… под «семиозисом» же я понимаю… действие или воздействие, которое является или связано с сотрудничеством трех субъектов: знака, объекта и его интерпретанта…

Что такое язык? Действительно ли язык — изобретение Homo erectus? Стоит снова повторить базовый принцип: язык возникает в результате соединения изобретений человека, истории, физической и когнитивной эволюции. Изобретениями, которые приблизили людей к современным языкам, были первые иконические знаки, а затем символы.

Археологические данные подтверждают порядок развития, предсказанный Пирсом: сначала индексы, затем иконические знаки, а потом символы. Мы обнаруживаем индексы раньше иконических знаков, а иконические знаки — раньше символов (в доисторическую эпоху). Кроме того, индексы, вероятно, используют все живые существа, иконические знаки доступны уже не всем, а символами постоянно пользуются только люди. Хотя Пирс на самом деле считал, что иконические знаки проще индексов, он прежде всего подразумевал, как я полагаю, человеческое представление об индексах, а не о самих по себе знаках в том виде, в котором их можно найти в природе[33].

Газетные заголовки, правила в магазинах, названия фильмов и другие необычные формы существования современного языка являются привычным напоминанием о том, насколько простым может быть язык. Есть несколько известных примеров языков, напоминающих примитивные языки в кино:

«Ты Джейн. Я Тарзан».

Eat. Drink. Man. Woman[34].

И значки в магазине:

No shirt. No shoes. No service.

No ticket. No wash[35].

Такие примеры можно найти даже на билбордах:

You drink. You drive. You go to jail[36].

Несмотря на грамматическую простоту, мы эти примеры отлично понимаем. На самом деле такие предложения можно составить на любом языке, и они будут понятны носителям. Вот примеры на бразильском варианте португальского языка.

Olimpiadas Rio. Crime, sujeira.

«Олимпийский Рио. Преступность, грязь».

Voce feio. Eubonito.

«Ты уродливый. Я красивый».

Sem lenço. Sem documento.

«Без платка. Без документа»[37].

Такие фразы интересны тем, что доказывают: люди могут интерпретировать язык, даже когда он не структурирован грамматически. Язык Homo erectus мог быть не сложнее этих примеров, хотя вполне возможно, что он был устроен более прихотливо. Как показывают все эти примеры, и к языку Homo erectus это тоже можно отнести, как и к любому из языков Homo sapiens, язык отлично работает, даже когда он недоопределен. Для понимания языка, людей и культур решающее значение имеет контекст. Необходим целостный подход к интерпретации. Каким было существо, как было связано со средой и что изобрело? Целостный подход к рассмотрению проблемы изобретения и эволюции языка предполагает именно такие вопросы.

Эту идею подробно рассматривает антрополог Августин Фуэнтес из Университета Нотр-Дам в Индиане. Он приводит доводы в пользу «расширенного эволюционного синтеза», под которым Фуэнтес подразумевает, что исследователям нужно говорить не об эволюции отдельных характеристик вида, например человеческого языка, а о понимании эволюции существ в целом, их поведения, физиологии и психологии, занимаемой ими ниши, а также взаимодействия с другими видами. Фуэнтес утверждает, что в рамках расширенного эволюционного синтеза полноценное представление о человеке создается путем одновременного рассмотрения биологии, культуры и физиологии вида. При этом он заявляет: современные представления о культуре и ее взаимодействии с психикой и телом человека разработаны плохо, по крайней мере, в том смысле, что у нас нет общего устоявшегося определения культуры. Но у культуры определенно есть отдельные элементы и способы взаимодействия с нами. Многие из характеристик и свойств среды, которые мы хотим объяснить как часть эволюции языка, также плохо определены. Относительно их конкретного содержания мнения специалистов значительно расходятся. Для теории эволюции языка первоочередное значение имеет понимание роли общества, культуры и их взаимодействия с когнитивными функциями индивида. Но среди специалистов нет согласия даже относительно их определений. В том, как устроен наш организм, мы неплохо разбираемся, однако многие вещи вызывают значительные разногласия даже в области физиологии.

Чтобы лучше понять, как факторы внешней среды воздействуют на нашу эволюцию, полезно будет сперва дать определение социальной среды, и начнем мы с неуловимого понятия «культура». Теория культуры является основанием для понимания эволюции языка. В действительности без основательной теории культуры вообще невозможно построить адекватную теорию эволюции языка. Одно из определений культуры (мое) звучит так:

Культура — это абстрактная сеть, определяющая и создающая социальные роли, сферы иерархически структурированного знания и ранжированных ценностей. Культура динамична, изменчива и время от времени переосмысливается. Роли, знания и ценности культуры содержатся только в организме (мозг — его часть) и поведении ее носителей[38].

Культура абстрактна, потому что ее нельзя потрогать, увидеть или понюхать — она недоступна прямому наблюдению. Однако продукты культуры, например искусство, политические роли, еда, литература, наука, религия, одежда, архитектура, сельское хозяйство, терпимость или нетерпимость, — вещи не абстрактные, но видимые и осязаемые. Культура как динамическая сила обнаруживается только в индивидах, являющихся частью общества. Члены общества имеют общую культуру тогда, когда они разделяют некоторый набор ценностей и их относительный приоритет. Члены культуры, в свою очередь, разделяют знания и социальные роли. Ценности и знания или примеры ожиданий от различных социальных ролей можно наблюдать в момент их применения индивидами в обществе. Это культура в действии.

Всякий современный человек, как и Homo erectus, взрослея, узнает свое место в обществе, разбирается в том, что более или менее важно для членов этого общества, а также получает общие для них знания. Обучение потомства этим вещам происходит с помощью слов и примеров. Все люди, современные и доисторические, так обучаются. Как и другие существа.

Сейчас среди некоторых людей пользуется популярностью теория происхождения языка, которая сильно отличается от того, что я предлагаю в настоящей работе. Согласно этой теории, язык — это нематериальный объект вроде математической формулы. Соответственно, язык — не более чем особый вид грамматики. Если такой тип грамматики, а именно иерархической рекурсивной грамматики, в системе коммуникации отсутствует, то такая форма коммуникации языком не является. Сторонники этой идеи также утверждают, что такая грамматика появилась в результате мутации примерно 50 000-65 000 лет назад. Эта гипотеза, несмотря на широкое распространение, особых подтверждений не имеет и, судя по всему, гораздо хуже соотносится с известными фактами, чем представление о том, что язык был в определенный момент изобретен и потом постепенно изменялся различными представителями рода Homo сообразно потребностям их культур.

Несмотря на то, что гипотеза изобретения лучше объясняет язык, у гипотезы мутации очень много сторонников. Она впервые появилась в работах Ноама Хомского в конце 1950-х гг. Некоторые называют его ведущим лингвистом в мире. Но представление Хомского о том, что язык — это лишь рекурсивная грамматика, выглядит очень эксцентрично. Еще в 1972 г. в рецензии для The New York Review of Books американский философ Джон Сёрл отмечал, насколько странными являются представления Хомского о языке[39].

Такая точка зрения необычна, поскольку мы знаем, что для языка сложные грамматические структуры необязательны. Некоторые языки могут просто соединять отдельные слова и простые фразы, позволяя контексту направлять интерпретацию сказанного, как в примерах, которые я привел в начале главы. Главная проблема представления о языке как грамматике сводится к отсутствию понимания истоков и роли смысла в языке. Изложенная в настоящей работе точка зрения, напротив, состоит в том, что в разных языках мира следует ожидать наличия различных уровней сложности, в том числе и в исчезнувшем языке Homo erectus. Кроме того, уровни сложности могут значительно отличаться в различных языках. Другими словами, язык — не синоним грамматики, а сочетание значения, формы, жестов и тона. Грамматика — средство языка, но не сам язык.

Язык, какой бы ни была его биологическая основа, формируется физиологией, историей и культурой. Схему этого процесса я попытался изобразить на рис. 7.

Рис. 7. Язык как взаимодействие.

Чтобы добраться до оснований эволюции языка, следует рассмотреть две различные точки зрения на его развитие: униформитарианизм и катастрофизм. Униформитарианизм исходит из представления о том, что сейчас все устроено так же, как в прошлом. То есть силы, управляющие миром сегодня, не отличаются от тех, что сформировали мир, когда он только появился. Униформитарианизм не отрицает возможности того, что катаклизмы или катастрофические события могли сыграть определенную роль в истории и эволюции. Кроме того, ученые-униформитарианисты признают, что 65 млн. лет назад произошло великое вымирание динозавров, когда в Юкатан врезался астероид, однако катастрофические изменения не являются основной движущей силой эволюционной теории, а катастрофы не следует принимать в качестве объяснений без очень надежных доказательств.

Катастрофизм, напротив, исходит из объяснения зарождения жизни и ее развития, основанного на том, что главной движущей силой являются крупные катаклизмы вроде Всемирного потопа или повышенной частоты мутаций. Найлз Элдридж и Стивен Джей Гулд выдвинули гипотезу о том, что значительная часть эволюционных изменений происходит под влиянием макроэволюционных прыжков, которые они назвали сальтациями. Сальтационные модели могут точно описывать некоторые эволюционные изменения. Но им всегда требуются дополнительные доказательства.

Униформитарианизм, в отличие от катастрофизма, в большинстве научных дисциплин считается основополагающей истиной. В физике мало кто сомневается в принципах униформитарианизма. Физические законы не демонстрируют признаков изменения в ходе известной нам истории Вселенной, по крайней мере, после Большого взрыва. А в геологии есть знаменитая работа Чарльза Лайеля «Основные начала геологии» (Principles of Geology, 1833), известная, в том числе, поддержкой принципов униформитарианизма в исследованиях истории Земли. Если исходить из этих принципов, то модель естественного отбора должна описывать трансформацию древних форм жизни в современные путем постепенных, крошечных шажков.

В случае эволюции языка есть веские причины отвергнуть основанные на катастрофизме идеи, в частности идеи Хомского. Помимо прочего такие теории плохо объясняют соответствующие генетические изменения и вообще не объясняют влияние культуры на возникновение языка. Кроме того, катастрофизм не учитывает тот факт, что мутации для языка вовсе не требуются, поскольку эволюцию языка можно объяснить и без них. Использовать мутации в качестве аргумента без дополнительных самостоятельных доказательств бесполезно. На самом деле идея о языке как мутации просто никак не объясняет эволюцию языка. Это значит, что эволюцию языка можно объяснить без мутаций, основываясь на принципах униформитарианизма, что делает излишними гипотезы о специфических языковых генах и мутациях.

Конечно, теорию можно построить на мутациях или вообще на чем угодно. И мутации действительно являются одной из движущих сил эволюции. Но общим правилом при использовании мутаций в качестве доказательств тех или иных эволюционных изменений должно быть следующее: «в отсутствие доказательств не предполагаем чудес». И предлагать мутацию в качестве основной причины эволюции человеческого языка можно только в том случае, если заодно описать все эволюционные силы в момент ее возникновения, а также механизмы распространения, в противном случае мы просто предполагаем чудо. Даже если языковая способность возникла в результате мутации, это означало бы только наличие способности обучиться языку в тот момент, когда языка еще не было. Кроме отсутствия синхронности между потребностью и мутацией предположение о мутации должно также объяснять, в чем заключается эволюционное преимущество конкретного признака, например языка, непосредственно в момент возникновения мутации. И объяснение должно строиться не на спекулятивных рассуждениях, а на конкретных доказательствах. Нельзя просто сказать «язык или грамматика сделали мысль яснее». Скорее всего, это утверждение верно, но оно ничего не говорит о том, как и когда возникли язык или грамматика. Как и о подробностях их распространения посредством генетики или культуры. Если эти условия не выполняются, то рассуждения по поводу слова «мутация» сводятся к ничем не подкрепленным спекуляциям. В этом и заключается основной недостаток сальтационистской теории возникновения языка, которую некоторые также называют «теория о людях Икс». Кроме того, это предположение вообще неуместно. Старый добрый естественный отбор предлагает значительно более научное объяснение.

Теория внезапного зарождения языка, упоминаемая в нескольких работах палеонтолога Иэна Таттерсолла, тоже в значительной степени опирается на аргументы, не имеющие доказательств. Представьте фотографию ястреба в небе, снабженную подписью «Тут есть ястребы». Если допустить, что не существует программ для обработки изображений, то такая фотография будет хорошим доказательством правдивости подписи. С другой стороны, фотография чистого неба с подписью «Рядом с моим домом ястребов нет» является более неоднозначной и не дает убедительных доказательства отсутствия ястребов. То, что на эту конкретную фотографию не попал ястреб в небе над некой областью, где их обычно очень даже много, может быть просто случайностью. В данном случае необходимо больше данных, например отсутствие флоры и фауны, которую предпочитают ястребы, а также неподходящий для них климат. Такие же рассуждения относятся и к необоснованным утверждениям о возникновении языка в результате мутации или о том, что у Homo erectus отсутствовали символические репрезентации[40]. Конечно, если бы такие утверждения имели доказательства и у эректусов действительно не было символов, это означало бы, что и языка у них быть не могло. В действительности же можно утверждать лишь то, что до сих пор никто не обратил внимания на свидетельства наличия у них подобных репрезентаций. Но такие свидетельства существуют — это данные о когнитивном взрыве у эректусов, связанном с миграцией из Африки.

Кроме того, сейчас в мире есть языки, которые могут быть похожи на языки Homo erectus, — просто символы, упорядоченные согласно определенным культурным условностям. В таких случаях символы выстраиваются в соответствии с порядком, который разделяют члены конкретного общества. Например, американцы и британцы, обсуждая национальные флаги, предпочитают говорить «красный, белый и синий», а не «белый, красный и синий». Символы и их порядок иногда бывают неопределенными и двусмысленными, а следовательно, эректусам нужно было уметь пользоваться контекстом для полного понимания сказанного другими.

Чтобы понять сущность аргумента об отсутствии доказательств, задумайтесь: насколько хорошо сегодня исследованы амазонские языки, которые бесспорно являются полноценными человеческими языками? А какие сведения могли сохраниться о языках, носители которых вымерли за 500 000 лет до того, как археологи впервые обнаружили их кости? Если на минуту забыть о том, что лингвисты и антропологи опубликовали работы о грамматике, словари и другие исследования по амазонским языкам и культурам, смогли бы эти языки и культуры оставить нам материальные свидетельства, подтверждающие, что они обладали языком или способностью к символическому мышлению? Скорее всего, нет. Как мы уже упоминали ранее, от них осталось бы даже меньше, чем от неандертальцев, за исключением нескольких культур, изготавливающих керамику, например марахоара[41], которые населяли территорию размером с современную Швейцарию в устье Амазонки. Было бы практически невозможно найти доказательства того, что они владели языком — как и в случае с древними охотниками-собирателями.

У нас также нет возможности доказать, что сапиенсы, только что покинувшие Африку, равно как неандертальцы, денисовцы или эректусы, уже обладали языком. Хотя было бы удивительно, если это не так, учитывая культурные свидетельства. Следовательно, нужно быть осторожнее и не делать выводов о том, что у ранних гоминин не было языка, основываясь лишь на отсутствии предметов искусства или иных артефактов, которые обычно считаются символами. В отсутствие доказательств проще всего предположить, что язык эволюционировал постепенно в ходе естественных, нарастающих процессов, последовавших за изобретением символов, что, в свою очередь, обеспечило возможность постепенной эволюции человеческого мозга и культуры. Это означает, что бремя доказательства лежит на тех, кто предлагает объяснять возникновение и эволюцию языка как случайную мутацию, а не на тех, кто рассматривает ее как постепенный, униформитарианистский процесс, согласующийся с остальными знаниями об эволюции человека.

В последние годы некоторые палеоантропологи высказывают предположение о связи между созданием орудий и эволюцией языка[42]. Эти исследователи не используют аргумент «отсутствия доказательств». Однако их исследования основаны на необычной концепции: язык — это только грамматика и слова. При этом роль и происхождение символов в рамках абстрактной культуры никак не учитывается. Они рассматривают растущую сложность орудий и их использования и соотносят ее с предположительным усложнением языка, основываясь на допущении о том, что синтаксис современных языков всегда включает сложные средства, позволяющие объединять символы, такие как иерархия и рекурсия. Также эти исследователи рассуждают об отсутствии символов у ранних представителей рода Homo, противопоставляя его широкому распространению символов среди сапиенсов.

Попытки объяснять язык на основе археологических данных достойны восхищения. К сожалению, они часто связаны с заимствованием не лучших идей из лингвистики. То, что предметы ежедневного обихода не имеют символического значения, — самая плохая из них. У орудий есть символическое значение, когда они являются продуктом определенной культуры. Когда найдены орудия и свидетельства существования ценностей и знаний, разделяемых членами общества, другие доказательства использования символов в этом обществе можно уже не искать. Орудия могут не быть символами для шимпанзе, но для эректусов они имели символическое значение. Далее, для существования грамматики не требуется сложный синтаксис — следовательно, не нужен он и для языка. Сегодня есть много групп, обладающих полноценными языками, в которых, однако, отсутствует сложный синтаксис, который некоторые палеоантропологи считают неразрывно связанным с использованием сложных орудий. Но эти культуры используют сложные орудия — неожиданный поворот для теоретиков, предполагающих равномерное параллельное усложнение языка и орудий.

Понимание естественной эволюции языка должно учитывать еще и тот факт, что язык является культурным орудием, используемым для построения общества. Изощренные синтаксические структуры, которые можно найти во многих современных языках, в частности придаточные предложения, сложные именные группы, слияние слов и подобные, не являются обязательными и представляют собой более поздние дополнения, привнесенные по культурным причинам. «Выражение мысли», которое некоторые предлагают считать причиной существования языка, также является вторичным свойством. Свидетельства из современных языков и эволюционной летописи говорят об обратном и подтверждают, что главной функцией языка является коммуникация. Вместе с тем не вызывает сомнений, что использование языка для мышления и коммуникации — взаимосвязанные процессы, то есть один усиливает другой.

Однако, если коммуникация — базовая функция языка, тогда человеческие языки не так сильно отличаются от коммуникации других существ, как предполагают многие философы и нейроученые. Все-таки коммуникация распространена во всем животном царстве. Просто люди — лучшие коммуникаторы, но никак не единственные. Именно в этом качестве и заключается отличительная особенность человеческих языков.

Конечно, альтернативные гипотезы не стоит отбрасывать сразу. Только в том случае, если для этого есть достаточные основания. Следующая цитата достаточно типична:

[К]оммуникация, конкретное использование внешнего языка, не может быть главной его функцией, характерным свойством языка, указывая на то, что традиционное представление о языке как об инструменте мышления является более уместным. Тогда посредством синтаксиса любой язык включает как минимум вычислительные процедуры, удовлетворяющие этой базовой характеристике… Свойство зависимости от грамматических правил мы считаем центральным[43].

Почему многие исследователи вроде тех, кто ответственен за эту цитату, утверждают, что коммуникация не является основной функцией языка? Такие идеи противоречат тому, что многие сочли бы очевидным. Если научная идея противоречит здравому смыслу, это, конечно, не означает, что ее надо автоматически признать ошибочной. Научные суждения часто отличаются от обывательских. Однако здесь обоснованием служит то, что люди не очень хорошо справляются с коммуникацией. Рассмотрим два примера: «Самолеты могут представлять опасность» и «Встреча с родственниками может быть неприятной». Оба примера двусмысленны. Первое может означать «Самолеты способны представлять опасность тем, что могут упасть на вас» или же «Управление самолетом может быть сопряжено с риском». Второе предложение также может означать «Когда родственники приезжают погостить, им не всегда рады» или же что-то вроде «Ходить в гости к деду и бабушке бывает утомительно». Кто-то может сделать из этого вывод, что, хотя в коммуникации может присутствовать двусмысленность, в мышлении ее нет. То есть язык в плане обмена идеями и информацией работает меньше. Если это так, то далее мы должны предположить, что основным предназначением языка является поддержка мышления, а не коммуникации.

Однако такой вывод ошибочен. Прежде всего, имеются исследования кафедры наук о мозге и когнитивных наук Массачусетского технологического института (МТИ), которые указывают на то, что двусмысленность является ожидаемой характеристикой коммуникационной системы[44]. Она вызвана потребностью сохранять низкий объем обязательной для запоминания информации и одновременно обеспечивать эффективность коммуникации. Следовательно, когда кто-то говорит «Я переступил порог», вы понимаете, что имеют в виду «порог», а не «порок», опираясь на контекст. Кроме того, двусмысленность и неопределенность редко вызывают затруднения, поскольку контекст обычно позволяет слушателю выбрать именно тот смысл, который подразумевает говорящий. Если сказать «Он вошел в комнату», то местоимение «он» четко не определено. Можно понять, кто этот «он», если у нас и наших собеседников достаточно общей информации о том, к кому именно относится это местоимение. И наконец, двусмысленность на письме и в речи не является характерной проблемой языка. Это скорее результат плохого планирования. То есть, если человек идет по аудитории и по пути к двери натыкается на парту, мы не станем интерпретировать наши наблюдения как доказательство того, что ходьба не предназначена для передвижения. Скорее, можно будет сделать вывод, что надо смотреть, куда идешь. То же самое относится к языку: двусмысленности, неопределенности и прочих недостатков речи, как правило, можно избежать, если спланировать ее заранее или даже записать. Планирование коммуникации, как и многих других действий, может быть очень полезно.

У представления о том, что язык не предназначен для коммуникации, есть и другие проблемы. Эволюция никогда не создает идеальных систем. Наоборот, она обычно создает свои творения по кусочкам, добавляя там и сям из того, что есть под рукой. Язык, как и все в природе, неидеален. Коммуникация может развалиться. Но и мышление тоже! Утверждение о том, что мысли не бывают двусмысленными, — это просто утверждение. Его надо доказать. Еще один важный вопрос: никто пока не доказал, что все люди всегда — или хотя бы большую часть времени — думают, используя язык. Многие, как, например, биолог Франс де Вааль и профессор Темпл Грандин, утверждают, что мыслят картинками, а не словами. Требуются эксперименты, чтобы проверить истинность этих утверждений.

В приведенной выше цитате по поводу языка и коммуникации авторы утверждают, что коммуникация — это «конкретное использование внешнего языка». Звучит довольно странно. Они полагают, что единственный вид языка, который можно изучать, — это так называемый внутренний язык, знания говорящего, необходимые для того, чтобы производить внешний язык. Французский, английский, испанский — внешние языки, а знания говорящего о том, на чем основаны эти языки, — это их внутренние языки.

Некоторые утверждают, что изучать можно только внутренние языки, однако такая точка зрения является заблуждением. Внешние языки тоже можно изучать. В действительности, если хорошенько подумать, то делать какие-либо выводы о внутреннем языке говорящего можно только на основании изучения высказываний на внешнем языке. Внешние языки — врата внутренних языков.

Кроме того, наши умозаключения по поводу анализа высказывания или набора высказываний всегда основываются на определенной теории. Наблюдение взаимодействия говорящих — значимый источник данных о том, что известно говорящим, независимо от того, как именно мы организуем тесты. Название конкретного внешнего языка, конечно, является абстракцией — это очевидный факт. В конце концов, что такое «английский язык»? Британцы, австралийцы, ямайцы и калифорнийцы говорят на разных вариантах языка, но какой из них ближе всех к «настоящему» английскому? Как звучит «настоящий» английский? Каковы его грамматические правила? В мире слишком много вариантов английского, чтобы можно было сказать определенно, что он такое. Кроме того, предложения, истории и беседы, формирующие базу данных для обсуждения языка, не образуют его исчерпывающей характеристики. Всегда остаются данные о какой-нибудь разновидности английского, которые пока не собраны. В этом смысле английский язык — абстракция. При этом высказывания, которые мы слышим, или предложения, которые читаем, абстракциями не являются. Это очень конкретные, эмпирические источники знаний о том, что известно говорящему, что производят культуры и чем занимаются люди. Предполагая, что мы игнорируем фактически произносимое людьми (как некоторые говорят, их «речепроизводство»), чтобы понять их «компетенцию» (что люди знают о языке как противоположность тому, что они делают), мы как будто утверждаем, что экзамены в университете ничего не показывают, поскольку всего лишь измеряют результат (какие ответы дают студенты), а не компетенции (что студенты на самом деле знают). Однако экзамены существуют как раз для того, чтобы оценивать компетенции. Если компетенция, которую мы хотим понять, — это знание о том, как вступать в диалог, как рассказывать истории или произносить отдельные предложения, то понять, что знают говорящие, можно только по их действиям.

Никто никогда напрямую не изучает, что знают люди. Утверждать обратное — распространенная ошибка. О знаниях можно судить по поведению. Также нужно помнить, что цитата на с. 111 игнорирует данные палеонтологической летописи. Это указывает не только на то, что язык, культура и коммуникация были частью одного кластера социально-эволюционных характеристик человеческого познания, но и на то, что существовала медленная семиотическая прогрессия, движущей силой которой был естественный отбор.

Кроме того, если рассматривать коммуникацию как основное назначение языка, это помогает разобраться с наиболее интересной чертой языка — его социальным применением. Для многих ученых изучение грамматики языка отходит на задний план, уступая место вещам вроде паттернов разговорного взаимодействия, отслеживания темы разговора, метафоры, анализа грамматических форм на основе употребления и воздействия культуры на слова и их сочетаемость. Следуя этим идеям и основываясь на изложенных выше представлениях об эволюции рода Homo, можно вывести три гипотезы о происхождении человеческого языка. Они представляют различные точки зрения на относительную важность момента возникновения грамматики для эволюции языков.

Первая гипотеза звучит так: «Грамматика появилась последней». Согласно этой идее, первый и наиболее значительный шаг в эволюции языка — развитие символов. Грамматика — всего лишь одно из дополнений. Язык должен был существовать до грамматики. Согласно этой идее, чтобы грамматика была работоспособной, прочие элементы языка должны были ей предшествовать. Другими словами, языку нужны были символы, высказывания и разговоры до того, как он создал грамматику, чтобы структурировать и, соответственно, усовершенствовать коммуникацию.

Вторая гипотеза, весьма популярная, заключается в том, что «Грамматика появилась первой». Согласно этой идее, вопрос об эволюции языка в основном касается происхождения его вычислительных характеристик, например синтаксиса. Без этих характеристик нет языка. Символы, жесты и другие компоненты языка могли в какой-либо форме существовать и раньше, но возникли паттерны, которые впервые свели их воедино, и появился язык. Следуя этой идее, без совершенно особого типа вычислений нет языка. Но есть вариант попроще, а именно, возможность «слеплять» слова и символы в более крупные единицы — фразы, предложения, истории и беседы — на самом деле является основой всех вычислений в языке. Эта «комбинаторность» формирует нашу интерпретацию слов — без нее отдельные составляющие предложений мы понимать не можем. Рассмотрим последовательность слов «если девушка красивая, то он за ней побежит» и сравним с другой «бежать красивая ней если то девушка за». Структура задает направление интерпретации слов и в определенный момент придает им более точное значение, что приводит к возникновению существительных, глаголов, предлогов, прилагательных и наречий. По мнению отдельных исследователей, такое сопоставление означает, что форма — это очень специфический тип рекурсивной, иерархической сущности. Следуя этой точке зрения, язык — нечто большее, чем можно изобразить на схеме, приведенной ниже (рис. 8).

Рис. 8. John said that Bill saw Irving.

Подобными схемами обычно пользуются лингвисты, чтобы показать структуру непосредственных составляющих предложения. Хотя она может показаться сложной (на самом деле ничего сложного в ней нет), для понимания того, как современные носители английского языка строят предложения, действительно нужна древовидная структура. В этом примере на схеме показано одно предложение… Bill saw Irving («Билл видел Ирвинга»), которое является частью большего предложения John said that… («Джон сказал, что…»). Также глагольная группа …saw Irving — часть более крупного фрагмента Bill saw Irving. Кроме того, психологи, когнитивисты, лингвисты и другие ученые приводят убедительные свидетельства того, что такие структуры — не просто артефакты. Очевидно, они отражают то, что носителям английского языка известно об их языке. Грамматические структуры, о которых знает каждый носитель, сложнее всего того, что преподают на уроках письменной практики[45].

Третья гипотеза — «Грамматика появилась позже» — занимает промежуточное положение между первыми двумя. Хотя сначала возникли символы, эволюция языка требовала синергии между грамматикой, символами и культурой, причем каждый элемент влиял на остальные. Согласно этому предположению, символы и культура взаимозависимы и совместно продуцируют значения, жесты, структуру слов и интонации для формирования любого высказывания в языке.

Идею о том, что форма предложений следовала за изобретением символов, можно интерпретировать по-разному. Что бы в ней получше разобраться, ее полезно рассмотреть в контексте двух других гипотез.

Каждая из них отводит структуре определенную роль в эволюции языка. Все потому, что лингвистическая форма имеет огромное значение для коммуникации и мышления. В то же время утверждение о решающем значении строения предложений для языка вызывает ряд вопросов. Возможно, самый серьезный из них — вопрос о необходимости и достаточности для языка древовидных схем, наподобие приведенной на рис. 8, с эволюционной точки зрения.

Для сторонников гипотезы «Грамматика появилась первой» иерархическая структура — наиболее важный аспект человеческого языка. И, опять же, многие из тех, кто принимает эту гипотезу, считают, что язык неожиданно возник всего 50 000 лет назад. Следуя их рассуждениям, язык не только не существовал до Homo sapiens, но даже не у всех Homo sapiens он вообще был (поскольку виду более 200 000 лет). Внезапная мутация примерно 50 000 лет назад затронула бы не всех сапиенсов, а только потомков «Прометея», выигравшего в генетической лотерее. Идея о том, что у мутации был эффект, который в конечном итоге представил большую часть живущих представителей вида в невыгодном положении или сделал их менее приспособленными, в дарвиновских терминах, не является чем-то необычным. У некоторых насекомых возникали мутации, дававшие устойчивость к инсектициду ДДТ, что обеспечило им и их потомках преимущество в ареалах, где он применялся, поэтому они процветали, в то время как другие представители тех же видов благополучно вымерли. Но выдвигающие такую гипотезу обязаны объяснить ее эволюционные последствия. Чтобы грамматическая мутация как-то соотносилась с эволюцией языка, она должна обеспечивать некое преимущество своему обладателю и его потомству, делать их более приспособленными по сравнению с другими сапиенсами, увеличивать шансы на выживание. Возможно, ее распространению способствовал половой отбор, поскольку более разговорчивые особи были более привлекательны для противоположного пола, в результате они больше занимались сексом и имели больше потомства. Третий вариант — семья с геном языка покинула определенную область и вследствие «эффекта бутылочного горлышка» стала популяцией-основателем для последующих Homo sapiens, обеспечив тем самым таинственный «ген языка» всем сапиенсам[46][47].

Это резко противоречит утверждениям о том, что язык возникал постепенно в течение по крайней мере, 3 млн. лет и что у всех современных людей и, возможно, у всех представителей рода Homo был язык.

Крайне важно, что иерархическая грамматика, структуре которой требуются древовидные схемы, которые, как утверждают сторонники различных лингвистических подходов, критически важны для эволюции языка, является лишь побочным продуктом решения задач обработки информации, не связанных с грамматикой. Лауреат Нобелевской премии Герберт Саймон писал об этом в начале 1960-х гг. в одной из наиболее известных научных работ XX в. «Архитектура сложности» (The Architecture of Complexity).

Саймон писал, что

сложность часто принимает форму иерархии, а у иерархических систем есть общие характеристики, не зависящие от их конкретного содержания. Я утверждаю, что иерархия — одно из основных конструктивных решений, используемых в сложных системах.

Кроме того:

Я уже привел пример одного вида иерархии, который часто встречается в социальных науках, — формальная организация. Коммерческие компании, правительства, университеты — у всех есть отчетливо заметные вложенные структуры. Но формальные организации — не только не единственный, но даже не самый распространенный вид социальной иерархии. Почти у всех обществ есть элементарные единицы, называемые семьями, которые могут объединяться в деревни или племена, а они, в свою очередь образуют более крупные группы. Если составить схему социальных взаимодействий, обозначив, кто и с кем разговаривает, кластеры плотного взаимодействия на этой схеме будут показывать довольно определенную иерархическую структуру. Группировки в структуре могут определяться частотой взаимодействия в рамках этой социометрической матрицы.

Иерархия была бы полезной для представителей рода Homo как способ понимания и построения социальных взаимоотношений, организации решения тех или иных задач и даже структурирования языка. И мы видим такую иерархию в организации поселения Homo erectus в Гешер Бенот Яаков. Но рост иерархии должен быть прямо пропорционален росту сложности содержания коммуникации (смысл сказанного), то есть по мере увеличения потока информации и ее сложности. Насыщенной коммуникации, особенно когда она происходит на высоких скоростях, что характерно для человеческих языков, способствует иерархическая структура особого рода, о чем как раз и писал Саймон.

Например, из приведенных ниже высказываний первые три будут проще для понимания среднего слушателя, чем последние три:

Луна сделана из зеленого сыра. Так говорит Питер.

Луна сделана из зеленого сыра. Так говорит Питер. Говорит Джон.

Луна сделана из зеленого сыра. Так говорит Питер. Говорит Джон. Говорит Мэри. Говорит Ирвин. Говорит Ральф.

Питер говорит, что луна сделана из зеленого сыра.

Джон говорит, что Питер говорит, что луна сделана из зеленого сыра.

Ральф сказал, что Ирвин сказал, что Мэри сказала, что Джон сказал, что Питер сказал, что луна сделана из зеленого сыра.

Причина в том, что в первых трех отсутствует рекурсия — все предложения самостоятельные и идут друг за другом. А в последних трех рекурсия есть — одно предложение находится внутри другого. Ввиду сложности множественных цитат рекурсия помогает эффективнее обрабатывать предложения — это факт. Хотя такие предложения звучат несколько неестественно вне контекста, в английском они встречаются. Однако в некоторых языках, где нет рекурсии, могут существовать только предложения из первого набора. По мере увеличения сложности общества, в частности когда говорящий или слушающий взаимодействуют со все большим числом людей, с которыми не знакомы, растут и требования к грамматике, однако всякую пару общество — язык нужно изучать индивидуально. В простых обществах могут существовать сложные грамматики, и наоборот.

Сторонникам «языковой мутации» придется объяснить, почему нет твердо установленных специализированных зон коры, отвечающих за язык или речь, а вместо этого используются части мозга, уже задействованные в других задачах[48]. Рост префронтальной коры, ассоциируемый с изготовлением орудий и последовательными действиями, помог подготовить мозг для языка, обеспечив дополнительные когнитивные мощности, необходимые для действий, требующих исполнения сложных процедур или их импровизированных последовательностей. Это форма экзаптации, повторного использования эволюцией чего-либо, что раньше использовалось для других задач, например использование языка для артикуляции звуков, хотя изначально он развился для поглощения пищи.

Грамматика не может существовать без символов. Это значит, что, хотя грамматика уточняет значение символов, в историческом развитии языка грамматика идет после символов.

Другие животные пользуются синтаксисом. Следовательно, грамматика не является исключительной прерогативой людей. Например, попугай Алекс, согласно данным многолетних исследований Айрин Пепперберг, говорил на английском (упрощенном) и даже понимал рекурсивную грамматику и древовидные структуры.

Люди эволюционировали, сменив когнитивную ригидность (побочный продукт инстинктов) на когнитивную гибкость и обучение, основанное на местных культурных и даже экологических условиях. Следуя этой логике, грамматические сходства, обнаруживаемые в различных языках мира, возникли не потому, что грамматика является врожденной. Они скорее указывают на функциональное давление, требующее результативной коммуникации, выходящей за пределы культуры, или на обеспечение эффективной передачи информации. Пример функционального давления: во многих языках предлоги с меньшим семантическим содержанием короче предлогов, у которых семантическое содержание больше, например «к» или «на» в сравнении с «около» или «благодаря». Пример эффективной передачи информации: форма менее частотных слов более предсказуема в сравнении с теми, которые говорящие используют чаще. Поэтому у глагола «bequeath» («завещать») как менее частотного более простое спряжение: «I bequeath», «you bequeath», «she bequeaths», «we bequeath» и «everyone bequeaths» (этот общий принцип известен как закон Ципфа). А частотный глагол «to be» неправильный, как и его спряжение: «I am», «you are», «he is», «we are» и «they are». И функциональное давление, и передача информации оптимизируют язык, чтобы улучшить коммуникацию.

Следовательно, грамматика не была ни первой, ни последней в эволюции языка, а закономерно появилась после символов. Такой вывод основан на том, что при взаимодействии людей значение первично, а форма вторична. Грамматика действительно помогает передавать значение, но не является для него ни необходимым, ни достаточным условием.

Однако если грамматика появилась позже, то что появилось вначале? В самом начале пути к языку представителям рода Homo требовалось два функциональных прорыва, причем оба предшествовали грамматике. Мы знаем о них благодаря палеонтологическим свидетельствам. Иконические знаки, индексы и символы появляются в палеонтологической летописи раньше грамматики, как предсказывает последовательность развития знаков. Далее, предпосылкой культуры отчасти является необходимость интенциональности и конвенциональности[49] возникновения символов. Наконец, существуют языки без структурно-зависимой грамматики.

Эволюция языка шла по пути «семиотической прогрессии», как показано на рис. 1 и повторено здесь.

Рис. 1. Семиотическая прогрессия.

Рассмотрим компоненты пирсовской семиотики, необходимые для эволюции языка. Во-первых, есть индексы. Индексы очень древние, они намного старше людей. Индексами пользуются все животные. У индекса есть физическая связь с объектом, который они обозначают. Это запахи, следы, надломленные ветви или помет. Индекс — это безусловная, обычно ненамеренная связь между формой и значением. Если бы животные не могли интерпретировать индексы, то львы никогда бы не нашли добычу, гиены напрасно рыскали в поисках падали, а обезьянам крайне сложно было бы избегать змей и ястребов. Можно даже развить способность замечать и понимать индексы, как делают, например, американские индейцы, опытные следопыты, охотники и т. п.[50]

Такую способность можно развить. Когда я ходил с местными жителями по амазонским и мексиканским джунглям, они явно пользовались индексами, чтобы определить свое местоположение, какая флора и фауна находится поблизости, где отыскать воду и в каком направлении лучше двигаться, чтобы встретить добычу. Они прокладывали себе путь, пользуясь обонянием, зрением, осязанием, слухом и вкусом. Тем, кто не знаком с индексами джунглей, часто не удается их заметить — они воспринимают случайные запахи, звуки и т. д., не догадываясь об их значении.

Глубокое знание значения местных индексов называют «эмическим»[51] (или инсайдерским) знанием[52]. Индексы — важная ступень эволюции человеческой коммуникации. По мере того как культура их обогащает, значение индексов для коммуникации становится еще больше.

В каком-то смысле индексы — форма метонимической коммуникации с природой — использования части для обозначения целого (например, олений помет, обозначающий целого оленя, или лошадиный след для всей лошади). Хотя способность распознавать и интерпретировать индексы может быть приобретена с помощью культуры, одних индексов для построения языка недостаточно. Индексы имеют неразрывную физическую связь с отдельными предметами или существами, а потому не обладают условностью и интенциональностью — двумя важнейшими компонентами символического языка. Роль таких примитивных индексов в человеческом языке ограничена, поскольку для него важнее культурная, а не природная связь между формой и значением.

Культурная связь в отсутствие прямой физической связи или сходства между значением и ассоциируемой с ним формой значительно увеличивает число форм, которые можно связать со значениями. В английском собака называется словом dog. В испанском — perro. В португальском — cão. Это всего лишь условные символы для обозначения псовых, выбранные в этих конкретных языках. Глубокой связи между звуками или словами в словах «dog» и «собака» нет. Ее просто так называют по-английски. Таким образом, его форма не важна, а определена культурной, принадлежностью. Тогда отсутствие условности означает, что индексы не могут быть основой языка. Но условность — это более поздний шаг семиотической прогрессии. Ей предшествует интенциональность. (В языках есть такие индексы, у которых добавлены интенциональность и условность, выходящие за рамки примитивных индексов, которые есть у большинства видов. Это такие слова, как «я», «тут», «это» и т. д.)

Интенциональность — это свойство ментальной направленности на что-либо, требующее ментальной операции или «установки» направленности внимания на что-либо. Интенциональность — свойство разума всех животных. Иконические знаки, рисунки, булыжники, похожие на лица, кости, похожие на пенис, и т. п. — все указывает на интенциональность репрезентации значений, поскольку они интерпретируются (а часто и создаются) так, чтобы выглядеть, звучать, ощущаться как предметы, репрезентацией которых являются. Такие иконические знаки, как макапансгатская галька, эрфудский манупорт[53] или Венера из Берехат-Рама, показывают самые первые шаги от неинтенциональных индексов к интенциональному созданию знаков. Предмет рассматривается через физическое сходство. Иконический знак «связан» с чем-либо, даже если создан ненамеренно. Даже неиконическое изобразительное искусство вроде геометрической резьбы на раковинах с острова Ява (с. 138) показывает соединение интенциональности и репрезентации, являющееся непременным атрибутом человеческих языков. Когда интенциональность встречается с репрезентацией иконических знаков, люди уже могут, по крайней мере, принципиально, начать общаться более эффективно. В конце концов, современные эмодзи[54] тоже могут использоваться как своеобразный иконический язык. Однако эмодзи зависимы от современных грамматик, из которых они и возникли, ввиду сложности их интерпретации и организации.

Следующий шаг — это важнейший из всех знаков в языке: символ. Одновременно интенциональный и условный, символ является куда большим шагом в направлении современного языка, чем индексы или иконические знаки (хотя и те и другие есть во всех языках). Хотя символы часто представляют как слова, они также могут быть и целыми предложениями. Из-за того, что эволюционная прогрессия развивается постепенно и распространяется на всех представителей рода Homo, никто не проснулся однажды утром и не заговорил на современном, сложном языке, так же как ни одна обезьяна не проснулась человеком. Полагаю, никто также не обзавелся в одночасье способностью к построению рекурсивных грамматических конструкций у себя в голове, просто подбирая слова для осуществления такой операции.

Однако иконические знаки могут формировать в языке нечто большее, чем образы или звукоподражание. Есть области, где иконическая репрезентация звуков является безусловным, культурно значимым компонентом человеческих языков. Это говорит о том, что иконические знаки играли определенную роль в процессе перехода к символам, а это имело решающее значение для изобретения языка. Вот пример из языка пираха, на котором говорят представители изолированного народа, проживающего в бразильском штате Амазонас. В нем существуют различия в речи мужчин и женщин.

Речь женщин-пираха в целом более «гортанная». Так происходит из-за двух культурно-мотивированных аспектов использования речевого аппарата носителями пираха. Во-первых, в сравнении с речью мужчин бóльшая часть женских звуков артикулируется ближе к заднему отделу ротовой полости. Там, где мужчина может произвести звук /n/, поместив язык непосредственно за верхними зубами, в женском варианте /n/ язык будет расположен дальше, около альвеолярного отростка нёба (его легко обнаружить, проведя языком от верхних зубов к своду неба).

Кроме того, у женщин-пираха на один звук меньше, чем у мужчин. У мужчин-пираха есть согласные /p/, /t/, /h/, /s/, /b/, /g/ и /Ɂ/ (гортанная смычка), тогда как женщины используют /h/ вместо /s/. Для мужчин слово, обозначающее муку из тапиоки, — Ɂágaísi, а для женщин — Ɂágaíhi. Использование разной артикуляции, а также различное число фонем являются способами иконической репрезентации социального статуса и пола говорящего, осуществляемой посредством звуков. Майкл Силверстейн, антрополог из Чикагского университета, провел обширные исследования подобных языковых феноменов. Он называет их индексальными маркерами социальных отношений.

При использовании звуков индексалы являются частью более крупного феномена, известного как звуковой символизм, который также изучается довольно давно. Например, в Институте им. Макса Планка в Неймегене, Нидерланды, есть отдельный исследовательский центр.

Значение звукового символизма для эволюции языка, индексалов, различия в речи мужчин и женщин пираха и подобные вещи обнаруживаются, по крайней мере, на двух этапах этой эволюции. Первый этап — имитация звуков. Эта имитация может создавать слова. Второй — использование звуковых символов — может обеспечивать культурные связи и понимание природы. Проводя исследования среди банава, я сделал запись того, как двое мужчин имитировали (то есть использовали звуковой символизм) звуки животных, на которых охотились. Несколько недель спустя я дал прослушать эту запись пираха, которые тоже являются охотниками-собирателями, но с банава никак не связаны. Прослушав запись, они сказали: «Банава знают джунгли. Они правильно делают». Такой звуковой символизм можно культивировать (также как понимание индексов животных и других компонентов экологической ниши, занимаемой определенной группой). Воспроизведения звукового символизма банава было для пираха достаточно, чтобы они поняли: банава больше похожи на них, чем американцы (от которых они точной имитации звуков животных не слышали).

Однако, согласно теории Пирса, индексов, иконических знаков и символов все еще недостаточно для возникновения языка. Для этого нужен еще один элемент, который Пирс назвал «интерпретантом» и который, в сущности, и позволяет использовать знак так, чтобы понимать, с каким объектом он связан. Работоспособность интерпретантов зависит от определенных аспектов знака. Например, возьмем слово «eye» («глаз»). На письме слово-символ состоит из двух элементов — букв «е» и «у», которые могут использоваться по отдельности, но здесь составляют английское слово, обозначающее внешний орган зрения. Слова на письме подчиняются культурным условностям в части формы и последовательности букв, — здесь «e», «y», «e», из которых они составлены. По этой причине, если повернуть/e/, получив ее зеркальное отражение /ә/, то интерпретант буквы, а в итоге и всего слова, в которое она входит, теряется. Но если написать малюсенькую /e/ или трехметровую /e/, то интерпретант сохраняется. Таким образом, размер не является частью интерпретанта слова «eye», а пространственная ориентация букв — является. То есть символ сам по себе разделяется на значимые части, порождающие интерпретант[55]. Пирс и тут был прав.

Конечно, эволюция языка также связана с биологией, а не только с семиотикой и культурой. Именно на биологии человека основываются его языковые способности. Признавая этот очевидный факт, для некоторых, вероятно, удивительным и противоречащим здравому смыслу станет следующее открытие: в теле нет ничего, специально предназначенного для языка. Ни одного органа. И в мозге ничего нет. И во рту тоже нет (кроме положения языка). Но это как раз неудивительно. Эволюция всегда стремится использовать либо уже существующее, либо работать на основе того, что есть под рукой, а не создавать принципиально новое. Наши чудесные человеческие голоса основаны на наборе анатомических частей, которые нужны нам для других целей. Это говорит о том, что язык — не биологический объект, а семиотический. Его происхождение основано не на каком-то гене, а на культуре.

У любой части речевого аппарата есть не относящаяся к речи функция, являющаяся более важной с эволюционной точки зрения, при этом она обнаруживается у других приматов. Язык и речь появились позже и использовали тела и мозги людей в том виде, в каком их произвела эволюция. Уже потом язык и речь стали их постепенно менять. Тогда неудивительно, что механизмы, участвующие в продуцировании речи, — язык, зубы и все остальное — есть не только у человека, но и у других животных. Это просто следствие непрерывности эволюции посредством естественного униформитарианистского отбора. Единственный уникальный аспект человеческого речевого аппарата, который, видимо, эволюционировал специально под задачи продуцирования речи, — это его форма, на что повлияли положение и контуры языка (к этому вопросу мы вернемся позже).

Языки жестов тоже могут нас многому научить в области организации нашей нервной церебрально-когнитивной платформы. Носители языка жестов могут общаться с той же скоростью, что и пользователи речевого аппарата. Это означает, что развитие нашего мозга не связано исключительно со звуками речи, иначе все прочие модусы или каналы речи были бы невозможны или менее эффективны. Маловероятно, что эволюция изначально оснащает каждого человека отдельными нейронными сетями: для языка жестов и для обычного языка. Разумнее предположить, что мозг способен обрабатывать различные сигналы, а руки и рот обеспечивают наиболее эффективные варианты физического выражения языка. Языки жестов, как и разговорные/звуковые языки, демонстрируют слогоподобную группировку жестов. Значит, люди предрасположены к такой группировке, в том смысле, что наш мозг быстро улавливает группы слогов и именно их эффективнее всего обрабатывает. Это очень важно для понимания работы низкоуровневой организации языка и того, как были изобретены его операции. Однако вне зависимости от других модусов звуковая речь остается основным каналом коммуникации для большинства людей — это факт. И это довольно интересно, поскольку этот факт дает нам свидетельство того, что эволюция изменила физиологию человека под задачи речи. Люди способны производить широкий диапазон звуков, однако им это не очень-то нужно. Пользуясь крайне ограниченным набором согласных звуков (или даже одним), в сочетании с одной или несколькими гласными можно передать любой смысл (на самом деле это можно сделать и с одним лишь гласным). Мы это знаем, поскольку есть современные языки, использующие очень небольшую часть предоставляемого современным речевым аппаратом звукового разнообразия.

В истории нашего вида путь к иконическим знакам занял много времени. После индексов вроде окаменелых отпечатков ног такие иконические знаки, как макапансгатский манупорт, — древнейшие из известных нам знаков. В точности, как предсказывал Пирс. Они существовали до индексов и следовали за предвестниками семиотической прогрессии. На протяжении более чем з млн. лет визуальные иконические знаки собирались гомининами — от австралопитеков до сапиенсов. Эти иконические знаки указывают на то, что их обладатели вполне могли улавливать связь между формой и значением — тем, для чего иконы служили визуальной репрезентацией. В свете вышеизложенного рассмотрим камень размером примерно 6,5×7,5 см, найденный в пещере Макапансгат в Южной Африке (рис. 9).

Рис. 9. Макапансгатский манупорт/галька/булыжник.

Эта галька на самом деле старше Homo. Ее подобрал и принес в пещеру ни кто иной, как Australopithecus africanus. Манупорт — «принесенный в руке» — выделяется на фоне орудий, среди которых он был найден, потому что определенно не является орудием. Это предмет, принесенный из другого места почти наверняка, потому что напоминает человеческое лицо. И в самой пещере таких горных пород не было. Этот манупорт указывает на то, что уже з млн. лет назад ранние гоминины воспринимали иконические свойства объектов вокруг них. Как человек воспринимает корни амазонских деревьев в качестве иконической репрезентации змей, так австралопитеки из Макапансгата видели иконичность камня с двумя круглыми выемками и желобком.

Можно возразить, что манупорт, напоминающий человеческое лицо, заметили не австралопитеки, а современные люди с большим мозгом, способные распознать его символизм. Такое предположение, однако, порождает еще более сложную проблему. У нас есть галька среди каменных орудий в пещере, где жили Australopithecus africanus, но орудия были сделаны в этой пещере, а галька — нет. То есть она была намеренно или ненамеренно принесена в пещеру. Если намеренно, то зачем? Одно из возможных объяснений мы уже привели: она похожа на лицо. Другое объяснение — она понадобилась для чего-то еще. Но ее внешний вид кажется самым простым объяснением. Можно предположить, что ее принесли ненамеренно, например, она застряла у кого-то между пальцами ног, но такое событие выглядит маловероятным. Хотя невозможно доказать, что гальку принесли в пещеру именно из-за сходства с лицом человека, такое предложение определенно является лучшим из возможных.

Другой манупорт, найденный на территории современного Марокко, 300 000 лет назад подобрал Homo erectus[56]. Это кость каракатицы, формой напоминающая фаллос (рис. 10).

Рис. 10. Эрфудский манупорт.

Опять же, иконический знак, намеренно выделенный, опознанный и приобретенный, но не созданный самостоятельно. «И что с того?» — скажете вы. В чем состоит значение таких иконических объектов для развития языка? Ну, ответ зависит от того, у кого спрашивать. Точка зрения Хомского, что язык — это результат рекурсивной операции (Соединения), исключает какие-либо существенные отношения между такими окказиональными иконическими знаками и развитием собственно языка, являющегося, по сути, всего лишь типом грамматики. Если язык есть не что иное, как вычислительная система, набор конструкций, украшенных местными словами, тогда рыбья кость в форме фаллоса определенно никак не приближает человека к такой системе. С другой стороны, если язык имеет дело со значениями и символами, для которых вычисления — не более чем вспомогательное средство для коммуникации, тогда иконические знаки становятся неотъемлемой частью реконструкции эволюции языка.

Искусство, орудия и символы, рассматриваемые во взаимодействии, вносят вклад в наше понимание каждого из них и «темной материи» культуры, а также психологии, обеспечивающей их возникновение. Искусство — это видимая форма разделяемых смыслов, передача эмоций, культурных моментов, идей и т. п. посредством общего невыражаемого культурного знания. Чтобы научиться понимать искусство, нужно уметь видеть вещи иначе. В случае с изобразительным искусством людям нужно научиться воспринимать двумерные изображения трехмерных объектов. Если говорить о скульптуре, то надо научиться видеть иконические или даже не вполне иконические объекты, являющиеся репрезентацией объектов реального мира или воображаемого объекта, созданного замыслом художника.

Орудия, особенно когда они обобщены и найдены в разных местах, например «наборы инструментов» ранних людей, указывают на наличие общих целей, проблем и их решений. Например, шёнингенские копья (300 000–400 000 лет) являются свидетельством наличия культуры у Homo heidelbergensis, который, возможно, был одной из форм Homo erectus. Такие копья указывают на то, что эти люди охотились, что кололи добычу, а не метали в нее копья[57], и охоту заранее планировали. Таким образом, копья являются репрезентацией культурных задач, знаний и техник. Для членов культуры, которая их использовала, они являются символическими объектами, особенно в свете доступных нам свидетельств наличия культуры у эректусов.

Рис. 11. Шёнингенское копье.

Поскольку орудия — это символы, они также проявляют свойство, которое большинство теоретиков считает неотъемлемым свойством языка и называют его «перемещаемостью». Этот термин относится к значению, возникающему в отсутствие объекта или референта, — например, песня, которая нравилась вашей матери, напоминающая вам о ней, когда ее уже нет рядом. У орудий также есть интенциональность — они являются, в том числе, результатом умственной концентрации их создателя. Будучи символами, они также имеют культурное значение — это репрезентация деятельности, перемещенной с формы и значения орудия. Копье означает «охотиться», даже если конкретное копье в действительности не используется для охоты. Наконец, орудия могут демонстрировать один из аспектов пирсовских знаков — порождать интерпретант — в том смысле, что лишь отдельные части орудий значимо связаны с их назначением. Лезвие ножа важнее для его значения, чем цвет или материал рукояти. Топор может быть полым или выполненным из разных материалов. Значение имеет качество режущей кромки. Таким образом, орудия, если их внимательно изучить, демонстрируют когнитивные границы ассоциаций со значением, не являющимся совершенно условным (поскольку орудие безусловно в той мере, что у него есть ограниченное число конструктивных вариантов выполнения задачи, для которой оно предназначено), но все равно достаточно условным, чтобы считаться символом.

В старых вестернах кавалерист-разведчик может по стреле, извлеченной из тела жертвы, определить, какое племя ее изготовило: «Это стрела команчей, дружище». Такая культурная идентификация одновременно символична, условна, конвенциональна и интенциональна. Другими словами, она символична. Условность проявляется во внешнем виде, культурной специфичности выполняемой задачи или культурной регуляции использования орудия.

Давайте снова рассмотрим знаменитые шёнингенские копья. Для их изначальных владельцев они были бы связаны с мыслями, то есть символами, повествующими об охоте, смелости, заботе о своих семьях и о смерти. Некоторые из этих копий были предназначены для нанесения колющих ударов, а не для метания. Мужчине-эректусу (или, если угодно, гейдельбергеисису), наверное, требовалось много тестостерона, чтобы отважиться выйти с ним против слона. Подбежать прямо к нему и воткнуть в него копье! Слонобой. Такое копье несет в себе столь же богатый смысл и символизм, как и изображения на стене пещеры во Франции.

Другой пример орудий-символов — резьба по раковинам с Явы, принадлежащая эректусам (рис. 12)[58]. Резьба эта примечательна не только древностью, но также местом находки и тем, что выполнил ее Homo erectus. В отличие от Флореса, до Явы раньше можно было добраться пешком через заболоченный участок, который сейчас находится под водой и носит название Зондский шельф.

Рис. 12. Яванская раковина с гравировкой, выполненной эректусом.

Геометрические узоры на яванской раковине могли быть просто украшением, отчасти сформированным особенностями восприятия, характерными для мозга, по-видимому, имеющего особую расположенность к геометрическим формам. А возможно, эти отметки были символами, смысл которых навсегда утерян. Они могли быть даже чем-то средним между иконическими знаками и символами, предвестниками репрезентации значения. Подозреваю, что верна первая версия. Тем не менее, мы знаем, что создатель этого произведения, женщина или мужчина из Homo erectus, взял зуб акулы и, сильно нажав им на раковину, вырезал эти фигуры. Отметим, что линии четкие и ровные, без разрывов. Нанести такие узоры древний человек мог, только приложив усилие, достаточное для того, чтобы пройти сквозь коричневый верхний слой (который сейчас уже разложился и исчез) и прорезать саму твердую белую раковину. Человек должен был резать без остановки, иначе в линиях были бы заметные разрывы. В этих отметках есть интенциональность.

Что бы ни значили эти узоры, они являются, по меньшей мере, проявлением намеренных (интенциональных) действий. Возможно, они иконические или даже символические — они могут быть репрезентацией волн или морского путешествия. Удивительно, но их сделали около 540 000 лет назад. Сами раковины использовались в качестве скребка или лезвия, возможно, даже оружия — как их использовали американские индейцы в конце XVII — начале XVIII вв.

Томас Морган и его коллеги в 2015 г. опубликовали работу, в которой утверждают, что существует непосредственная связь между развитием орудий и возникновением языка:

Полученные нами результаты подтверждают гипотезу о том, что изготовление гомининами каменных орудий стимулировало отбор по целенаправленному обучению и языковым способностям, и позволяют предположить, что (1) низкоуровневая передача социального опыта, то есть имитация/подражание, могла способствовать застою олдувайского технокомплекса, продлившемуся около 700 000 лет, а (2) обучение и протоязык стали основой появления ашельской технологии. В настоящей работе обосновывается постепенная эволюция языка и утверждается, что от простой символической коммуникации до современного поведения прошли сотни тысяч лет[59].

Эта область исследований активно расширяется, связывая изготовление орудий с эволюцией языка через развитие мозга. Таким образом, наличие в обществе орудий, рассматриваемых в качестве символов, указывает на то, что их изготовители достигли определенной формы символической репрезентации, хотя степень близости между сложностью орудий и сложностью языка иногда преувеличивают.

Говоря об отношении орудий к языку, мы рассматриваем свойства орудий и языка культуры, в них проявляющиеся: общие задачи и способность сопоставлять форму и назначение. А это концептуальная основа символов. Олдувайские орудия — древнейшие из известных. Ими начали пользоваться примерно 2,6 млн. лет назад. Такие орудия использовались, чтобы рубить, скоблить и дробить. Изобретены были, вероятно, Homo habilis (если считать его отдельным видом, а не одним из эректусов, как полагают некоторые) или австралопитеками. А вот орудия, найденные в долине Олдувай, определенно были изготовлены эректусами (см. рис. 13). Это грубо обработанные камни, использовавшиеся в качестве инструментов или оружия, вроде молотка или топора. Они не идут ни в какое сравнение с более тонкими орудиями, появившимися позже, но свидетельствуют о прогрессе в технологии гоминин и, вероятно, являются предвестниками культуры.

Рис. 13. Олдувайские орудия.

Чтобы сделать олдувайское орудие, по краю «нуклеуса» ударяют «отбойником». В результате удара образуется острый, тонкий отщеп, оставляющий на камне раковистые изломы, как показано на изображении. Отщепы часто подвергались вторичной обработке для других целей.

Изготовление орудий требует планирования, воображения (нужно представить конечный результат) и, по крайней мере, со временем, коммуникации в том или ином виде, чтобы обучать других. Последовательные операции налагают определенные требования на префронтальную кору и формируют давление культурного отбора по признаку большей мощности корковых зон мозга, большей сообразительности. Однако такое давление могло сработать, и увеличившаяся в сравнении с австралопитеками префронтальная кора ранних мастеров Homo могла стать ответом на него. Тогда неудивительно, что 1,76 млн. лет назад, примерно через 300 000 лет после возникновения Homo erectus, к олдувайским орудиям присоединяются другие изготавливаемые эректусами орудия, в частности новый тип, названный ашельскими орудиями (рис. 14). Многие считают, что причиной этого долгого, таинственного периода отсутствия инноваций, значительно более продолжительного, чем европейские Темные века (но все же отчасти сходного с ними), состоит в «низком уровне передачи социального опыта». Другими словами, потому, что у эректусов не было языка. Но это не самый очевидный вывод. Культурный консерватизм имеет мощное и широкое влияние. Копировать всегда проще, чем создавать новое, особенно в культуре, которая не поощряет инноваций; таких примеров в мире достаточно и в наши дни.

Рис. 14. Ашельские орудия.

Если у эректусов действительно был язык, то есть ли в моей теории о лингвистических достижениях эректусов проблема с тем, что у них ушли сотни тысяч лет на разработку ашельских орудий? Возможно, хотя эректус изобрел орудия и символы в ходе первой когнитивной и, судя по всему, лингвистической революции около 1,9 млн. лет назад; еще около 600 000 лет эволюции ушло на то, чтобы дойти до языка. Известный палеонтолог Иэн Таттерсолл указывает на это в нескольких своих работах. Тем не менее, такой пессимистический вывод ошибочен.

Известно, что даже в XXI в. человеческие культуры сопротивляются изменениям. Копирование поощряется намного больше, чем инновации, особенно когда копируемое нормально работает, на что указывают многие антропологи[60]. Временной лаг мог стать результатом отсутствия когнитивного или лингвистического развития. Но он также мог быть результатом действия практически универсального принципа «разумной достаточности». Другими словами, природе, как правило, достаточно хорошего, а к лучшему она не стремится[61]. Или религиозного консерватизма. Времени действительно прошло много. Но объяснение этого «инновационного разрыва» совсем не очевидно. А в свете других доступных данных он не отменяет гипотезу о том, что язык изобрел Homo erectus.

Несмотря на продолжительный перерыв, эректусы все же усовершенствовали свои олдувайские орудия. Хотя периоды применения олдувайских и ашельских орудий частично перекрываются, ашельские были более совершенными. Они были принесены Homo erectus из Африки в Европу примерно 900 000 лет назад, причем Испания была первым пунктом назначения в Европе. Ашельские орудия создавались уже не просто ударом камня о камень, как было с олдувайскими орудиями. После получения отщепа он дорабатывался с помощью кости, рога, дерева или другого инструмента, что позволяло мастеру лучше контролировать процесс. Кроме того, ашельские мастера предпочитали использовать в качестве основного инструмента нуклеусы, а не отщепы. Так что они не только развивали, но и дополняли олдувайскую технологию.

На основе ашельской технологии эректусы добавили еще несколько инноваций, и разработали технологию неандертальцы (около 500 000 тысяч лет назад). В распространении всех этих орудий мы видим коммуникацию если не в форме прямого или словесного обучения, то, по крайней мере, в виде демонстрации орудий другим гомининам, учитывая характер их распространения и использования.

Технология леваллуа требовала тонкой обработки краев нуклеуса, после чего последним ударом отделялся отщеп, сформированный предварительной обработкой. Эти орудия часто изготавливались из кремня, который хорошо поддается обработке и позволяет получать более острые края (см. рис. 15).

Рис. 15. Леваллуазские орудия.

Сложность и единообразие леваллуазских орудий приводит некоторых исследователей к выводам, что для их производства требовался язык, поскольку без исправления ошибок в процессе обучения было не обойтись. Но говорить для этого необязательно. Обучение часто может ограничиваться наблюдением, после которого следует повторение методом проб и ошибок под контролем мастера, и вербальной коммуникации в таких ситуациях обычно не очень много даже в современных обществах. Однако более продвинутая коммуникация, по-видимому, все же необходима для обеспечения обратной связи, даже когда в процессе самого обучения объем языковой коммуникации минимален. Кроме того, изготовление орудий и исправление ошибок, допущенных обучающимися, несомненно, способствовало бы развитию языка. Что и происходило с первыми гомининами и привело к появлению намеренно иконического и содержащего правильные геометрические формы искусства. Предположение о том, что эректусы были способны к более-менее сложной коммуникации, по меньшей мере, на уровне языка G₁, подтверждается не только артефактами (произведения искусства и орудия), но и маршрутами их миграций. Крайне неправдоподобно, что они прошли настолько большие расстояния по суше и морю и развили такие сложные схемы поселений, не обладая символической коммуникацией.

Некоторые исследователи полагают, что иконические знаки вроде макапансгатской гальки и эрфудского манупорта могли приводить к появлению новых нейронных проводящих путей для восприятия того, что один предмет может обозначать другой. Свидетельства, подтверждающие такую версию, пока слишком разрозненные, хотя я согласен с тем, что новые способы мышления могут приводить к появлению новых видов эволюционного давления на мозг. В результате может улучшиться способность понимать репрезентации более сложные, чем простые индексы. Что еще важно, иконические манупорты могли вызывать культурные изменения задолго до появления церебральных изменений.

Еще одно интересное свидетельство эволюции символической репрезентации — палеолитическое искусство, например Венера из Берехат-Рама, которой около 250 000 лет (рис. 16). Некоторые отрицают, что это искусство, и утверждают, что это всего лишь камень, похожий на человека, как и макапансгатский артефакт. Однако некоторые эксперты считают, что она подвергалась ручной обработке для достижения большей «венероподобности». Также имеются исследования, указывающие на следы обработки камня красной охрой для украшения. Она могла и не быть предметом искусства, созданным с нуля, однако это определенно древнейшее сохранившееся произведение искусства, даже если это природный объект, подвергнутый дополнительной обработке.

Рис. 16. Венера из Берехат-Рама.

Переход от индекса или иконического знака к символу — сравнительно небольшой шаг в развитии понятий, но огромный прыжок в эволюции языка. Когда я впервые попал в джунгли, мне везде чудились змеи. Всякий пухлый корень, «проползающий» в листве у меня под ногами, сначала казался мне страшной извивающейся змеей. Только приглядевшись, я замечал, что это просто растение. Возможно, пережив подобный опыт, парочка эректусов могла заново интерпретировать корни как иконические знаки, ставшие репрезентацией змей, а со временем и символом. (Сходные эволюционные процессы наблюдаются при сравнении ранних и поздних систем письменности у египтян и китайцев — иконический знак со временем становится символом, то есть обретает большую условность.)

Символы естественным образом появляются в умах, связанных культурой, способных к обучению, сохранению и интеграции знаний в чувство личной и групповой идентичности. Только что приведенный пример иллюстрирует то, как разум использует ошибки, переходя от неверного восприятия к иконическим знакам и символам, когда один образ «замещает» другой.

Но они также возникают в результате адаптации натурального и превращению его в условное с помощью культуры. Один из вариантов интерпретации такого пути символизации предложил антрополог Грег Урбан. В своей работе, посвященной ритуализированной ламентации в языках же в Бразилии, Урбан утверждает, что естественный плач трансформировался культурой в ритуальный. Это пример трансформации естественных эмоционально-реактивных звуков в форму «стратегической голосовой манипуляции», форму иконической репрезентации эмоционального состояния — печали. Далее он утверждает, что «стратегические голосовые уловки у приматов — возможные предшественники подлинных социально-конструируемых, социально-разделяемых метасигналов, которые, в свою очередь, являются предками современных человеческих языков». Хотя вновь создаваемых иконических знаков для появления символического языка недостаточно, они все же обеспечивают естественный источник развития репрезентаций, а, следовательно, и изобретения символов[62].

Еще одна область, в которой возникают символы, — отслеживание социальных отношений. У большинства приматов, как и у многих других существ, есть особые принципы социальной организации, основанные на родстве: полиандрия, полигиния, отношения власти и подчинения, отношения между двоюродными и параллельными линиями. Эти понятия прослеживаются во взаимодействиях, прежде всего основанных на физическом противопоставлении, например самец-самка, сильный-слабый, гибкость-негибкость, мать-детеныш. Когда люди используют понятия, они начинают в них разбираться. То есть можно сказать, что даже без языка многие животные используют что-то вроде понятий в процессе социальных отношений. Как утверждают некоторые антропологи, отслеживание таких отношений повышает давление отбора со стороны культурных и когнитивных способностей в области использования символов.

Об эволюции символов писали многие исследователи. Однако при многих достоинствах этих работ у всех них имеется общая лакуна: переход от эволюции символов и грамматики к проработанной теории культуры. Утверждается, что символы статуса (вроде дорогих кроссовок) мало чем связаны с языковыми символами. Если это верно, значит, применение символов статуса не зависит от того, есть ли для них соответствующие слова. Самым разумным объяснением наличия личных украшений в погребениях эректусов было бы то, что они являются маркерами статуса. Отчасти исследователи отвергают потенциальную лингвистическую значимость символов статуса потому, что у таких символов нет «перемещаемости» — отсылка к чему-либо отсутствующему в непосредственном контексте. Поскольку мы часто разговариваем о вещах, которые могут быть вымышленными, перемещаемость является фундаментальным свойством человеческого языка.

Другими словами, одежда и украшения являются репрезентацией вкуса и статуса человека в непосредственном контексте — не более. Но, если немного подумать, то такое утверждение оказывается неверным. Оно не учитывает культуру. Статус не является свойством, присущим украшениям или личностям, и сами по себе украшения не обеспечивают человеку какой-либо статус. Если кто-то найдет подлинную королевскую корону и наденет ее на голову, то это не только не сделает человека монархом, но еще и снизит его статус, делая самозванцем. Статус является производным культуры. Символы статуса — социальные символы. Есть символы, значение которых зависит от абстрактных, перемещенных культурных ценностей. Поэтому, хотя утверждают, что символы статуса не являются языковыми символами, и те и другие обладают свойствами условности, социальной индексальности и перемещаемости. То есть они концептуально близки друг другу. Обладание одним связано с обладанием другим. Следует ожидать их одновременного появления в обществе на определенном уровне понятийной сложности или простоты.

Перемещаемость — элемент, который, как утверждают некоторые, отсутствует в символах статуса, будучи сам подвержен культурным ограничениям. Главные компоненты, необходимые для развития символов, — это не перемещаемость, а скорее условность и интенциональность. Но перемещаемость есть и у символов статуса, и у орудий. Оба типа артефактов связаны с абстрактными сущностями, в том числе культурными ценностями, социальными ролями и структурированными знаниями, находящимися в сознании всех членов культуры.

Каков общий эволюционный путь развития символов? Вернемся к ранее приведенному примеру с корнями деревьев в джунглях, похожими на змей. Такая ошибочная ассоциация может привести к тому, что впоследствии будут использоваться репрезентации одного объекта другим. Можно нарисовать корень, подразумевая змею, или использовать слово «корень» в значении «змея». Как показывают примеры иероглифических систем письменности из разных регионов и культур, использование таких репрезентаций основано на внешнем сходстве, которое может эволюционировать до тех пор, пока не исчезнет вовсе, приводя к намеренному использованию намеренно условного символа. Когда это происходит, рисунок изменяет свой статус — из иконического знака превращается в символ. Поскольку такое происходит на письме, то вполне могло происходить и в речи, когда различные комбинации звуков становятся условностями, связанными с определенным значением.

В работах эволюционных психологов и антропологов есть аргументы в пользу того, что развитие родственных отношений могло создавать новые понятия, для обозначения которых требовались новые формы. То есть отношения родства оказывают давление на людей, заставляя переходить от иконических знаков к символам. Понятиям требуются формы, служащие целям культурного обмена. У меня есть отец. Как мне сообщить вам об этом? Как мне сказать «отец»? Если у других животных тоже есть понятия, как утверждают многие исследователи, то почему у них не развиваются символы? Можно ответить: у них нет гена языка, но это не очень разумно, поскольку тогда мы просто переносим объяснение на уровень эволюции этого гена, а не эволюции символов.

Свидетельств существования отдельного гена языка нет (часто упоминаемый ген FOXP2 им точно не является, хотя некоторые и утверждают обратное), но нам достаточно много известно об эволюции человеческого разума, а люди явно умнее прочих существ, символами не пользующихся[63]. Таким образом, более обширный набор понятий, для которых требуются символы, и более мощный и изобретательный разум оказываются перед лицом необходимости найти общее решение для передачи понятий. Языковые символы возникают в ответ на потребности развивающихся культур. Их основой могут быть символы статуса, погребальные символы и т. п.

Антрополог Майкл Силверстейн анализирует рекурсивные характеристики человеческого мышления в области использования языка при репрезентации культурных смыслов сразу на множестве уровней. Еще один исследователь, Стивен Левинсон, разрабатывает сходные вопросы, связанные с рекурсивным мышлением (мышление о мышлении, или мысли внутри мыслей).

Пирс предвосхитил обоих, предположив, что символы строятся из других символов. В работах Пирса под «бесконечным семиозисом» подразумевается, что нет пределов для числа доступных символов в человеческих языках. Это, в свою очередь, основано на идее о том, что знаки многофункциональны. Каждый знак определяет интерпретант, но последний тоже является знаком, поэтому каждый знак олицетворяет второй знак. Это вид понятийной рекурсии, понятия внутри понятий. Он указывает на значительный прогресс человеческой коммуникации. Значит, во всякой последовательности знаков содержатся другие знаки. Согласно Пирсу, бесконечность есть даже в такой простой последовательности:

Знак₁/Интерпретант₁ → Знак₂/Интерпретант₂… → Знак_n

Такое представление выглядит конечным, пока мы не заметим, что Знак_n не может быть концом последовательности, поскольку, если у него нет интерпретанта, он не является знаком. Подобным образом Знак₁ в действительности не является ее началом, поскольку он по определению связан с интерпретантом предшествующего знака. То есть, у символов и знаков нет ни начала, ни конца. Они создают бесконечную цепочку, поскольку рекурсивны. Любой случайно выбранный знак отчасти состоит из другого знака.

Происхождение и состав рассмотренных нами символов указывает на тот факт, что язык, как и другие биологические функции, — явление непростое. Язык возникает из взаимодействия значения (семантики), условий употребления (прагматики), физических характеристик набора звуков (фонетики), грамматики, фонологии (звукового строя), морфологии (способов создания слов, например с помощью суффиксов и приставок или без их помощи) и организации историй и разговоров. Но есть еще кое-что. Язык как целое больше простой суммы его частей. Когда мы слышим родной язык, то слышим не грамматику или отдельные звуки и значения. Мы слышим и моментально понимаем сказанное в его целостности.

Грамматика — не только важный элемент языка, позволяющий ему выполнять свою культурообразующую функцию. Она помогает мыслить яснее. Однако, как бы ни стремились некоторые лингвисты ставить знак равенства между грамматикой и языком, грамматика сама по себе не важнее, чем другие компоненты языка.

Есть несколько причин для того, чтобы отвергнуть идею о центральной роли грамматики для языка. Во-первых, такие языки, как пираха и риау (Индонезия), — это живые языки, в которых отсутствует иерархическая грамматика. Их «грамматика» — немногим более чем бусины на нитке. Это не фрагменты внутри фрагментов[64]. Во-вторых, есть множество свидетельств тому, что символы появились задолго до грамматики. В-третьих, иерархические грамматики там, где они есть, — всего лишь побочный продукт. Как говорил Герберт Саймон, у иерархии есть самостоятельные преимущества в плане обработки информации, хорошо известные специалистам по теории вычислительных систем. Иерархическая организация очень помогает в обработке и извлечении любой информации, а не только такой, с которой обычно имеют дело человеческие языки. Четвертая причина отвергнуть представление о том, что любая структура обладает центральной ролью для языка, — другие животные тоже пользуются синтаксисом. Но если это верно, то способность усваивать синтаксис не является исключительной прерогативой людей. Животные используют определенные формы языковых структур, например попугай Алекс и горилла Коко[65]. Их синтаксис одновременно и не иерархичный, и не рекурсивный, но они тем не менее прибегают к структурно-зависимому мышлению. В-пятых, люди эволюционировали в направлении, противоположном когнитивной ригидности. Животным нужны инстинкты, поскольку их мышление негибко. Но эволюция человека пошла в обратном направлении — к языку и когнитивной гибкости, а не инстинктивному поведению, которое мы наблюдаем у многих животных. То, что люди знают и узнают, основано на местных культурных и даже экологических ограничениях[66]. Они могут вырабатывать очень разные, генетически не запрограммированные структуры. Сходства, обнаруживаемые в различных языках мира, могут рассказать нам о том, как работает человеческая коммуникация, но не об эволюции человека и не встроенных в человека языковых инстинктах.

Тогда что же изобрел Homo erectus? Символы. А от символов — один маленький прыжок до языка. Со временем форма и значение элементов языка эректусов должны были быть упорядочены и, возможно, структурированы, чтобы в какой-то момент произвести более совершенные структуры — примерно такие, как в современных языках. Но как вышло, что люди это сделали, а другие животные — нет? Ответ прост. Все человеческие изобретения создаются и совершенствуются человеческим мозгом. И тут все по-честному — язык выплатил мозгу свой долг, усовершенствовав его, обратив на людей давление культурного и полового отбора, что заставило их лучше общаться.

У нас есть убедительные свидетельства в пользу того, что Homo erectus обладал языком: культурные свидетельства — ценности, структуры знаний и социальная организация; использование и совершенствование орудий (хотя и медленно в сравнении с Homo sapiens); исследование суши и моря, выход за пределы видимого в область вообразимого; символы — в форме украшений и орудий. Только языком можно объяснить культурную революцию Homo erectus.

С появлением первых символов язык эволюционировал относительно быстро. Но по мере развития коммуникативных преимуществ для гоминин росло и эволюционное давление, направленное на способность производить более четкие звуки, вести более долгие и серьезные разговоры. Историю эволюции человеческого языка нельзя рассказать целиком, если непонятно, как проходила физиологическая эволюция гоминин, обеспечившая основу для более сложной и эффективной коммуникации.

Поэтому нам нужно рассмотреть вопросы эволюции нашего мозга и речевого аппарата.