться период послеродового развития, улучшиться социальное научение в таких областях, как изготовление орудий, охота и т. п.

На третьей, финальной стадии по Холлоуэю, около 500 000 лет назад, мозг достиг максимального размера и выраженности специализации между полушариями.

Следовательно, Homo erectus обладал мозговой асимметрией, характерной для современных людей, в частности, у него была хорошо развита область Брокá. Это подразумевает наличие или, по крайней мере, вероятное наличие языка, что, конечно, неудивительно, поскольку помимо данных о мозге эректуса у нас есть свидетельства их культурных достижений, указывающие на существование языка. Такие характеристики мозга ранних Homo также означают, что их детям требовалось больше времени, чтобы достичь полной зрелости, поскольку клетки мозга взрослеют дольше других. Тогда на основании этих изменений можно предположить, что эректусы были способны к социальному обучению в таких областях, как охота, собирательство, сбор падали и репродуктивные стратегии.

Тут важно кое-что уточнить, чтобы не составить ложного впечатления. erectus не был равным Homo sapiens. В действительности в сравнении с сапиенсами у эректусов много недостатков. Следует отметить некоторые моменты, по которым эректусы, при всех их выдающихся качествах, были менее развиты, чем сапиенсы.

Во-первых, возможно, их речь не могла распространяться на большие расстояния, поскольку они не способны были воспроизводить набор гласных, доступный сапиенсам; судя по всему, их гласные на большом расстоянии было сложно воспринимать. С другой стороны, эректусы могли, как пираха и другие группы, преодолеть этот недостаток с помощью перехода на крик в сочетании с определенными мелодическими контурами. В любом случае тот факт, что их речь не передавалась на относительно большое расстояние, не означает отсутствия языка.

Вероятно, речь эректусов звучала грубее речи сапиенса, в результате чего сложнее было расслышать отличия между разными словами. Коммуникация из-за этого могла быть менее эффективной, чем у современных людей, но это опять же не означает отсутствия языка. В современной речи тоже есть двусмысленность, смешение значений, а для интерпретации сказанного все еще крайне важен контекст. Отчасти причиной относительной нечеткости речи эректусов могло быть отсутствие современной гиоидной кости (греч. ύοειδήϛ — «U-образный», подъязычная кость) — небольшой кости в глотке, прикрепленной к гортани. Мышцы, соединяющие гиоид с гортанью, используют кость для того, чтобы поднимать и опускать гортань, благодаря чему можно производить более широкий набор звуков. Но у эректусов гиоидная кость больше похожа на те, что есть у других высших приматов, и еще не приняла форму, характерную для сапиенсов и неандертальцев, (у которых они практически идентичны). Строение гиоидной кости у эректусов имело серьезные последствия для эволюции речи и языка, как мы увидим далее.

Этим различия между эректусами и другими видами Homo не ограничиваются. Лица эректусов имели более выраженный прогнатизм[70], чем у современных людей, что должно было затруднять речь (хотя непреодолимым препятствием все же не было).

За этими физиологическими различиями между эректусами и сапиенсами стоят различия генетические. Ген FOXP2, хоть и не является геном языка, имеет серьезные последствия для познавательных способностей человека и контроля мышц, используемых в процессе речи. Судя по всему, этот ген появился у людей со времен эректусов. Однако FOXP2 дает не только контроль речи. Будучи обладателем более примитивного гена FOXP2, эректус хуже управлял гортанью, а, следовательно, его речь была менее экспрессивной и эмоционально окрашенной. FOXP2 также удлиняет нейроны, делает когнитивные процессы быстрее и эффективнее. Таким образом, эректусы определенно были «глупее» современных людей. Но это и не удивительно.

Такое различие в FOXP2 могло приводить к отсутствию у эректусов параллельной обработки языка — еще одна причина, по которой их мышление, возможно, было более медленным. У современных людей FOXP2 также увеличивает протяженность и синаптическую пластичность базальных ганглий, что способствует усвоению моторных навыков и выполнению сложных действий.

Поэтому неясно, обладал ли эректус такой же когнитивной пластичностью, как мы. Возможно, в сравнении с современным человеком эректус был глупым, неизобретательным существом. Это не означает, что он был существом бессловесным. Как мы уже выяснили, эректус был самым умным существом своего времени. Просто не настолько умным, как сапиенс. Возможно, разница в интеллекте была огромной, а возможно, была меньше, чем мы могли бы предположить на основании разницы в размерах мозга. Многое нам неизвестно.

Представления о менее развитом интеллекте эректуса подкрепляются тем, что его наиболее распространенные орудия очень похожи на орудия более ранних приматов, не входящих в род Homo. Наиболее простые орудия эректусов были однородными, не составными (то есть не состоящими из нескольких частей; например, известны каменные топоры с рукоятками и без). С другой стороны, первые примеры сложных орудий появляются раньше сапиенсов. Это копья с древками, созданные Homo erectus (или одним из его потомков, если использовать более детальную классификацию). И, конечно, морские суда, с помощью которых эректусы преодолевали значительные расстояния, нельзя классифицировать иначе, чем сложные орудия. Таким образом, хотя археологическая летопись и не дает свидетельств о наличии сложных каменных орудий, она дает косвенные свидетельства того, что эректусы использовали сложные орудия из других материалов.

Повторюсь: теории, основанные на наличии каменных орудий, часто игнорируют свидетельства, связанные с орудиями из других материалов. Палеоантрополог Джон Ши утверждает, что существует тесная взаимосвязь между технологией и языком, и объясняет ряд их структурных сходств. Однако его работы основаны почти исключительно на каменных орудиях. Это, конечно, объяснимо, поскольку только каменные орудия все еще доступны для прямого изучения. Вполне вероятно, что раз технология эректусов была проще, то более простым был и их язык. Однако это не вполне очевидно. Недостаточно рассматривать одни только каменные орудия. Из этого не следует, что более простые орудия указывают на отсутствие языка или же на то, что он был качественно иным. Некоторые палеоантропологи проводят прямую связь между изготовлением сложных орудий и сложным синтаксисом, не будучи осведомленными о громадных различиях между современными языками — в некоторых есть сложные этимологические инструменты, но синтаксис не так сложен, как можно было бы предположить на основании этих инструментов.

Культура и биологическое развитие объясняют очевидное отсутствие продолжения эволюции мозга у Homo sapiens. Похоже, что сапиенсы перешли тот порог сложности, после которого уже вполне могут сами о себе позаботиться. Им уже не нужна дополнительная эволюционная поддержка. Как мы выяснили, это могло произойти по причине отличия циклов развития у сапиенсов, накопленного культурного знания, постепенного развития языка и иного строения мозга. Современные люди живут, выживают и производят жизнеспособное потомство благодаря культуре.

Это не означает, что среди современных людей нет эволюции. Может быть, есть люди, мозг которых так отличается от остальных, что они могут производить больше жизнеспособного потомства. Но свидетельств того, что у сапиенсов в целом, с момента возникновения вида или сейчас, увеличивается мозг или же происходит дальнейшая специализация его областей, нет. Также нельзя утверждать, что мозг сапиенсов не может со временем эволюционировать, благодаря чему человек будущего, возможно, станет несравнимо умнее человека современного. Можно себе представить существ, которые в среднем будут значительно превосходить Homo sapiens интеллектом. Но эволюция не пытается создать сверхразум. Ей нужно просто создать существо, которое будет в состоянии дать жизнеспособное потомство.

Кроме того, у естественного отбора есть только один способ сделать людей умнее — более умные люди должны давать больше потомства. Но культура все меняет. Во всем мире сообщества сейчас заботятся о своих членах больше, чем когда-либо в истории человека. Культурные механизмы начали успешно конкурировать с физическим эволюционным давлением в вопросах определения эволюционной ниши человечества. Культура также создала нишу, которая уже не является чисто биологической. Она изменяет направление эволюции, поскольку возникает новое культурное давление, а традиционное биологическое давление становится менее значимым. Индивиды, которые, возможно, не выжили бы без культурной поддержки, доступной современным людям, теперь могут передавать свои гены жизнеспособному потомству. Теперь у физически более слабых или имеющих врожденные заболевания индивидов, находящихся под заботой культуры, уже нет эволюционных недостатков. Для людей это хорошо, поскольку культурные ниши меняются, что способствует внутривидовому разнообразию и создает еще более удобные культуры, ускоряя изменения и улучшая выживаемость тех, кто раньше выжить не мог. Евгеника выступала за улучшение генетической наследственности человека, однако, совершенно не учитывая важности культуры для определения нашей эволюции, она зашла совсем не туда. Культура — это не только ключ к улучшению вида и выживаемости для всех его представителей; она также освободила нас от роли чисто биологических существ.

Люди попали в ситуацию кортикальной стабильности в результате изменений, которые кому-то покажутся удивительными. Они решали проблемы, связанные с безопасностью, передвижением, климатом, поиском жилища и пищи, посредством творчества и культуры. Как мы выяснили ранее, они научились готовить пищу, что, в свою очередь, позволило есть больше мяса, а это привело к укорочению кишечника. Повторим: калории, которые раньше использовались для пищеварения, теперь стали доступны для мозга Homo. Результатом стали мозг и тело современного человека, более совершенное мышление, мораль и эмоциональный контроль. Эволюционная прогрессия ясно указывает на объединение мозга и тела в единую систему. Мозг человека совершеннее, когда пищеварительный тракт короче. От эректусов до сапиенсов, люди в определенном смысле сами себя сделали, «вытянули за косу» — вернее, сразу за две: эволюционную и языковую. С эректусов начался долгий процесс, в результате которого человек придумал для себя путь в современный мир.

Если рассматривать весь ход мозговой и культурной эволюции человека, мы увидим крупные открытия, ускоренное культурное развитие, а также долгие периоды стагнации среди первых людей.

С появлением Homo sapiens возникают серьезные инновации, значительно ускоряется темп культурных изменений. Поэтому как об «эпохе инноваций» уместно говорить именно об эпохе Homo sapiens, а не других видов Homo. Инновации Homo sapiens, равных которым не было ни у одного другого вида, начали экспоненциально расти с появлением сельскохозяйственных экономик около го 000 лет назад (предположительно) на обоих полушариях Земли: в Шумере и Гватемале. Однако даже до возникновения сельского хозяйства инновации, судя по всему, появлялись, когда виды достигали определенных мозговых и культурных порогов. Но «эпоха» изобретений, имитации или даже железных орудий не характеризует всю популяцию. В железном веке люди все равно продолжали использовать деревянные орудия, а в наш век инноваций большинство Homo sapiens никакого существенного влияния на эти инновации не оказывают.

Чтобы узнать о том, как человеческий мозг влияет на язык, следует обратиться к нескольким дисциплинам: неврологии, палеоневрологии, археологии, лингвистике и антропологии. Следует ознакомиться с клиническими и неврологическими исследованиями в области нейроразнообразия, узнать о людях с такими нарушениями, как специфическое расстройство речи (СРР), афазия или расстройства аутистического спектра (РАС). И надо сравнить человеческий мозг с мозгом более ранних высших приматов.

Как первым узнал эректус, мозг — не остров[71]. Мозги людей объединены в сеть. Прежде всего, мозги объединены с телами, эволюционно и физиологически связаны с другими органами. Но еще важнее то, что мозги связаны с другими мозгами. Как много лет утверждает философ Энди Кларк, культура «стирает границы» мозга. Мозг — это орган, связанный с другими мозгами в море культуры. Этот момент стоит пояснить. В действительности роль мозга в языке и эволюции без этой концепции понять невозможно. Поэтому надо с предельной осторожностью подходить к популярной, но очень обманчивой идее о том, что мозг — это компьютер, артефакт, сильно отличающийся от других органов. На самом деле у компьютеров нет культуры.

То есть правильнее было бы ставить вопрос следующим образом: как анатомия, функционирование и общая архитектура мозга помогают нам понять роль этого органа в теле? И как культура помогает нам понять мозг как часть социальной сети мозгов? И наконец, вопрос на $64 000[72] (для наших целей): каким должен быть мозг, чтобы его обладатель мог владеть языком? Лучший вывод: мозг — это универсальный орган, который развился для быстрого и гибкого мышления. Он должен быть готов ко всему. Именно по этой причине он более свободен от инстинктов или иных форм предварительно заданного знания, чем мозг представителя любого другого вида.

Людям повезло, что естественный отбор расширил, а не сузил их когнитивные возможности. Эта свобода дает нам обладание естественным языком и другими передовыми познавательными способностями. Однако, когда мы теряем часть этой свободы в результате когнитивных или речевых расстройств, природа нашего мозга проявляется более явно. Вот почему так важно изучать нарушения способности использовать нормальную речь. Такие дефекты речи препятствуют обычному участию в разговоре, составлению или пониманию предложений, правильному выбору слов в определенном контексте. Удивительно, но результаты таких исследований не дают достаточных свидетельств в пользу того, что в человеческом мозге есть ткани, генетически предрасположенные к языку. Этот удивительный факт подтверждается тем, что на данный момент отсутствуют убедительные доказательства существования специфических наследственных дефектов речи. Дефекты речи возникают в результате ненаследственных физических или психических проблем.

Это может для кого-то стать неожиданностью, хотя в действительности было бы куда удивительнее выяснить, что есть ткань или нейронная область, специализированная под язык, поскольку язык является результатом человеческой нейропластичности, которая отчасти заключается в способности нейронов изменяться, чтобы лучше соответствовать потребностям организма. И, конечно, есть еще синаптическая пластичность — способность связей (синапсов) между нейронами изменяться, когда люди учатся, растут или получают травмы мозга.

И не только люди. Выяснилось, что если у обезьяны мирикины удалить третий палец (жестокий эксперимент, который, я надеюсь, в скором времени запретят), то в ее мозге происходят изменения. У нее есть отдельные области мозга для каждого пальца. После ампутации области, связанные с удаленным пальцем, переназначаются на выполнение других функций мозга. Другими словами, мозг мирикины пластичен. Мозг человека еще более пластичен. Мозг не дает здоровым нейронам простаивать, если они для чего-то могут пригодиться. Как Арнольд Шварценеггер в «Терминаторе», человеческий мозг обходит поврежденные области и переназначает неповрежденные, если от них больше не требуется выполнение исходных функций.

В течение жизни человека мозг проходит через множество синаптических изменений. Мозги меняются в буквальном смысле (добавляя новые связи, то есть больше белого вещества[73], в ответ на обучение), чтобы приспособиться к новому культурному окружению или патологии, например повреждению мозга. Синаптический прунинг[74] и установление новых синаптических связей особенно сильны в мозге человека до достижения половой зрелости, в результате чего этот период развития часто называют «критическим периодом». Неясно, является ли этот этап таким же важным в теориях познания (в частности, обучения языку), как иногда утверждают, но это определенно существенный сегмент когнитивного развития человека и нейронной пластичности.

Как мы уже упоминали ранее, мозг — не компьютер. Следует еще раз подчеркнуть это в данном контексте, поскольку противоположного мнения придерживаются многие лингвисты, когнитивисты и специалисты по теории вычислительных систем. Желание видеть в мозге машину восходит к аналогии Галилея, представлявшего Вселенную в виде часов.

Привлекательность такой аналогии очевидна, поскольку и компьютер, и мозг имеют дело с информацией. Но представление биологического органа, будь то мозг или сердце, в виде компьютера создает множество проблем. Например, мозг, судя по всему, не составлен из отдельных модулей (или блоков), выполняющих определенные функции, что характерно для компьютеров. Кроме того, мозг развивался без вмешательства извне. Это биологический объект. На это часто поступают возражения, что, мол, не важно, из чего сделан компьютер, — важно, что и как он делает. И все же биологическая материя, из которой сделан мозг, не может жить отдельно от биологических тканей и жидкостей, которые соединяют ее с жизненно важными не вычислительными функциями (например, любовь). Можно построить компьютер из человеческих нейронов, но он все равно не будет мозгом. В отличие от компьютера, тут важно, из чего сделан мозг и в каком он находится окружении. Тут можно получить встречное возражение, что компьютер — тоже часть сети, он подключен к электросети, другим компьютерам и т. д. Но неврология — это не электроника. У компьютеров нет биологических функций, эмоций и культуры. Еще одно отличие: компьютеры ничем не заняты, если не выполняют какую-то программу. У мозга нет программного обеспечения, хотя некоторые приписывают ему что-то подобное — «биопрограмму», которую связывают с освоением языка. Но эта метафора не дает объяснений наблюдаемым в эволюции человека фактам. У человека нет врожденных понятий. Понятия никогда не бывают врожденными, им нужно обучаться[75]. Как сформулировал это Аристотель и потом перефразировал Фома Аквинский: «Нет ничего в сознании, чего бы не было раньше в ощущениях».

С другой стороны, способности к восприятию (зрение, слух, осязание, вкус и определенные эмоции, такие как страх), по-видимому, врожденные. Такая врожденная физическая предрасположенность оказывает влияние на усвоение языка и культурную эволюцию. Некоторые люди при получении информации больше опираются на зрение, чем на слух. Эмоциональная потребность людей друг в друге и стремление к социальному взаимодействию способствуют развитию языка. Так что у мозга определенно есть особые, индивидуальные свойства. Но все равно следует избегать представления мозга в виде бластулы из специфических понятийных областей или компьютера с предустановленной программой, содержащей знания о чем-либо.

Одна из причин, по которой некоторые существа пропустили эволюционную «раздачу мозгов» — это энергопотребление. Мозг — энергетически дорогой орган. Человеческий мозг в среднем сжигает 325–350 ккал день — это около четверти общего дневного потребления энергии в состоянии покоя (1300 ккал) и около 1/8 от потребностей человека, ведущего активный образ жизни (2400 ккал). Другими словами, мозг — это оборудование с очень высокими эксплуатационными расходами. Как отмечают исследователи в области эволюции потребления жира человеком:

В сравнении с другими приматами и млекопитающими сопоставимого размера у человека значительно большая часть дневного энергетического бюджета идет на «питание для мозга». Такая диспропорция имеет важные последствия для наших пищевых потребностей. Для удовлетворения повышенного спроса со стороны крупного мозга люди употребляют более качественную пищу (то есть такую, в которой выше удельное содержание энергии и жиров), чем наши родственники-приматы… В среднем мы употребляем больше жиров и длинноцепочечных полиненасыщенных жирных кислот (LC-PUFA), имеющих особое значение для развития мозга[76].

Помимо энергопотребления еще одна причина обойтись без мозга — его избыточность. Паразиты могут жить во внутренностях человека, ни о чем не задумываясь, переваривая все, что им предоставляет их носитель, принимающий решения с помощью мозга. Им мозги не нужны — они пользуются нашими. Зачем тратить ресурсы? Еще одна причина обходиться без мозга — отсутствие подходящей эволюционной истории. Для человека эта история оказалась сложнее, чем для прочих животных. Человеческий мозг, тело и культура эволюционировали в симбиозе на протяжении последних 2 млн. лет. Тело (включая мозг) связано с культурой так же, как колибри с опылением цветов. Человеческое тело и мозг усовершенствованы культурой, также как культура усовершенствована нашим мышлением и языком. Начиная со времен Франца Боаса, одного из основателей североамериканской антропологии, известно, что культура влияет на размер тела, использование языка, понятие о «таланте», а также на другие аспекты человеческого фенотипа. Как отмечалось в главе 1, теория двойной наследственности, также известная как эффект Болдуина, относится к открытию опосредованного влияния культуры на генотип. Естественный отбор благоприятствует изменению аллелей, приводящих к появлению культурно-ценных компонентов фенотипов.

Если обобщить все, что мы выяснили о мозге, то большой мозг у человека мог развиться только путем преодоления трех больших недостатков[77]. Первый: ткани мозга являются одними из наиболее метаболически дорогих. Второй: большой мозг дольше «взрослеет». Человеческие детеныши не способны самостоятельно защититься, прокормиться, одеться или обеспечить себя жилищем до достижения по крайней мере, 12-летнего возраста, а иногда намного дольше, в зависимости от культуры. Наконец, третий: большой мозг создает у двуногих конфликт между преимуществами узких бедер для удобного передвижения и необходимостью иметь достаточно широкий родовой канал, через который может пройти ребенок с большой головой. Большой мозг может привести к смерти матери в родах, если родовой канал недостаточно велик. То есть нужно, чтобы мать могла ходить, а ребенок — думать.

Тут возникает вопрос: насколько большой мозг нужен, чтобы обеспечивать человеческий интеллект? Многие палеоневрологи используют так называемый КЭ — коэффициент энцефализации. Это отношение размеров мозга у данного вида к средним размерам мозга у млекопитающих с аналогичными размерами тела. КЭ строится на теории о том, что интеллект прирастает не сильно при увеличении абсолютного размера мозга (у кашалота он составляет около 8000 см³), зато значительно зависит от относительного размера мозга и тела. И, судя по всему, это вполне обоснованный прогностический показатель. Том Шёнеман из Университета Индианы утверждает, что абсолютный размер мозга тоже имеет значение, поскольку ведет к появлению в крупном мозге специализации, которую более мелкий не в состоянии обеспечить. Шёнеман приводит ряд преимуществ более крупного мозга для Homo erectus, других представителей рода Homo и прочих существ.

Во-первых, «виды с более крупным мозгом… склонны добывать пищу (или охотиться) более стратегически, учитывая особенности размещения пищи (или поведения добычи), тогда как виды с мозгом меньшего размера склонны пастись (или охотиться) более случайным образом». Во-вторых, «по мере увеличения мозга прямая связь между различными участками коры становится меньше». Вследствие такого изменения взаимосвязей «при увеличении мозга в размерах его отдельные области получают больше возможностей для самостоятельной работы, независимо от других областей… Такая независимость позволяет осуществлять больше параллельной обработки, что приводит к значительному усложнению поведения»[78].

Сюзана Херкулано-Хузел в выпущенной в 2016 г. книге «Преимущество человека: новое представление о том, как наш мозг стал особенным» (The Human Advantage: A New Understanding of How Our Brain Became Remarkable) пишет о том, что человеческий мозг превосходит остальные благодаря значительно более высокой плотности нейронов — у нас больше нейронов на квадратный сантиметр и больше связей между ними.

Идея о том, что культура влияет на поведение, внешность, интеллект и другие аспекты фенотипа, приводит нас к выводу, что главный вопрос не «что в мозге делает возможным появление языка?», а «как мозги, культуры и их взаимодействие приводят к появлению языка?». Ответ: с течением времени они помогли друг другу стать лучше. Таким образом, разобраться с эволюцией языка без понимания эволюции мозга невозможно. Как невозможно разобраться в мозге без понимания эволюции культуры.

Тогда настоящая проблема в области эволюции мозга гоминин с момента отделения от других приматов примерно 6 млн. лет назад (через ардипитеков, сахелантропов или орроринов) не в том, как человеческий мозг стал больше, а почему. Известно, что мозг увеличивался со времен австралопитеков, от примерно 500 см³ до почти 1 300 см³ за сравнительно короткий срок в 125 000 поколений, или 3 млн. лет. Чтобы понять, как происходил этот рост, нужно разобраться с мозгом современного Homo sapiens и выработать методы изучения эволюции мозга на основе ископаемых и культурных свидетельств. В окружающей среде произошел ряд изменений, заставивших человеческий мозг увеличиться, чтобы обеспечить повышение уровня интеллекта. К счастью, нам известно, что исходной точкой этих изменений был австралопитек. Многое также известно о конечном пункте эволюции гоминин — Homo sapiens. Остается выяснить только, как мы прошли этот путь. Для этого нужно разобраться со всеми его этапами. Следовательно, необходимо изучить свидетельства эволюции мозга в палеонтологической летописи и изменениях окружающей среды, которые могли влиять на давление отбора в сторону изменения человеческого мозга.

С одним аспектом роста и развития мозга — энцефализацией — все просто. Довольно часто, чем крупнее тело, тем больше мозг. Ископаемые свидетельства указывают на общее увеличение тела гоминин и размеров мозга. Формулы выглядит достаточно просто: выросло тело — вырос мозг. Так что же, мозг просто следовал за ростом тела? Может быть, и нет. В действительности отношение энцефализации к росту тела могло быть обратным. Возможно, внешнее давление, вызвавшее рост мозга, также привело к росту тела гоминин. Размеры мозга и тела отчасти контролируются одними и теми же генами. Вот как пишет об этом Марк Грабовски:

…результаты указывают на то, что усиление отбора в сторону увеличения размеров мозга само по себе сыграло большую роль в росте и мозга, и тела в ходе эволюции человека; возможно, именно оно вызвало усиление характеристик, случившееся во время этого перехода [от Australopithecus] к Homo erectus. Такая смена акцентов имеет значительные последствия для адаптивных гипотез о происхождении нашего рода.

Далее он продолжает:

Может быть, для большого мозга просто требуется тело побольше, чтобы удовлетворять его возрастающие энергетические потребности, а эволюционные ограничения в области ковариации мозга и тела — один из способов поддерживать такие отношения[79].

Все это означает, что эволюция размеров мозга и тела — вопрос о курице и яйце. Либо эволюционировал мозг и подтянул за собой тело, либо наоборот. Что бы ни было вначале, остается вопрос о давлении, которое привело к развитию человеческого интеллекта. Думаю, лучше всего рассматривать эту проблему, как многие аспекты биологического развития и существования организмов, как случай симбиоза, где два или несколько организмов (или органов) развиваются и эволюционируют в тандеме, воздействуя друг на друга и нуждаясь друг в друге.

Тогда, если оценивать последствия изменений анатомии и работы мозга как части тела человека, а также изменения культуры для понимания эволюции мозга и языка, следует вернуться к обсуждению палеоневрологии. Следует серьезно отнестись к значению быстрого роста мозга для исследования эволюции гоминин, учитывая, как быстро он увеличивался в сравнении с остальными частями тела. Нейролингвист Джон Ингрэм называет это «стремительным ростом мозга».

Замечательную работу в области роста и развития мозга проделала палеоантрополог Дин Фок, которая сравнивает окаменелые остатки таунгского ребенка (австралопитека), обнаруженные Раймондом Дартом, с «хоббитами» — низкорослой разновидностью Homo erectus, остатки которых были обнаружены на Флоресе австралийскими палеоантропологами Питером Брауном и Майклом Морвудом[80]. О том, что Homo erectus добрался до острова Флорес и основал там устойчивую колонию около 900 000 лет назад, уже было известно. Но хоббиты стали неожиданностью. Первым вопросом, конечно же, был «Почему они такие маленькие?» Вторым — «Как они так долго выживали, сосуществуя с Homo sapiens ?» По-видимому, хоббиты жили до 18 000 тысяч лет назад, а может быть и 14 000 тысяч лет назад. Поскольку большинство исследователей убеждены, что все не-сапиенсы из рода Homo, кроме неандертальцев, вымерли примерно 200 000 лет назад, это открытие стало настоящим шоком[81].

Мозг у этих существ, сейчас известных как Homo floresiensis, был намного меньше, чем у их предков-эректусов. В действительности мозг человека флоресского был даже меньше, чем у многих австралопитеков, — около 426 см³. Что означает такое удивительное уменьшение размеров мозга в линии эректусов для понимания развития человеческого интеллекта? Указывает ли меньший размер мозга хоббитов на то, что они потеряли разумность? Это было бы эволюционным шагом назад, деэволюцией. Австралопитеки и хоббиты были примерно одинакового роста — около 1,19 м., — но был ли хоббит таким же умным, как австралопитек? Или он был умнее? А может, умнее был австралопитек? Был ли floresiensis таким же умным, как любой Homo erectus, несмотря на то, что у первого мозг в два раза меньше, чем у Homo erectus, вышедшего из Африки несколькими сотнями тысяч лет ранее?

На основании орудий, которыми пользовался флоресский человек, а также других археологических свидетельств можно утверждать, что он был умнее австралопитека. Есть свидетельства того, что у него была культура, по крайней мере, в части изготовления и применения орудий. Кроме того, его предки должны были как-то добраться до Флореса. Возможно, хоббит утратил культуру предков, но такое предположение не слишком убедительно, поскольку мы знаем, что он пользовался огнем и каменными орудиями, отполированными и предназначенными для работы с более мягкими материалами, такими как дерево и кость. Тогда получается, что интеллект — это не просто функция от размера мозга. Кроме размера черепа, нет подтверждений тому, что Homo floresiensis хоть сколько-нибудь уступал в интеллекте Homo erectus. Если они действительно были одинаково умными, то возникает вопрос: а эректусы, размер мозга которых составлял примерно 2/3 от размера мозга современного человека, не могли быть такими же умными, как сапиенсы? Смысл вопроса в том, что при поиске данных, касающихся интеллекта ископаемого человека, культурные свидетельства могут оказаться важнее физических. А поскольку размер мозга как таковой не отражает интеллект, то, чтобы разобраться с мозгами наших предков-гоминин, нам нужна точная информация об их цитоархитектонике, плотности нейронов, культуре и языках. С учетом доступных сейчас данных и методов ничего из этого у нас нет.

Обобщая сказанное выше: археологическая летопись подтверждает тезис о том, что общий интеллект является основой языка, а не какая-то гипотетическая область мозга со специфическими языковыми функциями. Специальная языковая область так и не была обнаружена. Если этот тезис верен, то можно предположить, что опора на масштабные, не врожденно-специализированные нейронные связи обеспечивает большую пластичность. Специализация областей мозга во многом связана с их цитоархитектоникой в сочетании с онтологическим развитием индивида (его жизнью), включая биологию, культуру и психологию личности. Но в целом мозг опирается на все эти силы одновременно, пока его владелец живет в этом мире.

Следовательно, один урок, который можно извлечь из случая с хоббитами Флореса, состоит в том, что делать выводы об интеллекте только на основании эндокранов — дело рискованное. Определенно, есть признаки, которые можно интерпретировать, — например, развитие различных областей мозга, о которых нам известно, что они связаны с интеллектом, языком, планированием и решением задач у современного человека; но знаний, получаемых посредством изучения черепов, все же недостаточно для понимания того, как развивался человеческий интеллект, а потому этот метод должен рассматриваться как вторичный по отношению к исследованию культурных свидетельств. Было бы очень просто, в отсутствие данных о поселениях, морских путешествиях, орудиях и т. п., утверждать, что эректус был бессловесной тварью в сравнении с современным человеком, поскольку обладал мозгом всего в 950 см³. Но культурные свидетельства указывают на то, что такие спекуляции безосновательны. Они говорят, что Homo erectus был умным, способным к человеческому языку и прекрасно управлялся с той средой, в которой жил.

Британский антрополог Робин Данбар утверждает, что главной движущей силой развития интеллекта у гоминин была возрастающая сложность социальной организации. Данбар считает, что решение задач, вызванных экологическими изменениями, не было основной причиной развития интеллекта. Причиной развития энцефализации и интеллекта стала растущая сложность человеческих сообществ. Люди стали жить более крупными и сложными группами. Такая численность и сложность у всех прочих приматов ранее не встречалась. Доводы Данбара основываются на экспоненциальном росте числа социальных связей, возникающем даже при довольно скромном увеличении общей численности группы. Ближайшие из ныне живущих родственников человека — шимпанзе — живут в группах численностью около 50 особей; сообщества охотников-собирателей обычно насчитывают примерно 150 человек, что вызывает большое напряжение мозга, поскольку приходится отслеживать намного больше социальных связей ввиду увеличения размера группы на 300 %. Отдельные члены сообщества — как нейроны в мозге. Чем их больше, тем больше связей между ними. Другими словами, так же как связи между нейронами делают мозг сложным, экспоненциальный рост числа связей при увеличении численности группы в арифметической прогрессии потребовал большей мощности интеллекта для отслеживания этих связей, по крайней мере, по версии Данбара. То есть, когда увеличивался размер группы, кора тоже росла.

В подтверждение этой гипотезы Данбар приводит данные о ковариации размеров коры головного мозга с численностью групп у нескольких видов. Конечно, кто-то может возразить, что здесь Данбар ставит телегу впереди лошади. Возможно, это рост мозга и более сильный интеллект обеспечили увеличение сложности социальных отношений между людьми, а не наоборот? Но более вероятной выглядит причинно-следственная связь по Данбару: размер группы → размер мозга, а не размер мозга → размер группы. Если бы у кого-то сначала появился более крупный мозг, до социальных изменений, то этот человек мог предпочесть стать отшельником. То есть, если бы рост мозга действительно был первичен, это могло привести к совершенно разным социальным моделям. Но если сперва увеличилось общество, то это действительно оказало бы давление на мозг, с тем чтобы он мог отслеживать новые усложнившиеся отношения.

Еще одно социально обусловленное давление в сторону роста интеллекта — рост кооперации. Когда люди объединялись, они работали сообща. Первые группы людей обеспечивали собственную жизнеспособность совместной работой. Конечно, в любой групповой работе обычно будет один-два «пассажира», то есть людей, которые пожинают плоды чужих трудов, хотя сами в работе в полную силу не участвуют. Тогда, чтобы групповые взаимоотношения работали эффективнее, естественный отбор должен был способствовать усилению интеллекта как способа выявлять таких жуликов.

Как мы видели ранее, половой отбор как основную движущую силу эволюции заметил Дарвин; результатом этого отбора стали красота (например, перья у самцов павлина), физиологические характеристики, например относительно более крупная грудь у самок человека в сравнении с другими приматами (очевидно, пышность женских форм рассматривалась как преимущество даже среди ранних гоминин) и более длинные пенисы у человеческих самцов[82].

Еще один вариант, благоприятствующий высокому интеллекту, — его обладатели с большей вероятностью выживают после болезней, поражающих нервную систему (например, менингита). Побочный эффект — снижение интеллекта у выживших. Это могло подпитывать половой отбор в том плане, что самцы и самки, возможно, предпочитали партнеров, которые благополучно переживали такие болезни с наименьшими потерями или долгосрочными последствиями.

Вполне вероятно, что перечисленные выше причины действовали на давление естественного отбора в пользу развития человеческого интеллекта. Тем не менее, ни одна из них не подходит на роль главной причины прыжков в когнитивном развитии. В действительности не очень рассудительно предполагать, что «сообразительность» можно оценить только на основании размеров мозга у ископаемых видов или свидетельств относительной развитости тех или иных участков мозга. Интеллект — не просто функция от размера мозга или его компонентов. Если бы это было так, то среди современных людей самыми умными почти всегда оказывались бы мужчины, поскольку у них мозг почти всегда больше, часто значительно больше. У некоторых современных европеоидных женщин размер мозга составляет около 950 см³, то есть почти как у Homo erectus. И все же они определенно не глупее современных мужчин, у которых мозг куда крупнее.

Так что могло стать у людей принципом отбора в пользу большего интеллекта как функции от размера мозга, цитоархитектоники, синаптической сложности, белого вещества, глиальных клеток?[83] Вероятнее всего, самая мощная сила в эволюции человеческого интеллекта — это комбинация из языка и культуры, проявляющаяся в использовании символов, грамматики, тона и жестов. Когда люди начали использовать эти методы коммуникации, они смогли больше думать сообща, совершенствовать способности друг друга в области понимания окружающего мира и предсказания его будущих состояний. На ум предкам начали приходить вопросы: «Где окажется это животное через несколько секунд?», «В каком направлении пойдет этот пожар?», «Когда вернется дождь?», «Куда течет эта река? Что есть вверх по течению? А что я найду, если пойду вниз по течению?» Задаваясь этими вопросами, люди должны были пользоваться языком, чтобы упорядочивать свои социальные взаимодействия, как-то называть родственников и других близких людей, что приводило к совершенствованию познавательных способностей.

Теперь, когда у нас есть общее представление о том, как происходила эволюция мозга, нужно задать следующий вопрос: какие специфические характеристики человеческого мозга обеспечивают наши языковые способности? Являются ли эти характеристики исключительно языковыми или выполняют еще какие-то функции помимо языка? И это главная проблема, вот уже несколько десятилетий горячо обсуждаемая учеными-когнитивистами и палеоантропологами.