Всякий раз, когда два человека разговаривают, они создают некую культурную структуру. Наша задача как антропологов состоит в том, чтобы определить потенциальное содержание культуры, которое возникает из этих межличностных связей в таких ситуациях.

В процессе колониальной экспансии и географических открытий европейцы столкнулись с сообществами, которые очень сильно отличались от них. Для этноцентричных европейцев новые народы были весьма удивительны. Они совершенно иначе выглядели, обладали иным укладом жизни. Поэтому возник вопрос о том, является ли человеком всякий, кто выглядит как человек. Все ли обладают душой? Многие европейцы отвечали отрицательно. По крайней мере, они верили в неполноценность только что «открытых» людей и этим оправдывали их эксплуатацию, порабощение и колониализм вообще. Происходят ли они от Бога, как и мы? Может быть, некоторые разновидности людей превосходят другие? На основе этих вопросов возникли антропология и сравнительная лингвистика. Именно эти вопросы стали основой изучения языка с точки зрения культуры и биологии. Некоторые до сих пор задаются такими вопросами.

Выдающийся пример европейской мысли в сфере изучения культурных и лингвистических различий — сэр Уильям Джонс, служивший юрисконсультом в британском колониальном правлении в Индии в конце XVIII в. Однако Джонс не был обычным адвокатом. Прежде всего, он бы человеком радикальных политических взглядов; всячески поддерживал начинания своего друга и соавтора Бенджамина Франклина. Джонс также занимался изучением социального устройства индийского общества. Но более всего Джонс выделялся лингвистическим даром — по свидетельствам современников, он свободно владел 13 языками, а еще 28 знал на достаточно высоком уровне. Свои удивительные лингвистические способности он использовал не только для того, чтобы говорить на других языках. Он также хотел изучать эти языки с научной точки зрения. Что особенно важно для нашей работы, Джонс занимался поиском исторических связей между известными ему языками.

Занимаясь сбором данных из различных источников, он испытал один из главных «моментов истины» в истории мировой науки. Он заново открыл факт, замеченный более гоо лет до него немецким лингвистом Андреасом Йегером (1686) и служившим в Индии французским миссионером-иезуитом Гастоном-Лораном Керду (1767). Хотя работы Йегера и Керду не получили широкой известности среди современников, тот факт, что Джонс самостоятельно обнаружил то же явление, что и они, лишь подтверждает высокую значимость их открытий для исследований в области человеческой коммуникации. Догадка состояла в том, что санскрит, греческий, латынь, готский (язык германской группы) и кельтский восходят к одному предку. Это родственные языки. Их общий предок (а также многие другие родственные языки, которые были или будут открыты и вписаны в генеалогическое древо языков) получил название индоевропейский, или праиндоевропейский язык. С Джонса, Йегера и Керду началось изучение происхождения языка.

Почти через 100 лет был разработан важный инструмент для исследования происхождения языков. Это произошло в Веймаре, Германия. В 1850 г. немецкий филолог Август Шлейхер, которому тогда было 29 лет, опубликовал книгу, в которой утверждал, что человеческие языки следует изучать как биологические организмы, связанные друг с другом по родам, видам и сортам — так же, как мы сейчас понимаем взаимосвязи между различными представителями флоры и фауны. Шлейхер дал обоснование тому, что наилучшим способом представления эволюционных связей между языками являются древовидные схемы. Таким образом, он не только внес огромный вклад в изучение истории и эволюции языков, но также ввел понятие естественного отбора — за девять лет до того, как Дарвин опубликовал «Происхождение видов».

Работы Шлейхера и Джонса вдохновили других исследователей на серьезное изучение связей между языками. Выяснилось, что, используя метод построения генеалогических связей между языками, который начали применять в Индии, Германии, Франции, Англии и других странах, можно найти те точки во времени, когда возникали конкретные языки. Со временем удалось открыть и то, что праиндоевропейский — это язык-основа для большинства европейских языков. Также выяснилось, что он является основой неевропейских языков: фарси, хинди и многих других. Поэтому закономерно возник вопрос: можно ли обнаружить язык, от которого произошел индоевропейский? Известно, что разделение индоевропейского на ветви, из которых сформировались современные европейские языки, произошло около 6000 лет назад. Можно ли заглянуть дальше? 10 000 лет? 100 000? Можно ли использовать методы сравнительно-исторической лингвистики, чтобы воссоздать самый первый язык?

Большинство современных лингвистов уверенно отвечают: нет. Методы, на популяризацию которых была направлена работа Шлейхера, уперлись в стену в районе 6000 лет назад. Чтобы пройти дальше, нужны методы других наук, в частности палеонтологии, археологии и биологии. Кроме того, нам нужно кое-что, чего у нас, вероятно, не будет никогда, — сохранившиеся образцы языков.

Но вопрос остается актуальным. Если бы мы смогли продвинуться дальше чем на 6000 лет назад, то где бы оказались? Приведут ли поиски, начатые Джонсом, Шлейхером и другими первопроходцами, к одному языку, являющемуся корнем необъятного древа языков? Некоторые думают, что да. Джозеф Гринберг, преподававший в Стэнфорде, утверждал, что можно проследить все человеческие языки до единого источника, который он и его последователи называли протосапиенс. Другие ученые отвечают отрицательно. Они считают, что существует несколько языковых деревьев (генеалогий), восходящих к различным доисторическим сообществам гоминид. Гринберг и его ученики придерживались идеи моногенеза — гипотезы об одном языке, от которого произошли все человеческие языки. Другие отстаивают идеи полигенеза, то есть представления о том, что у современных языков есть несколько эволюционных основ. Сторонники этой гипотезы утверждают, что предки современных людей вышли из Африки, уже разговаривая на разных языках. Разные сообщества выработали разные языки, которые, в свою очередь, стали основами современных языков. Выбор наиболее убедительной гипотезы (моногенеза или полигенеза) — лишь одна из множества проблем, с которыми мы сталкиваемся в ходе реконструкции процесса эволюции человеческих языков.

Известно, что нелингвистические методы могут дать нам возможность заглянуть дальше в прошлое. Но помогут ли они добраться до самого начала? Можем ли мы что-то узнать о том, кто рассказал первую историю? Кто первым сказал: «Я люблю тебя»? Романтика и наука объединяются в этой истории о происхождении человеческого языка. Она наполнена научными противоречиями и досадно медленным продвижением к конечной цели — выяснению того, как люди стали единственным видом, сумевшим перейти от обычной коммуникации к языку. Хотя специалисты по исторической лингвистике полагают, что используемые ими методы не в состоянии продвинуться дальше чем на 6000 лет назад, один из главных постулатов этой дисциплины — изменение языков со временем в результате воздействия культурных и лингвистических факторов — важен для понимания эволюции языка.

Историческая (или «диахроническая») лингвистика — область науки, которая, в сущности, началась с Джонса, занимается изучением того, как языки изменяются во времени. Например, английский и немецкий когда-то были одним языком (прагерманским), так же как испанский, португальский, румынский и французский (восходят к латыни). А латынь и прагерманский тоже были одним языком примерно 6000 лет назад (праиндоевропейским). Наука о том, как происходит разделение языков, — одно из старейших направлений в лингвистике, имеющее прямое отношение к эволюции языка. Все-таки, если Homo erectus эволюционировал и превратился в Homo sapiens, может быть, язык Homo erectus тоже изменился, став теми языками, на которых сейчас говорит Homo sapiens. Однако любые изменения в языке эректусов будут находиться за пределами предмета исторической лингвистики. Все потому, что эректусы жили много раньше, чем 6000 лет назад. Даже один из главных инструментов исторической лингвистики, предназначенный для датировки вероятного времени разделения языков, — глоттохронология (буквально — «языковое время»), которую некоторые также называют лексикостатистикой — здесь ничем не поможет. Глоттохронологию изобрел Моррис Сводеш. Он предположил, что заимствование некоторых слов (в частности, обозначающих части тела, солнце, луну и др.) менее вероятно, чем других слов. Он составил список из 200 слов или «лексических единиц», которые, как он полагал, изменяются с наименьшей вероятностью. Он разработал математическую формулу, основанную на частоте изменений слов из его списка. С ее помощью можно было прогнозировать, какая доля слов изменится за определенный промежуток времени. Формулу протестировали. Ее достоверность для известных случаев (индоевропейских языков) составила 87 %. Хотя некоторые лингвисты до сих пор относятся к этому методу скептически, польза от него очевидна. Но и он не поможет нам преодолеть рубеж в 6000 лет. Потому глоттохронология — не инструмент для изучения эволюции языка.

Однако этот инструмент, как и историческая лингвистика вообще, показывает, что языки продолжают меняться. В действительности лингвисты считают, что изменения в современных языках являются результатом своеобразного лингвистического естественного отбора, который определенно действовал и в самых первых языках. Все языки все время меняются. Они меняются в результате географического разделения (вспомним про «генетический дрейф») или различий в таких факторах, как возраст, экономика, раса и прочее. Действие этих сил говорит о том, что языки Homo erectus, так или иначе, изменялись при формировании новых сообществ. Историческая лингвистика во многом сводится к следующей идее: вы говорите, как те, с кем вы говорите. Когда вы перестаете общаться с какой-то группой людей, со временем вы перестаете говорить, как они. По крайней мере, группа будет говорить иначе. Поэтому всякий раз, когда мы пересекаем крупную реку или горный массив в Европе, то с высокой вероятностью обнаруживаем, что на разных сторонах люди говорят на разных вариантах того, что когда-то было одним языком. Что касается английского и немецкого, английский отделился от немецкого, когда саксы пересекли Ла-Манш.

Поскольку язык — это культурный артефакт, чтобы в нем разобраться, необходимо понимать, что такое культура. Так вот: что такое культура? Культура — что-то вроде футбольной команды? Или вроде оркестра? Или же культура — просто пересечение ценностей, ролей и знаний индивидов, которые вместе живут и вместе говорят? Что еще важнее: как культуры сохраняют свою целостность? Другими словами, в чем смысл девиза E pluribus unum[177] в плане описания американской культуры? Поскольку я утверждаю, что культура — это абстракция, ее можно обнаружить только у индивидов. Это проявление «гештальта». Культура возникает из составляющих ее индивидов, и как целое она больше простой суммы своих частей. Понимание культуры исключительно важно для понимания эволюции языка.

Я разработал собственную теорию культуры, в которой индивид, а не общество в целом, является носителем культуры и хранилищем знаний. Рассмотрим, какое воздействие оказывает культура на национальные и местные сообщества, на индивидов и их языки на таких примерах: роль учителя в классе, организация бизнеса и организация сообщества. В рамках моей работы для эволюции языка наиболее важные идеи — это ценности, знания и социальные роли.

В качестве иллюстрации того, насколько важна культура для языка, обратимся к разговору между двумя лингвистами:

A: «Бесцветные зеленые идеи яростно спят».

B: «Несомненно, так и есть».

Большинству людей будет совершенно непонятно, о чем говорит А. Но, если А и B являются членами лингвистической культуры, то им известно, что это известный пример из ранних работ Хомского, разработанный для того, чтобы продемонстрировать, что предложение может быть грамматически верным и при этом бессмысленным. Предложение А — инсайдерская шутка, фраза В — комичный ответ. Функция этого взаимодействия в основном фатическая — просто способ сказать: «Эй, мы оба — лингвисты». Однако часто упускается из виду важный момент: ответ В показывает, что «Бесцветные зеленые идеи яростно спят» — на самом деле не бессмысленное предложение. Оно говорит нам, что, чем бы ни были зеленые идеи, они на самом деле яростно спят. Другими словами, в результате действия принципа кооперации все люди считают, что у высказывания есть значение, и попытаются ему это значение приписать, независимо от того, из каких именно слов оно составлено.

Теперь рассмотрим следующий пример. Два человека, C и D, смотрят матч между командами «Нью-Ингленд Пэтриотс» и «Майами Долфинс». «Пэтриотс» забивают, счет становится в их пользу. C и D кричат «Yes!» и «дают пять». Этими совместными действиями они показывают, что им знакомы игра в американский футбол и понятие «гол», что они оба ценят «Патриотов» выше, чем «Дельфинов», знают жест «дай пять» и случаи его применения. Также они оба знают, что «болеют» за одну команду, что придает смысл всему вышеописанному.

Из такой культурной деятельности складываются знания, чувство принадлежности к сообществу и общая коммуникация. Эта деятельность служит примером того, как существование в культуре и применение языка участвует в формировании личностей и сообществ. Из таких действий создаются индивидуальный опыт и способность понимать действия и речь других членов культуры. В качестве примера того, насколько невысказываемой является значительная часть культуры, следует рассмотреть ряд провалившихся попыток коренных народов Северной Америки заключить договоры с европейскими иммигрантами-завоевателями.

Известное историческое событие — договор у Медисин-Лодж, Канзас, подписанный в 1867 г. между арапахо, кайова и команчами с одной стороны и Правительством США — стал одним из примеров неудачной коммуникации между европейцами и местными племенами. Причина неудачи заключалась в различиях в области невыражаемого культурного знания, информации, необходимой для интерпретации того, что вслух не произносится. Договор выглядел обманчиво простым, однако различия в его культурных интерпретациях привели к серьезному недопониманию между сторонами. Настолько серьезному, что это грозило войной. Местные ожидали одного. Правительство ожидало другого. И те и другие были правы в своей трактовке слов. Это вообще часто является причиной непонимания между людьми, культурами и народами. Непонимание сводится к роли культуры, заполняющей пробелы в языке и служащей основой интерпретации языка. Рассмотрим подробнее проблемы, возникшие между сторонами договора у Медисин-Лодж.

Вот уже более века антропологи спорят по поводу определения культуры. Члены одной семьи, племени, общества или народа определенно разделяют некоторые знания, ценности и отношения. Они могут одинаково говорить. Могут одинаково одеваться. Одинаковые вещи могут вызывать у них отвращение. Они все могут предпочитать пить кофе из блюдца.

Потому возникает естественный вопрос: что такое культура? Культура — это невыражаемое знание и внешнее проявление социальных ролей, ценностей и обычаев, разделяемых членами общества. У каждого из нас есть множество социальных ролей. Я отец, учитель, администратор, муж, покупатель, пациент и исследователь. Каждая из этих ролей признается большинством членов моего сообщества. В той мере, в которой они признаются, мое сообщество разделяет со мной знания об этих компонентах культуры. Культура характеризует и формирует нас. Даже если наши роли кажутся универсальными, например «отец», эта универсальность может быть поверхностной. Есть итальянские отцы и американские отцы (которые могут быть похожи), однако понятие «отец» не идентично в разных культурах. Вероятнее всего, при сравнении двух культур роли отцов будут где-то пересекаться, но не совпадать полностью. Даже отцы, относящиеся якобы к одной культуре, могут серьезно различаться в плане социальной роли в разное время.

В некоторых сообществах принято считать, что отец должен заботиться о своей семье. В таких сообществах предполагается, что отец обязан обеспечивать детям пропитание, одежду и жилище. В западных обществах и сообщества, и сами отцы обычно считают, что хороший глава семейства помогает детям со школьными заданиями, поднятием тяжестей и вообще с такими вещами, которые детям слишком тяжело делать самостоятельно. Отцы, относящиеся к другим поколениям, разделяют точно такие же убеждения и ценности. Но эти ценности не идентичны в разных культурах. Отец-пираха не станет брать на руки ребенка, который ушибся или поранился, чтобы успокоить. Он ожидает, что ребенок будет усердно трудиться и не станет жаловаться на усталость во время долгого перехода по джунглям. Он не станет предлагать помощь во многих ситуациях, где американский отец сделает это не задумываясь. Его индивидуальные ценности отчасти основаны на ценностях других членов сообщества.

Но отцы, относящиеся к разным поколениям, тоже могут очень сильно отличаться. Ценности, разделяемые многими представителями поколения моего отца, включают такие вещи, как приемлемость телесных наказаний, ожидание того, что женщина возьмет на себя большую часть работы по дому, а желания и приказы мужчины будут беспрекословно исполняться, а также отсутствие у детей права голоса при решении семейных вопросов. Эти отцы при возникновении разногласий между учителем и ребенком часто принимали сторону учителя. Они воспринимали ребенка и все, что у него может быть, как продолжение себя и своего имущества. Отцы, относящиеся к поколению моих детей, напротив, обычно избегают телесных наказаний, рассматривают семью в качестве союза равных, не ожидают беспрекословного подчинения по любым вопросам, часто помогают с уборкой и почти всегда встают на сторону ребенка при возникновении конфликтных ситуаций в школе. Отцовство в 1950-х гг. — совсем не то же самое, что в XXI в. Все потому, что культурная роль «отца» определяется изменяющимися культурными ценностями.

Если моя краткая сводка об эволюции отцовства в течение последних лет хоть в чем-то верна, тогда тот факт, что изменения затрагивают целые поколения, указывает на наличие разделяемых ценностей — культуры. Отчасти в этом и состоит значение культуры для группы. Все культурные роли демонстрируют сходные диахронические, географические, экономические и прочие изменения в зависимости от времени, пространства или популяции. Если перейти от ролей к убеждениям или от убеждений к общим понятиям, общим фенотипам (напомним, фенотип — это внешность и поведение индивида), сходствам в еде и музыке, то обнаружим множество примеров того, как разделяемые знания формируют различные культуры.

Отчасти эти общие психические элементы возникают в ходе жизни индивида, по мере накопления у него знаний и опыта взаимоотношений. В определенном смысле накапливаются они в нашем разуме и теле. У людей, выросших в одном сообществе, сходный опыт: климат, телевидение, еда, законы и ценности (например, жир — плохо, честность — хорошо, усердный труд — благочестиво). Эпизодическая и мышечная память скрепляет многообразие наших переживаний, а культурный опыт хранится в нас самих. Вероятно, наше «Я» или, по крайней мере, «чувство Я» — не что иное, как набор воспоминаний и апперцепций.

Как один человек понимает, что другой человек является частью той же культуры? Индексы могут воспринимать представители любой культуры, в действительности даже представители большинства видов. Они являются необходимыми для выживания подсказками для ориентации в среде. Поэтому мы понимаем, что способность связывать репрезентацию и форму — это древняя способность, присущая всем представителям рода Homo. Люди никогда не жили без нее. Однако для иконических знаков необходимо уже нечто большее. Создавая иконический знак или просто подбирая его в готовом виде, тот, кто его воспринимает, должен понимать, что у него есть физическое сходство с объектом репрезентации. Понимание индексов, иконических знаков или символов — это интенциональный акт, прямой или косвенный. (В силу того, что понимание означает хотя бы молчаливое осознание связей между знаком и предметом, на который он ссылается.) Однако индекс неинтенционален. Никто не планирует, что отпечаток ноги будет ассоциироваться с человеком. Это происходит само по себе.

Способность интерпретировать культурную информацию приходит постепенно. Все мы от рождения сначала находимся вне культуры и языка. Выходя из утробы матери, мы отчасти пришельцы («отчасти» потому, что изучение нашей новой культуры и языка начинается в утробе). Когда мы уже родились, то находимся вне культуры своей матери и наблюдаем ее. Наши чувства обеспечивают нас информацией. Требуется время, чтобы интерпретировать все то, что мы видим, осязаем, слышим и пробуем на вкус.

Примеров недопонимания, вызванного культурными различиями, в истории американских индейцев много. В XIX в. такие случаи стали настоящим «перстом судьбы». Коммуникация между ними много раз оказывалась неудачной вследствие неадекватного восприятия культур друг друга; нечто подобное происходит и между правительствами стран в XXI в.[178] Ранее мы обращались к договору 1867 г. у Медисин-Лодж.

Этот договор был недействителен с самого начала. В этом случае официальный договор с индейцами был расторгнут не из-за бесчестного поведения со стороны правительства, а потому, что стороны договора были не в состоянии осознать, что язык, выраженный в виде речи или письменных договоров, — это лишь видимая часть преимущественно невидимого пространства смыслов, которое является производным от ценностей, знаний и опыта — культуры — отдельных сообществ. Хотя люди могут читать одни и те же слова в тексте договора, наши интерпретации — рабы наших же допущений, основанных на убеждениях и знаниях, которые редко адекватно передаются буквальным значением слов. Это характерно для любых видов коммуникации.

В данном случае по договору правительство принимало на себя обязательства обеспечить индейцев продовольствием, чтобы они могли прокормить свои семьи зимой. За обеспечение продовольствием отвечал специальный правительственный орган. Конгресс должен был ратифицировать подписанный договор. Каждый этап этого процесса зависел от работы отдельных учреждений, у каждого из которых были свои сроки и приоритеты. Индейцы о ратификации не задумывались. А следовало бы, поскольку, когда они пришли за продуктами, еще до того, как договор был ратифицирован, склады были пусты. Правительство не поставило продовольствие, потому что договор еще не был ратифицирован. Как бы там ни было, индейцы решили, что их обманули.

С другой стороны, правительство исходило из того, что индейцы, согласившись жить в резервациях, отныне будут считать себя обязанными находиться там постоянно и всегда подчиняться требованиям закона. Однако вечные обязательства перед кем бы то ни было, кроме собственных семей, были для индейцев чуждым понятием. Они воспринимали мир совершенно иначе. Они никогда бы не приняли на себя обязательств, которых от них ожидали. Все это было бессмысленно. Правительство не особенно задумывалось об интерпретациях индейцев, основанных на их собственных культурах. А следовало бы. Вождь команчей Куанах Паркер, присутствовавший на этом злосчастном собрании, по крайней мере, умел учиться на ошибках. В будущих договорах с белыми людьми он учитывал значение «темной материи» невысказываемого. Он подробно расспрашивал своих партнеров о возможных допущениях, которые белые люди делали до подписания договоров (хотя тому, кто находится вне культуры, никогда не удастся задать все нужные вопросы).

Договоры часто разваливаются из-за непонимания культурных различий. Но примеры таких проблем часто встречаются и в обычной жизни. Если человек говорит «Давай как-нибудь пообедаем», что он имеет в виду? В вашем сообществе он может подразумевать, что вы двое в буквальном смысле планируете сходить пообедать в ресторан. А может быть, подразумевается «Мне надо идти. У меня сейчас нет времени разговаривать». Интерпретации собеседников будут основываться на их взаимоотношениях, знаниях о культурных и личных ожиданиях друг друга и на поведении других людей, находящихся поблизости, а также на выражении лиц и жестах. Значение сказанного никогда не основывается только (или даже преимущественно) на произнесенных словах.

Суть в том, что человеческий язык — не компьютерная программа. Люди не обзаводились сначала грамматикой, чтобы потом разбираться с ее значением в конкретной культуре. Культура, грамматика и значение, формируя человеческий язык, предполагают наличие друг друга. Язык и психология глубоко укоренены в культуре. Ни один из артефактов человеческого языка или человеческого общества нельзя понять, если не использовать средства культуры, через которую этот артефакт интерпретируется. Понимание природы и роли культуры в человеческом поведении, языке и мышлении совершенно необходимо для исследования эволюции человеческого языка.

Некоторые современные исследователи прибегают к разнообразным аргументам, позволяющим отрицать существование культуры и не учитывать ее при построении теорий о человеческом мышлении, поведении и языке. Может быть, их так учили, а может быть, они используют некорректное определение культуры. Некоторые теоретики, как в сфере лингвистики, так и в сфере эволюции языка, игнорируют более чем вековую традицию антропологических исследований, убедительно демонстрирующих необходимость культуры для объяснения человека и его поведения. Всякое сообщество эректусов, сапиенсов и неандертальцев должно было выработать чувство близости и единства, ведущее к появлению общих ценностей, социальных ролей и структурированного знания («структурированное» означает, что мы знаем не только перечень каких-либо элементов, но также их взаимосвязи). Располагая общими ценностями, социальными ролями, знаниями и прочим, они могли достичь определенного уровня культурной однородности. Возможно, у них был общий символ, который использовался в сложных ситуациях, например сигнал об опасности, вербальный или какой-то еще (вроде дымовых сигналов у американских индейцев). А может быть, и нет. Но всякой группе путешественников нужны были общий дух и культура, на которых основывается коммуникация.

Современные организации прилагают много усилий к разработке слоганов, лозунгов (например, лозунг республиканцев в 2016 г. — «Lock her up!» («В тюрьму ее!»), направленный против кандидата от демократической партии Хиллари Клинтон), гимнов, корпоративной терминологии и прочего. Когда групповое заявление становится ценностью индивида, социальное и индивидуальное смыкаются. Это формирует культуру и меняет язык. Слова принимают новые значения, появляются новые слова с новыми значениями. Культурные изменения приводят к изменениям в языке.

Культура, образцы поведения и существования: еда, сон, мышление, осанка — были культивированы. Датчанин не похож на бельгийца, британца, японца или навахо, потому что их разумы по-разному культивировались, потому что у них разные роли и наборы ценностей и приоритетов, а также способов их реализации. Наконец, они обладают разными знаниями.

Стоило бы продолжать исследования в области взаимодействия языка и культуры. Вероятно, если мы будем лучше понимать культуру, то сможем открыть что-то новое в языке, и наоборот. Это также помогло бы нам лучше разобраться с тем, как возникают новые языки, диалекты или иные варианты речи. Думаю, что принцип «вы говорите, как те, с кем вы говорите» является репрезентацией любого человеческого поведения. Мы едим, как те, с кем мы едим; думаем, как те, с кем мы думаем, и т. д. Мы перенимаем широкий перечень общих качеств — наши связи с другими людьми определяют то, как мы живем и как выглядим, — наш фенотип. Культура влияет на наши жесты и речь. Она даже может влиять на наши тела. Уже упомянутый нами американский антрополог Франц Боас внимательно изучал взаимосвязи между средой, культурой и телом. Боас продемонстрировал, что типы телосложения у людей очень пластичны и изменяются в ходе приспособления к местным условиям, как экологическим, так и культурным.

Менее индустриализованные общества характеризуются культурно-биологическими связями. Среди пираха очень сильно различаются черты лица: от почти негроидных до восточноазиатских и индейских. Различия между деревнями и семьями могут иметь биологические основания, поскольку различные племена объединялись в течение последних 200 лет. Одна достаточно крупная группа пираха (от 30 до 40 человек), обычно занимающая единственную деревню, — это потомки тора, племени, говорившего на чапакурском языке, мигрировавшего в район рек Маиси и Мармелус около двух веков тому назад. Даже сегодня бразильцы называют их «тора», хотя пираха считают их пираха. С точки зрения культуры и языка они полностью интегрированы в пираха. Черты лица у них немного отличаются: носы шире, есть эпикантус[179], большие лбы — в целом они сильно напоминают восточноазиатские народы[180]. А вот размеры тела у всех пираха неизменны. Обхват талии у всех мужчин составляет 68 см, по крайней мере, так было, когда я работал с ними; средний рост — 157,5 см, средний вес — 55 кг. У пираха сходные фенотипы не потому, что у них и генотип обязательно одинаковый, а потому, что у них общая культура, в том числе ценности, знания о том, что, как и когда следует есть, и тому подобные вещи.

Эти примеры показывают, что даже к телу применим результат нашего исследования культуры и социального поведения людей, который мы выразили в виде слогана «вы говорите, как те, с кем вы говорите». В данном случае логично будет сказать «растете, как те, с кем вы растете». Тот же принцип должен был быть актуален для наших предков, даже для эректусов.

Люди неосознанно перенимают особенности произношения, грамматические структуры, лексику и стили повествования у тех, с кем больше всего разговаривают. Если человек живет в Северной Калифорнии, то может сказать: «My car needs washing» или «My car needs to be washed»[181]. А вот житель Питсбурга скорее всего скажет: «My car needs washed» или «My car needs to be washed». Между двумя диалектами есть грамматические различия. В южнокалифорнийском диалекте необходимо причастие настоящего времени, а в питсбургском — причастие прошедшего времени. Обе культуры схожи в плане использования конструкции с глаголом «to be». Другой пример. Если вы говорите с представителями моего поколения, то, скорее всего, услышите фразу «He bought it for you and me» (досл. «Он купил это для тебя и меня»), тогда как представители более молодого поколения могут говорить (не вполне верно с точки зрения грамматики) «He bought it for you and I»[182].

Хотя имитация — значительная культурная сила, постоянно действующая на общество и влияющая на повышение его однородности, это не единственная сила. Есть еще и новаторство, которое ведет общество к изменениям. Однако имитация — это семя культуры. Структурам и ценностям, из которых состоит культура, требуется время для развития. Эти структуры и ценности возникают отчасти в ходе диалоговых взаимодействий, в которые входит не только содержание речи, но и взгляды на хорошие и плохие поступки или мысли, допустимый уровень новизны информации или формы ее представления, а также уровни и маркеры конформизма. Такое происходит, когда люди говорят, как те, с кем они говорят.

Другими словами, люди взаимодействуют для того, чтобы быть более похожими друг на друга. Если два ребенка выросли вместе, они будут больше походить друг на друга, чем если бы они выросли порознь. В первом случае у них будет больше общих ценностей; у них будет больше общих структур знаний, по крайней мере, в юном возрасте. Чем больше люди говорят друг с другом, тем единообразнее они говорят. Чем больше они едят вместе одну и ту же пищу, тем единообразнее становятся их пищевые пристрастия. Чем больше они думают вместе, тем единообразнее становится их мышление.

Чем больше пересекаются ценности, роли и знания людей, чем больше у них общих связей, тем сильнее становится их связь с культурной сетью. Они могут сформировать сеть поколения, сеть директоров, сеть любителей рэпа, сеть «западной культуры», сеть пользователей каменных орудий и сеть индустриального общества. Или даже сеть Homo sapiens, если у них есть общие ценности, знания или роли.

Многие это признают, когда утверждают, что «все люди похожи». Это известный трюизм. Однако думается, что культура поверхностна. Все мы разделяем определенные ценности. Есть культурные релятивисты, утверждающие, что не существует двух одинаковых культур, — это другая крайность. Нет двух культур или индивидов с совершенно одинаковыми ценностями, социальными ролями или структурами знаний.

Какие компоненты изменялись среди первых Homo в процессе превращения групп индивидов в сплоченные культуры? Во-первых, ценности. По большей части это приписывание моральных характеристик (более полно ценности будут раскрываться напрямую) определенным действиям, сущностям, мыслям, орудиям, людям и т. д. Также это утверждения о том, как все должно или не должно быть устроено. Фраза «Он хороший человек» выражает ценность. Ее можно разделить на более узкие ценности, например: «Он хорошо относится к детям», «Он заботится о бродячих животных», «Он подвез меня до дома», «Он вежлив» и прочее. Ценности также обнаруживаются в выбираемых нами орудиях: бита вместо пистолета для защиты жилища или мачете вместо мотыги для выкапывания овощей в огороде. Они проявляются в том, как мы проводим время. Наборы ценностей обширны и разнообразны.

Мое определение культуры включает «иерархические структуры знаний», что соотносится с представлением о том, что человеческие знания не являются неупорядоченным набором идей и умений (вероятно, это справедливо и по отношению к другим животным). Наши знания подразделяются в зависимости от контекста. Все они структурированы. Эта иерархия неизбежно приводит к возникновению гештальта, то есть все наши знания формируют систему, которая больше, чем простая сумма этих знаний. Точно так же, как симфония больше, чем перечень всех ее нот.

В моей трактовке культуры важно понятие «социальные роли». Оно требуется для описания действий с точки зрения их соответствия положению, которое человек занимает в культуре. Любую группу людей можно описать через ее ценности, передаваемые и разрабатываемые структуры знаний и обязанности членов группы, приписываемые им в силу положения в группе.

Возьмем для примера руководителей предприятий в Северной Америке, Китае и Соединенном Королевстве. У этих ребят будут различаться многие ценности, административные знания, но применительно к социальным ролям (вне зависимости от конкретных названий) по многим аспектам они будут пересекаться именно в области административных знаний и ценностей. Тогда можно говорить о международной культуре управления, подразделяемой на национальные и местные субкультуры (в том числе корпоративные — характерные для конкретной компании). В сфере высшего образования принято внимательно следить за ожидаемыми культурными ценностями. Это проявляется в виде различных аккредитующих органов. Эти органы разрешают деятельность учебных заведений, если последние разделяют и внедряют ценности, декларируемые аккредитующим учреждением.

Когда Homo отправился в путь, у них тоже были общие ценности, разделяемые всеми представителями каждого из видов. На самом деле, учитывая относительное единообразие жизнедеятельности эректусов — все они были охотниками-собирателями, — культуры различных сообществ эректусов, по крайней мере, внешне, должны были быть очень похожи. Конечно, были и важные различия. Некоторые из таких различий могли возникать в силу разной экологии отдельных групп Homo erectus. Одни жили в холодных районах, другие — в тропиках, а некоторые отваживались пересечь море, чтобы поселиться на островах. Все это привело к формированию отдельных культур.

Большая часть работ о ценностях не дает теории взаимосвязи между ценностями, а потому слишком часто предполагается, что ценности универсальны, однако подтверждений этому нет — они существуют разве что для биологических ценностей.

Ранжирование и приоритетность ценностей легко проиллюстрировать. Предположим, мы сравниваем ценности обитателей двух городов, к примеру Парижа и Хьюстона. Примем, что парижане и хьюстонцы ценят «хорошую пищу», однако их определения «хорошая» и «пища» локальны. Далее предположим, что и те и другие ценят хорошую физическую форму. Теперь примем для целей нашего исследования, следующее ранжирование (символ >> означает, что ценность слева превосходит ценность справа):

Парижане: Хорошая форма >> Хорошая пища.

Хьюстонцы: Хорошая пища >> Хорошая форма.

При таком гипотетическом сценарии для парижан важнее быть в хорошей форме, чем получать удовольствие от хорошей пищи. Хотя им нравится хорошая пища, они не станут переедать, если это приведет к тому, что они уже не будут в хорошей форме. Хорошая пища уступает в приоритетности заботе о здоровье и тонкой талии. А для гипотетических хьюстонцев хорошая форма не так важна, как удовольствие от хорошей пищи. Четкие кубики пресса и подтянутые ягодицы не так важны, как, скажем, жареная курочка с окрой[183] в кляре. Логично будет предположить, что такие варианты ранжирования ценностей приведут к формированию различных типов телосложения, особенно если добавить в уточнения то, что именно каждая из групп считает «хорошей пищей». Хьюстонцы могут предпочитать жареную курицу с картофельным пюре. Французы же могут любить кок-о-вен и т. д. Но утверждение о том, что у жителей двух этих городов одни и те же ценности, будет верным. В данном случае различие не в ценностях, а в их относительном ранжировании. Поэтому нам необходимо иметь представление не только о том, каковы ценности исследуемой группы, но также и об их приоритетности. Однако судить о групповых ценностях можно только на основании их тщательного изучения. Потому особых предположений о культуре сообществ Homo erectus мы делать не можем. Но ценности у них должны были быть. Эти ценности определяли их образ жизни, причем некоторые имели более высокий приоритет.

В 1950-х гг. Кеннет Пайк начал работу над «грамматикой общества». Он предположил, что принципы организации человеческой грамматики — это также принципы «грамматики культуры». В этом смысле культура отчасти подобна грамматике. Как любая грамматика, грамматика культуры может быть описана только на основании надежных методов и строгой проверки гипотез.

Конечно, культура и общество — не просто грамматики, но они построены и связаны между собой схожим с грамматикой образом, особенно в локальных контекстах, группировках и проявлениях. Бостонский инвестиционный банкир и амазонский охотник или мореход-эректус будут иметь собственное место и роль в своих обществах. Обычно эти роли не изобретаются индивидом самостоятельно. Они возникают на основе конкретной культуры (либо их возникновение блокируется). Ясно, что среди Homo erectus не было профессиональных музыкантов, потому что в отсутствие соответствующих технологий и отношений такая роль возникнуть не могла — это произошло позже. Структуры и роли культурно-грамматической системы, в которые мы попадаем после рождения, возникают из ценностей и убеждений, принятых в нашей культуре. В этом смысле, если мы рассматриваем культуру как убеждения, знания и ценности, а общество — как роли и структурные отношения между ними, при этом члены общества заполняют определенные слоты, создаваемые культурой, тогда проще разобраться в том, что именно делают люди как представители культуры.

Следовательно, можно представить, что все индивиды, составляющие общество, — это «заполнители» слотов в культуре грамматики. Возьмем в качестве примера университетскую аудиторию. Заполнители аудитории — студенты и преподаватель.

Какие роли и структуры могли существовать в обществе эректусов? Какие роли и структуры могли существовать в обществе других приматов? Если рассматривать сообщество с «альфа-самцом» во главе, как у горилл, то структура обычно такая: самец с «серебряной спиной» (альфа-самец), подростки (самцы и самки) и самки детородного возраста или старше. В более сложных сообществах горилл «серебряных спин» (взрослых самцов) может быть несколько, но, как правило, группа состоит из одного взрослого самца и множества самок и детей. У самца разнообразные обязанности, в том числе принятие групповых решений, урегулирование конфликтов, спаривание с самками, выбор мест для ночлега и защита группы. У групп эректусов должен был быть, по крайней мере, такой уровень организации. На самом деле, поскольку они были охотниками-собирателями с человеческим мозгом, они должны были иметь социальную структуру, подобную современным охотникам-собирателям, даже если она в чем-то была проще. Возьмем амазонское сообщество, например пираха. Сообщество будет проявлять себя в индивидах и более крупных группировках: семьи, мужчины, дети, подростки, женщины и т. д. Другое племенное сообщество может подразделяться на иные, более структурированные в отношении родства группировки: семьи, кланы, рода и т. п.

Для организации совместных действий сообществу нужна какая-то общая интенция, производимая действиями индивидов и обеспечивающая определенный результат для группы. Предположим, что к таким действиям относится голосование. Также отнесем к ним участие в лекции. Это действия в грамматике культуры, где у каждого человека есть роль, индивидуальная или групповая. В примере социальной организации, приведенном выше, студенты — объект, а не предмет. Мы описываем их социальные роли в определенный момент времени относительно конкретного преподавателя. На следующей лекции их роли могут претерпеть некоторые изменения. Роли учителей и преподавателей, конечно, поменяются, когда они отправятся на вечеринку, придут к себе домой. Роли также будут иными в ходе их дальнейшей карьеры. Роли — как одежда, которую надевают в конкретных ситуациях.

Когда участники взаимодействия относятся к разным культурам, как в примере с договором у Медисин-Лодж, они часто исходят из того, что остальные участники имеют сходное понимание ролей, структур и значений, используемых в этом взаимодействии. Но они редко осознают, что каждый участник обладает собственной интерпретацией совместной деятельности. Я считаю, что произошло следующее: команчи интерпретировали обещания правительства Соединенных Штатов, данные у Медисин-Лодж, как актуальные и безусловные с момента подписания договора. Для них каждый из говоривших был полномочным представителем своего народа. Переговорщики со стороны Соединенных Штатов считали себя подчиненными конгресса, а индейцев рассматривали как группу, которая принимает условия, выдвинутые вышестоящим органом. То есть они воспринимали подписание договора как начало длительного, растянутого во времени процесса. (Они также считали индейцев менее развитыми существами, мнениями и взглядами которых можно было пренебречь.)

В сообществах Homo erectus должны были существовать критерии для определения членства, обязанностей каждого члена сообщества, взаимоотношений между членами сообщества (например, детьми и взрослыми) для планирования совместных действий и прочего.

Восприятие и горизонты мысли[184] в значительной степени формируются культурной сетью. Для европейских обществ это, видимо, означает, что дуализм Декарта и идея Тьюринга о сознании как компьютере являются основой познания. Но такое представление, скорее всего, ошибочно.

Еще на заре искусственного интеллекта известные сторонники интерпретации мозга как компьютера утверждали (порой довольно эмоционально), что машины, конечно же, могут думать. Джон Маккарти говорит следующее: «Приписывать машине или компьютерной программе определенные убеждения, знания, свободу воли, намерения, сознание, способности или желания можно только в том случае, если такое приписывание выражает ту же информацию о машине, какую выражает о человеке»[185].

Но подобное утверждение строится на ошибочном понимании убеждений и культуры. А персонификация компьютеров и приписывание им убеждений и всего остального зачастую оказываются просто преувеличением. Можно с определенной долей юмора, но все же вполне обоснованно, расширить это утверждение и попытаться приписать убеждения чему-то еще. Можно сказать, например, что термостат считает, что стало слишком жарко, и потому включает кондиционер. Или что пальцы ног расставляются потому, что им тепло. Или что растения разворачиваются к солнцу, потому что считают это правильным. В действительности есть множество культур, вроде пираха или вари, в которых убеждения часто приписываются животным, облакам, деревьям и т. д. Но это лишь способ организации речи. Племена, с которыми я работал, не говорят об этом буквально.

Убеждения — это состояния, которые возникают, когда организм (в том числе мозг) направлен на что-либо, будь то идея или растение. Убеждения формируются индивидом, когда он вовлечен в язык или культуру.

Если размышлять о культуре эректусов, их ценностях, убеждениях и социальных ролях, то на ум приходят второстепенные вопросы, в частности появление в культуре орудий и их значение для культуры. Как следует описывать с точки зрения культуры орудия, предметы, используемые членами культуры для выполнения различных задач? Орудия переполнены культурными знаниями. Можно сказать, что орудия — это застывшая культура[186]. Это могут быть материальные орудия: лопата, картина, шляпа, ручка, тарелка или даже пища. Но нематериальные орудия не менее важны. Возможно, наиболее важное орудие человека — это язык. На самом деле сама культура — тоже орудие.

Природа языка, основанная на орудиях, очевидно прослеживается в историях. Истории используются, чтобы убеждать, объяснять, описывать и т. д., а всякий текст заключен в контекст «темной материи». Истории, включая книги, конечно, отличаются от материальных орудий, поскольку являются языковыми орудиями и в принципе могут как-то раскрывать «темную материю», из которой отчасти и возникают. Хотя, как правило, в речи передается очень немногое. По понятным причинам. Люди говорят о том, чего, по их мнению, собеседник не знает (но у него есть необходимые фоновые знания, чтобы понять сказанное). А невыражаемое знание (или «темная материя»), о котором люди обычно не подозревают, просто упускается из виду.

Язык как орудие также обнаруживается в формах историй. Рассмотрим перечень принципов, которые антрополог Марвин Харрис приводит в качестве описания правил, используемых индусами, проживающими в сельских районах Индии, применительно к дефекации:

A spot must be found not too far from the house.

The spot must provide protection against being seen.

It must offer an opportunity to see any one approaching.

It should be near a source of water for washing.

It should be upwind of unpleasant odours.

It must not be in a field with growing crops[187].

Нужно найти место недалеко от дома.

Оно должно обеспечивать защиту от чужих взглядов.

Оно должно обеспечивать возможность заметить, что кто-то приближается к вам.

Рядом с ним должен быть источник воды, чтобы подмыться.

Оно должно располагаться с наветренной стороны [от дома], чтобы неприятный запах не распространялся в сторону дома.

Оно не должно быть в поле, где растут сельскохозяйственные культуры.

В первой строке используется неопределенный артикль «а». Во второй — определенный артикль «the». Начиная с этого момента «spot» («место») заменяется местоимением «it» («оно»). Так происходит из-за принятых в английском языке условностей, служащих для того, чтобы отслеживать ход повествования. Неопределенный артикль указывает на то, что модифицируемое им существительное — это новая информация. Определенный артикль показывает, что это разделяемая (общая) информация. Местоимение указывает на отношение к теме. Когда слово упоминается впервые, а затем упоминается снова и снова в ходе повествования, меняется его роль и отношение с общим (разделяемым) знанием. Это маркируется особыми грамматическими конструкциями. Это и есть общее, но невысказываемое и невыразимое (для неспециалиста) знание.

Как представление о культуре, изложенное в этой книге, сопоставляется с более широким пониманием культуры в обществе в целом? Часто можно услышать об «американской культуре», «западных ценностях», «общечеловеческих ценностях» и т. д. В соответствии с изложенной нами теорией «темной материи» и культуры это совершенно рациональные идеи, если интерпретировать их как «пересекающиеся ценности, приоритеты, роли и знания», а не полностью однородную культуру (как бы мы ее ни определяли), характерную для всех представителей данной популяции. От законов до произношения, от архитектуры и музыки до сексуальных поз и телосложения, действия отдельных людей как членов сообществ («любители Бетховена», «те, кто ест хаггис»[188] и т. д.) в совокупности с индивидуальными апперцепциями и эпизодической памятью являются результатом пересечений элементов «темной материи».

Точно так же ценности могут формировать у индивида или сообщества чувство долга — как у буров, сионистов, американских поселенцев и жителей фронтира, считающих определенные вещи своим предназначением, или у национал-социалистов, мечтавших о Тысячелетнем рейхе. Чувство долга или предназначения используют многие современные компании, принимая понятие культуры как «основу основ». Было ли чувство долга у сообществ эректусов?

Хотя почти наверняка есть общие принципы организации человеческого поведения и «темной материи», сочетание индивидуальных апперцепций с восприятием проявлений ценностей, знаний и ролевых сетей приводит к тому, что два человека не будут совершенно одинаковыми. Как и две культуры.

Есть хорошие примеры невысказываемых знаний. В некоторых случаях другие животные, а не человек, являют совершенно замечательные примеры. У животных есть убеждения, желания и эмоции; они осваивают сложные схемы поведения и способы взаимодействия с окружающим миром. Но у них нет языка, поэтому говорить о своих знаниях они не могут. Следовательно, почти все знания животных — это «темная материя». Большинство людей лишь отмахивается от этих удивительных феноменов, не расценивают их как знания, просто наклеивая на них ярлык «инстинкт».

Собаки, люди и другие животные испытывают привязанность, эмоции, обучаются разным трюкам и командам, обладают чувством собственности/связи/принадлежности по отношению к определенным предметам и /или окружению и т. д. Моя 63-килограммовая собака породы фила бразилейро всегда лает, если замечает хотя бы малейшие изменения в привычном окружении: стопка книг в необычном месте, лежащие на полу диванные подушки, новая машина перед домом и прочее. Хотя моя собака не может мне ничего «сказать» на английском, лай и поза обеспечивают относительно хорошую коммуникацию, пусть я и не всегда могу точно сказать, какие именно чувства она испытывает. В этом смысле ее «темная материя» содержит и передаваемые (с помощью действий и лая), и невыразимые компоненты, точно так же как человеческая «темная материя». Эректусы, как и сапиенсы, должны были учить свои языки через взаимодействие с другими членами своего сообщества, в особенности своими матерями.

Есть и другие виды культурных условностей, например очереди. В американском магазине, сколько бы в нем ни было покупателей, люди выстраиваются в очередь перед кассой без посторонних инструкций. В некоторых странах, если за этим специально не следить, очереди не формируются — все просто толпятся вокруг кассы в надежде, что удастся пройти первым. Таким образом, очередь — это условность, принятая в одних сообществах, но отсутствующая в других. Учитывая, что их может быть много, когда мы попадаем в иную культуру, то часто испытываем дискомфорт из-за отсутствия определенных условностей своей культуры. Дело в том, что условности делают жизнь проще, избавляя от необходимости принимать некоторые решения и делая привычным непривычное.

Функционирование сообществ во многом опирается на условности. Вполне вероятно, что сообщества эректусов тоже вырабатывали собственные условности. Когда встречаются два человека, кто говорит первым? Как дети получают пищу в присутствии взрослых? Кто первым покидает поселение в том случае, когда сообщество начинает миграцию? Философ Рут Милликен утверждает, что для условностей существует набор общих свойств: воспроизводимость, наличие прецедента, полезность в плане организации деятельности (например, формирование нескольких очередей перед билетными кассами вместо того, чтобы собираться у них одной большой толпой)[189]. Она отмечает, что по определенным причинам мы можем нарушать условности; точно так же Грайс отмечал, что мы можем нарушать максимы речевого общения. Милликен утверждает, что все люди хотят, ожидают и стремятся к условностям, например кладут сумку на сиденье в зале ожидания, чтобы указать, что место занято.

Обсуждение важности условностей и индивида для культуры приводит нас к представлению о культуре как о центральном элементе познания. Мы утверждаем, что без культуры не может быть ни семантики, ни фоновых знаний, ни невыражаемого знания, которые служили бы основой новой мысли.

У сообществ эректусов была культура. Обладая большим мозгом и новым опытом, люди выработали ценности, знания и социальные роли, благодаря чему они смогли обойти всю землю, переплыть через моря и создать первые в истории планеты общества. Из этих культур, построенных более чем 60 000 поколений тому назад, в итоге появились мы. Мы в неоплатном долгу перед Homo erectus. Они не были троглодитами. Это были мужчины, женщины и дети — первые люди, которые начали говорить и жить в сообществах, связанных общей культурой.