Лучшее — враг хорошего.

Не все, что нужно делать, нужно делать хорошо.

Обладатель Нобелевской премии по экономике Герберт Саймон ввел в теорию принятия решений понятие «разумная достаточность». Под этим он подразумевал, что решения, принимаемые в бизнесе, человеческой деятельности, и вообще решения, которые принимает разум, часто являются не лучшими, а просто приемлемыми, то есть удовлетворяющими потребность на уровне «разумной достаточности», а не идеально соответствующими ей. Тот же принцип применим и к эволюции. Применительно же к языку это означает, что человеческие грамматики и звуковые системы не обязательно должны быть оптимальными — на самом деле они никогда таковыми не являлись. Язык решает стоящие перед ним задачи на приемлемом уровне, а не на идеальном. Герберт Саймон повторил мысль Вольтера: «Лучшее — вечный враг хорошего».

Это качество языка является сильным аргументом в пользу того, что язык — древнее изобретение, которое постоянно дорабатывалось в ходе истории человечества. Есть основные стратегии коммуникации, которые обычно срабатывают, но часто дают сбои — когда говорящий опускает какую-то информацию, предполагая, что она известна собеседнику. Коммуникация может прерываться из-за того, что часть информации не удается вспомнить, из-за отсутствия слова или даже предложения, необходимого, чтобы перевести какое-то понятие одной культуры или языка на другой язык. Человеческие языки несовершенны. Это не математически выверенные, идеально логичные коды.

Если кто-то крикнет «Остановись перед знаком „Стоп“!», этот человек предполагает, что тот, кому адресован приказ, понимает значение слова «остановиться», как управлять автомобилем, что такое знак «Стоп» и в чем разница между остановкой перед знаком и остановкой, к примеру, на краю обрыва. (Остановиться перед знаком можно и так, что передние колеса будут немного за него выступать. А вот с обрывом такой вариант может и не сработать.) Такие предположения встроены в выбор слов, которые использует говорящий. Думаю, большинство читателей знакомы с культурой вождения и понимают, что «остановкой перед знаком» не будут считаться случаи, когда вы остановились за 180 м. или за три метра до него, или же если задние сидения оказались на уровне знака. Остановка перед знаком подразумевает, что расстояние от переднего бампера до знака составляет от 1 до 5 футов[176]. Эту часть культурных знаний называют лексическими знаниями. «Здравый смысл» — это опыт и приобретенная культурная информация.

Обратимся к более интересному примеру. Рассмотрим статью, опубликованную в The New York Times в 2016 г., посвященную предполагаемым атакам, якобы совершенным российскими хакерами в ходе президентских выборов в США. Большую часть смыслов, заключенных в этой статье, легко обнаружить, однако некоторые из них для целей настоящей работы следует подчеркнуть. Такие тексты нередко прочитываются без соотнесения с невысказанной информацией, заключенной в них. В квадратных скобках мы приводим комментарии, поясняющие такую невысказанную культурную и контекстную информацию, а также смыслы, которые имплицитно понятны любому представителю североамериканской культуры. Представьте возможный эффект от таких передовиц в газете, которую люди регулярно читают, скажем, сидя за чашкой кофе во время завтрака или в автобусе по дороге на работу. Эффект может быть подсознательным и усиливаться с каждой новой историей, излагающей схожие смыслы. Что, собственно, и происходит в случае с The New York Times, обычно выражающей либеральные взгляды.

Настоящий заговор против Америки.

Тимоти Иган — 29 июля 2016 г.

Теперь понятно [начиная с отсылки к прошлому, автор обращается к предполагаемому знанию читателя о предмете обсуждения], что это [поскольку используется местоимение «это», автор как бы говорит читателю: «Я полагаю, вы знакомы с ситуацией» — которую позже пояснит] сработало намного лучше, чем планировалось. [Все еще неясно, о чем именно говорит автор. Предположение о том, что читателю известно то же, что известно автору, устанавливает возможную связь — «Это касается всех нас!»] Кто бы мог подумать, что страна-изгой [автор предполагает, что читателю известно понятие «страна». А слово «изгой» — оценочное суждение, которое могут разделять не все читатели, но, поскольку автор предполагает, что между ним и читателем уже есть связь, читатель охотнее согласится с таким суждением о суверенном государстве, которое в действительности поддерживает отношения с большинством стран мира], управляемая авторитарным правителем [подразумевается Владимир Путин, пользующийся поддержкой 80 % населения России; «авторитарный» — оценочное суждение, которое, опять же, не все разделяют], который избавляется от политических оппонентов [Путин — убийца], сможет так легко захватить великую демократию? Это оказалось несложно. Талантливый хакер может привести в упадок страну-аутсайдера. Но для политического преступления такого уровня нужны более совершенные средства — каждый должен отлично отыграть отведенную ему роль. Берем стукача, беглеца, засевшего в Лондоне, публикующего украденную переписку по электронной почте накануне Съезда демократической партии под предлогом «политической прозрачности». Кибервзломщики рассчитывают на помощь подельника, скупающего краденое. А WikiLeaks всегда помогала России, стране, где политической прозрачности вообще нет.[Весь этот фрагмент наполнен оценочными суждениями, которые разделяют далеко не все. Но автор полагает, что они близки читателям The New York Times.]

Я не хочу сказать, что газетные статьи обязательно содержат глубокое и основательное культурное знание (хотя категории «глубины» и «основательности» могут различаться в зависимости от конкретной культуры и конкретного читателя). Смысл тут скорее в том, что у автора и читателя должны быть общие культурные знания, а еще лучше — сходные наборы ценностей, чтобы их коммуникация могла состояться. Либо, если они не разделяют ценности друг друга, обоим необходимы хорошие навыки интерпретации «скрытых» между словами ценностей.

Любая газетная статья, в частности приведенная выше, обычно насыщена невысказанными суждениями, мнениями, ценностями и знаниями, которые прямым текстом не формулируются. «Недоопределенность» такого рода информации, ее невыражаемая природа опять приводит нас к разговору на языке банава, с которого мы начали эту книгу. В человеческом общении всегда важно невысказанное. Без культуры нет языка.

Британский философ Пол Грайс разработал несколько понятий, которые полезны для понимания культурных и коммуникативных допущений, лежащих в основе любого человеческого взаимодействия, совокупность которых он назвал принципом кооперации. Резюмируя свои идеи, Грайс говорит: «Твой коммуникативный вклад на данном шаге диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая цель или направление этого диалога». Грайс формулирует принцип так, что он похож на совет или приказ, но на самом деле это просто описание культурных условностей, лежащих в основе коммуникации. Нам не нужно формальное обучение таким вещам. Это просто часть нашего поведения.

Если точнее, грайсовский принцип коммуникативной кооперации — это такой способ действий, которому мы следуем, если хотим, чтобы человек (люди), с которым(и) мы говорим, мог(ли) нас понимать. Любой человек, умеющий хорошо говорить, следует принципу кооперации, как и любой, умеющий хорошо слушать. Предположения говорящего и слушающего строятся на невысказанных культурных знаниях. Грайс разделил принцип кооперации на несколько максим (правил), которые в случае их соблюдения или, тем более, нарушения приводят к появлению того, что философы и лингвисты называют «коммуникативными импликатурами» — то, что не высказывается, но имеет решающее значение для смысла услышанного или сказанного. Четыре максимы Грайса быстро прижились среди лингвистов, философов, психологов и социологов. Вот они: максима качества, максима количества, максима релевантности и максима экспрессии (способа выражения). Это идеальное открытие — простое и интуитивно верное.

Максима качества основана на допущении, что все говорят правду. Она предполагает, что ни слушающий, ни говорящий не считают возможным представлять в качестве истинного такое высказывание, о котором известно, что оно ложно. Она также исходит из того, что никто не станет заявлять об истинности какого-либо утверждения, не имея достаточных оснований. Конечно, люди говорят много неправды, а в интернете полно сомнительных публикаций и вымышленных фактов. Грайс не говорит, что люди не могут врать. Он имеет в виду, что слушающие исходят из того, что им не лгут в процессе нормального общения.

На самом деле во многих языках, в частности в пираха, у актуального глагола в предложении должен быть суффикс, который говорит слушающему о том, насколько основательные подтверждения есть у говорящего о том, что он рассказывает: умозаключение, слухи или непосредственное наблюдение. Поэтому, если один пираха спрашивает другого: «Такой-то покидал селение?», одним из возможных ответов будет: «Да, покидал», где окончание глагола покидал указывает на значение «Я видел, как он ушел», или «Мне сказали, что он ушел», или «Его каноэ не здесь, так что я думаю, он покинул селение» и т. д. Таким образом, солгать на любом языке — значит нарушить максиму качества. Конечно, раз уж все лгут, мы знаем, что принцип кооперации может быть нарушен намеренно. Но, даже зная, что другие нарушают эту максиму (да и мы сами тоже), если вы что-то говорите кому-либо, то, при прочих равных условиях, вам сначала поверят. В действительности в английском, как и в пираха, есть формы глагола, указывающие на степень правдивости или уверенности. В английском эти маркеры называют наклонениями. Есть изъявительное наклонение: «John went to town» («Джон пошел в город»). Сослагательное наклонение: «If John were to go to town» («Если бы Джон пошел в город»). Условное наклонение: «I wish that you would leave» («Я бы хотел, чтобы вы ушли»). И повелительное наклонение: «John! DO IT!» («Джон! СДЕЛАЙ ЭТО!») Наклонения выражают отношение значений слова к истинности этих значений применительно к миру вокруг них. Так, изъявительное наклонение означает, что мир такой, как его описывает говорящий. Сослагательное наклонение означает, что говорящий представляет, что мир мог бы быть таким, как он его описывает. Условное наклонение означает, что говорящий хочет (или не хочет), чтобы мир был в определенном состоянии. Повелительное наклонение означает, что говорящий хотел бы, чтобы слушающий сделал мир таким, каким он в настоящий момент не является.

Далее Грайс предлагает максиму количества. У нее тоже две части. Во-первых, высказывание не должно содержать больше информации, чем необходимо для конкретного взаимодействия. Во-вторых, нужно передать всю информацию, которая требуется для текущего взаимодействия. К примеру, человек идет по коридору и спрашивает: «Привет! Как дела?» А вы отвечаете: «В 8:30 я записан к стоматологу. Живот что-то сегодня беспокоит. Всю ночь не спал — беспокоился по-поводу личных финансов. В остальном все окей». Или вас спрашивают: «Как вы познакомились с женой?» А вы отвечаете, описывая во всех деталях концерт, на котором впервые встретили друг друга. Для обоих случаев в английском языке есть фраза, точно описывающая ваш ответ: TMI (too much information — слишком много информации). В ответах информации больше, чем нужно! Так происходит, когда говорящий путает значимую информацию с незначительной. TMI нарушает максиму количества. Но ее также можно нарушить, если дать слишком мало информации. Например, вас спрашивают: «Чем хочешь заняться вечером?» А вы отвечаете: «Все равно». Не то чтобы этот ответ был необычен. Он бессодержателен. Такой ответ не дает ожидаемого объема информации. Если вы намеренно даете слишком много или слишком мало информации, то нарушаете максиму отношения (или релевантности).

Один из ярких примеров нарушения этой максимы — рекомендательные письма. Люди их пишут, но им часто удается сказать крайне мало о квалификации кандидата. Например, в письме может значиться: «У Джона превосходный почерк». Всем будет ясно, что автор нарушает максиму количества и подразумевает, что Джон некомпетентен. Что тут произошло? Как такой вывод возникает на основании буквального значения слов?

Или взять вариант нарушения максимы релевантности супругами:

Муж. Ты еще долго?

Жена. Налей себе чего-нибудь.

Чтобы интерпретировать ответ жены, муж сначала предполагает, что она следует максиме релевантности. Хотя ее ответ кажется нерелевантным, он должен быть релевантным. Она игнорирует максиму (как и, возможно, ожидания мужа). Чтобы понять, как такой нерелевантный ответ может на самом деле быть релевантным, мужу необходимо осуществить серию умозаключений, основанных на личных и культурных знаниях. Муж делает вывод, что жена его услышала и поняла вопрос, а ее ответ, хотя в буквальном смысле он и не является ответом на поставленный вопрос, означает, что он может расслабиться — она будет еще долго собираться. Ему следует перестать беспокоиться и надоедать ей. Жена, со своей стороны, должна знать, что муж в состоянии сделать такие умозаключения, основываясь на собственных умозаключениях о том, как именно он поймет сказанное. Оба примера — «почерк» и «налей себе» — работают потому, что игнорируют максиму релевантности. Импликатуры — то, как люди интерпретируют нарушения максим, — обладают высокой когнитивной сложностью. Они опираются на целый арсенал культурных знаний. Поэтому интерпретация разговоров в свете принципа кооперации будет крайне культурно-специфичной. А вот сами максимы, вероятнее всего, есть во всех языках. Максимы Грайса не подменяют культуру. Они на ней основываются.

Рассмотрим грайсовскую максиму манеры (выражения). Собеседники предполагают, что каждый из них намерен выражаться четко. У «четкости выражения» в этом случае есть четыре подкомпонента. Прежде всего, нужно избегать непонятных выражений. Люди полагают, что говорящий старается избегать неопределенности, выражаться по возможности кратко, соблюдать максиму качества и порядок изложения. Напомним, что это не правила речевого этикета. Грайс утверждает, что его максимам следуют все люди, когда говорят. Если говорящий использует неопределенное выражение, тогда как слушающий ожидал ясного выражения, значит, он подразумевал что-то небуквальное — вероятно, максима нарушена с определенной целью. Поэтому слушающий начинает строить умозаключения о том, что имел в виду говорящий. И если они принадлежат к одной культуре или хорошо друг друга знают, то, скорее всего, поймут все правильно. Однако так происходит не всегда. Часто умозаключения делаются неверно, что ведет к путанице и недопониманию.

Также люди могут интерпретировать других доброжелательно или недоброжелательно. То есть если мы полагаем, что говорящий подразумевает что-то хорошее, то интерпретируем его доброжелательно. Мы относимся благосклонно к говорящему или смыслу ситуации. Если человек говорит: «Это амбициозное утверждение», а слушающий интерпретирует высказывание доброжелательно, то воспримет значение примерно так: «Вы разбираетесь в том, о чем говорите. Вас ждет успех!» Но если эту фразу интерпретируют недоброжелательно, ее значение вполне можно принять за следующее: «Вы слишком много на себя берете; ваше утверждение неверно». Такие модальности интерпретации часто используются в политике. Люди интерпретируют своего кандидата благосклонно, а его оппонента — неблагосклонно. Такие типы интерпретации можно встретить повсеместно: в браке, отношениях братьев и сестер, на работе и т. д. То, как люди интерпретируют сказанное другим человеком, в значительной мере основывается на отношениях между ними. Среди университетских администраторов есть расхожая шутка: «Если я такому-то скажу „Доброе утро“, он наверняка подумает: „Что бы это могло значить?“» Если сотрудник не доверяет начальнику или боится его, это соответствующим образом окрашивает интерпретацию сказанного начальником, даже когда тот не подразумевает ничего плохого. Если мы доверяем человеку и ценим дружбу с ним, то, когда он говорит: «Я найду тебя, где бы ты ни был», слушающий поверит, что говорящий, по меньшей мере, приложит усилия. Если человек говорит: «Когда я стану президентом, то сделаю Америку безопаснее», маловероятно, что ему поверят. Отчасти дело в том, что мы с ним не знакомы лично. Кроме того, политикам вообще мало кто верит. По крайней мере, политика будут считать менее заслуживающим доверия, чем «обычного человека», о чем бы они ни говорили.

Личный культурный опыт (насколько бы он ни был обоснован с интеллектуальной точки зрения) тоже может влиять на интерпретацию групп и индивидов. Если человек считает богатых людей порочными, он вряд ли поверит богачу, когда тот говорит, что возможность зарабатывать много денег благоприятно сказывается на всем обществе, даже если зарабатывает кто-то один. Если же человек полагает, что все, кто пользуется пособиями или поддержкой государства, ленивые и безответственные, то, если кто-то говорит: «Мне надо прилечь», его слова будут интерпретироваться скорее как лень, чем усталость или болезнь, даже если слушающий вообще ничего не знает о говорящем.

Все это крайне важно для эволюции языка. Даже если эректус мог сказать только что-нибудь вроде «Eat. Drink. Man. Woman?», другому эректусу нужно было знать, о какой женщине или группе женщин идет речь, когда говорящий планирует поесть, а может быть, он вообще имел в виду, что слушающий мешает его планам. Язык — это недоопределенное значение. Без культуры, будь то культура сапиенсов или эректусов, нет коммуникации. Сформулировав принцип кооперации, Грайс обнаружил кое-что, относящееся к эволюции языка, хотя он, вполне вероятно, об этом и не знал. Только у существ, которые следуют этому принципу, есть язык. Не нужно защищать или критиковать то, как мы интерпретируем других на основе принципа доброжелательности. Язык просто является одной их важнейших психологических характеристик во многих культурах.

Все вышесказанное имеет прямое отношение к эволюции языка, поскольку эректусы, неандертальцы, денисовцы и сапиенсы должны были интерпретировать сказанное другими людьми, с первого произнесенного слога или показанного жеста, на основе того, что им известно о человеке и контексте. Им нужно было «заполнять пробелы», точно так же как это делают сапиенсы. Все это — часть языка, которую многие лингвисты называют прагматикой — культурными рамками использования языка. Эти рамки определяют, как мы интерпретируем сказанное другими. Они помогают нам справляться с недоопределенностью языка, как помогали и другим представителям рода Homo.

Еще один пример того, что язык является просто приемлемой системой, которая зависит от культурных знаний и без них не работает, мы находим в «речевых актах» — использовании языка для достижения определенных видов культурных целей. Джон Остин, преподаватель из Оксфорда, и Джон Сёрл, его ученик и профессор философии в Беркли, разработали терминологию и методологию речевых актов. Когда один человек разговаривает с другим, они занимаются очень специфическим видом деятельности. На самом деле они оказываются вовлечены во множество видов деятельности одновременно. Остин разделял локутивные акты (что было сказано), иллокутивные акты (что подразумевалось) и перлокутивные акты (что произошло в результате сказанного и подразумеваемого). Каждый вид речевых актов важен для понимания природы практического применения языка, а, следовательно, и для понимания его происхождения. При этом все виды речевых актов должны были присутствовать в языке с момента его появления.

Локутивный акт — это собственно говорение. Если человек говорит: «Где Билл?», движение рта, испускание воздуха из легких, подбор и выстраивание слов в предложение — это части локутивного акта. Но всякий, кто производит этот локутивный акт, одновременно производит иллокутивный акт. Иллокутивный акт — это воздействие, которое говорящий намеревается произвести своим высказыванием на слушающего. Если один человек что-то обещает другому, то хочет, чтобы слушающий понял сказанное именно как обещание. Такое воздействие намеревается произвести говорящий своими словами. По целям иллокутивные акты можно разделить на утверждения, команды, вопросы или перформативные акты. Последний вид относится, например, к ситуации, когда священник, наделенный соответствующими полномочиями, проводит церемонию заключения законного (не притворного, не постановочного) брака и заканчивает ее словами: «Объявляю вас мужем и женой». Во многих культурах произнесение этих слов в соответствующем контексте человеком, наделенным необходимыми полномочиями (философы называют это «условия осуществления» акта), приводит к заключению брака. Это и есть перформативный акт. Для таких речевых актов необходимы более специфические культурные основания, чем для утверждений или вопросов. Следовательно, наиболее вероятно, что они появились в эволюционной летописи позже остальных.

По мере развития языков они обзаводились различными типами иллокутивных актов. Один из типов называют репрезентативами — это речевые акты, фиксирующие ответственность говорящего за содержание его речи, например присяга, которую приносит свидетель в суде, или текст клятвы факультета или колледжа, произносимый выпускниками. Другой тип называют директивами — это акты, которые побуждают слушающего что-то сделать. Директивы разделяют на призывы, прямые приказы, советы и просьбы. Далее идут комиссивы, которые выражают намерения говорящего. К этому типу относятся, помимо прочего, обещание и должностная присяга. Экспрессивы передают отношение и эмоции, например поздравления или извинения. Перформативы — это акты, которые в силу самого их совершения вызывают определенные последствия, например оглашение приговора судьей. Разные авторы дают разные варианты типологии речевых актов. Но применительно к обсуждению эволюции языка их важность заключается в том, что они показывают, как связан язык с культурой. Homo erectus, вероятно, использовал репрезентативы, директивы, вопросы и комиссивы.

Наконец, есть еще перлокутивный акт — то, что происходит (или то, на что надеется говорящий) в голове у слушающего, когда он слышит высказывание. Если мы пытаемся кого-то в чем-нибудь убедить, то результат (убедил/не убедил) и будет перлокутивным актом. Поэтому переводчик, работающий над книгой, может сказать, что хороший перевод должен оказывать такое же перлокутивное воздействие на читателя, что и оригинал. Другими словами, коммуникация осуществляется для воздействия, для перлокутивного акта. Если человек что-то говорит, переводит или вступает в иное коммуникативное взаимодействие, он рассчитывает на то, что его локутивный акт, осуществленный путем выбора подходящего иллокутивного акта, достигнет желаемого перлокутивного эффекта.

Следует отметить, что существование языка невозможно без перлокутивных, иллокутивных и локутивных актов. Если Homo erectus говорил, то он осуществлял эти акты. Со временем им пришлось бы научиться вежливости.

Какой-нибудь неандерталец мог просто рыкнуть и потребовать себе кусок мяса. Возможно, так поступало большинство неандертальцев, поскольку у них могло не быть таких же развитых форм выражения просьб, какие есть у нас. По крайней мере, первоначально. Вежливость интерпретируется как иносказательные и мягкие способы выражения того, что нам нужно от другого человека. Также ее можно использовать для того, чтобы сообщить о состоянии тела (например, «Я давно не ел» или «Где здесь туалет?» — оба высказывания косвенно выражают потребность). Формулы вежливости организованы достаточно тонко и сложно, поэтому можно предположить, что они возникли на более поздних этапах развития языка. Когда люди начали понимать, что применение силы обычно оказывается неэффективным способом взаимодействия с членами собственной группы, они стали использовать убеждение как средство добиться от них желаемого. Развитие вежливости, находчивости и дальновидности и использование их для того, чтобы другие захотели нам помочь (или по крайней мере, чувствовали, что они обязаны это сделать), привели к эволюции косвенных речевых актов. Они могут принимать форму речевого высказывания, жеста или иного движения тела, но функция у них одна — не сказав напрямую, побудить другого сделать для нас то, что именно нам нужно. Это еще один пример основного качества языка, о котором уже упоминалось ранее: мы никогда не говорим всего, что подразумеваем, и часто не подразумеваем того, что говорим.

Например, мужчина предпочел бы выставить регулятор кондиционера на такой уровень, чтобы в комнате можно было хранить сырое мясо, но его жена любит, чтобы в доме было существенно теплее. Она, будучи значительно более вежливым человеком, чем ее муж, может сказать: «Тебе не холодно?», или «На какую температуру выставлен термостат?», или даже «Мне холодно».

Мужчина может заключить уже по тому, что затронута тема температуры, что другой человек, его жена, испытывает недовольство, поэтому его просят что-то предпринять. Просьба может сопровождаться соответствующей позой, благодаря чему цель, стоящая за словами, становится еще более очевидной. Жена может даже демонстративно завернуться в одеяло. Но главный принцип остается прежним — люди никогда не говорят всего, что подразумевают. Слушающему нужно и знание языка, и знание культуры (в данном случае — знание о термостатах), чтобы ответить. Если мужчина спросит жену: «Мне сделать потеплее?», она вполне может ответить: «Нет, все нормально». Но горе ему, если он быстро не сообразит, что на самом деле она имеет в виду: «Конечно. Тебе что, непонятно? Давай в темпе!» Косвенная просьба в этом случае оказывается намного эффективнее прямого приказа.

Я слышал, как один известный философ и логик, работающий в престижном университете, объяснял, что если вы на кого-то разозлились и хотите дать этому человеку в глаз, то есть способ избежать юридических последствий такого действия. Он сказал, и в этом была лишь доля шутки, что можно избить человека при свидетелях и вам это сойдет с рук, но необходимо в процессе избиения говорить прямо противоположное тому, что вы делаете. Например, вы толкаете человека и говорите: «Ой, вы упали! Дайте-ка я вам помогу подняться». Потом бьете его по голове и говорите: «Ой! Я споткнулся». Далее можно врезать локтем в нос, сказав при этом: «Осторожно! Вы опять падаете. Я вас держу! Все хорошо!» Суд может раскусить уловку, но есть шанс, что после того, как адвокат подсудимого спросит, что слышали и видели свидетели, обвинение развалится. Почему? Ответить несложно. Судебные системы часто основываются на неадекватной теории языка, теории, которая игнорирует то, что не сказано, и обращает внимание только на то, что произнесено. Но зачастую то, что не сказано, все равно коммуницируется, а сказанное является прикрытием для чего-то другого.

Смысл вышеизложенного, возможно, с некоторыми преувеличениями, в том, что язык затрагивает всего человека и всю культуру. На самом деле все даже серьезнее. Можно утверждать, что никто не в состоянии полностью понять сказанное другим человеком. Мы понимаем друг друга на приемлемом уровне. Или, если выражаться в терминах Герберта Саймона, язык работает на достаточном уровне — он «разумно достаточен» для удовлетворения наших потребностей, но не является идеальной системой. Однако, работая в тесном сотрудничестве с культурой, язык становится удивительно сложен и богат. А такая сложность и глубина могла сложиться только в результате эволюции тела и мозга в тандеме с психологией, языком и культурой в течение сотен тысяч лет.

Разговорными импликатурами, невысказанной информацией и речевыми актами вклад контекста в интерпретацию высказываний не исчерпывается. Но они позволяют грамматике описывать меньше информации, чем необходимо, оставляя слушающему возможность делать выводы о значении сказанного на основании контекста и культуры, в которых происходит общение. В современных языках грамматика и культура работают вместе; эта связь почти наверняка была необходимым условием развития ранних человеческих языков и достижения ими современного уровня. Грамматика помогает делать умозаключения и интерпретации, но не определяет их.

Лингвисты, философы и психологи осмысливали принцип кооперации Грайса и обнаружили, что у кооперации есть и другие способы для того, чтобы структурировать язык. В середине 1990-х гг. Дэн Спербер, когнитивист из Национального центра научных исследований (Франция), и Дьердре Уилсон, профессор лингвистики в Университетском колледже Лондона, разработали теорию человеческого общения, которая известна как «теория релевантности». Теория релевантности исследует применение принципа кооперации за пределами разговоров. Теория релевантности, как и Грайс в своих работах, рассматривает языковые формы и взаимодействия как явления, подчиняющиеся прагматике, в основе которой находится культура.

Исследования в области прагматики (отчасти это изучение того, как контекст, в котором происходит разговор, определяет, какие интерпретации являются подходящими), социолингвистики (как язык и общество влияют друг на друга) и ряде других дисциплин, изучающих язык в процессе его использования, отвергают «метафору канала связи» для описания языка. Она была огромным шагом вперед в плане формализации теории коммуникации. Ее обычно связывают с именем известного математика Клода Шеннона. Суть метафоры в том, что коммуникация линейна; мысль возникает в сознании говорящего. Далее говорящий выбирает грамматическую форму для своей идеи. После этого он передает идею, заключенную в форме, в уши слушающего (или глаза, если общение ведется на языке жестов). Слушающий разбирает на части грамматическую форму и получает значение, которое подразумевал говорящий. Схема этого процесса отражена на рис. 35.

Рис. 35. Метафора канала связи для описания коммуникации по Шеннону.

В конце 1940-х — начале 1950-х гг., когда Шеннон писал свою новаторскую работу, исследований в области формализации теории коммуникации почти не было (хотя исследования Алана Тьюринга, работавшего над расшифровкой кода немецкой шифровальной машины «Энигма», определенно являются фундаментальными в этой области). Шеннон был исследователем в Bell Labs. Его работа заключалась в том, чтобы разобраться в коммуникации и описать ее в виде математических моделей, чтобы компания Bell могла создавать более совершенные телефоны.

Как видно на рис. 35, в представлении Шеннона нет места внешнему влиянию на процесс коммуникации со стороны культуры, контекста, жестов или интонации. Как будто все, что нужно для коммуникации, — это два мозга, два голосовых аппарата и два набора органов слуха. Шеннон был знаком с Тьюрингом и другими основателями теории алгоритмов. Свою систему он разработал к 1948 г. С тех пор она считается фундаментальной базой многих исследований в когнитивистике, электронике, лингвистике, психологии, математике и других областях.

Но Спербер и Уилсон, основываясь на работах Грайса, Сёрла, Остина и других, заявили: «Метафора канала связи когда-то была актуальна, но ее времена прошли. Она совсем не отражает того, что происходит в человеческой коммуникации. Канал — просто ряд точек в гораздо более масштабном наборе событий и процессов, на которых основывается коммуникация». С точки зрения теории релевантности, когда кто-нибудь рассказывает историю, вступает в разговор или произносит предложение, всегда существует контекст высказывания. Кроме того, собеседники исходят из того, что каждый участник конкретного коммуникативного события — истории, речи, разговора — знает контекст и релевантность контекста с тем, о чем идет речь, а потому может правильно понимать сказанное и реагировать на него. Человек не станет что-то говорить, если это что-то нерелевантно. Человек не предполагает и не интерпретирует что-либо, если это не относится к контексту, в котором ведется разговор. Потому, если один человек что-то говорит другому человеку, слушающий будет исходить из того, что сказанное релевантно, и попытается понять сказанное или написанное.

Приведем конкретный пример. В чем релевантность обсуждения теории релевантности или принципа кооперации Грайса в книге об эволюции языка? Читатель пытается осмыслить предложения, которые читает, но делает это, исходя из предположения, что они будут тем или иным образом связаны с общей темой — эволюцией языка. Так и есть. Но, прежде чем мы обратимся к эволюционному значению этих идей, следует обсудить еще одну вещь, относящуюся к теме «возникновения языка из контекста», — разговор. Это высшая точка эволюции нашего вида.

Внешне разговор выглядит вполне обычно. Я что-то говорю. Вы что-то говорите. Мы обдумываем сказанное другим, а может быть, и нет. Потом мы заканчиваем разговор, прощаемся и расходимся. Что-то вроде этого. Нельзя сказать, что такой взгляд на разговор неверен. Он просто крайне неполон. Следовательно, чтобы разобраться в том, как язык эволюционировал до «приемлемого уровня», нужно изучить, как функционирует разговор. Вот фрагмент разговора одной семейной пары, с которой я регулярно общаюсь:

Жена. В четверг мы во сколько Мигеля заберем?

Муж. Я тебе уже говорил.

Жена. Да, но тогда ты собирался после работы за ним заехать. А мы же сразу за ним едем.

Муж. Время от этого не меняется.

Жена. Просто скажи, во сколько мы будем выезжать, — мне надо позвонить догситтеру.

Муж. В любое время. Только чтоб мы успели добраться до его дома с десяти до двенадцати.

Жена. Ты можешь мне просто время назвать? Зачем все эти выкрутасы?

Муж. Я назвал тебе временной промежуток, дальше сама думай, во сколько.

Жена. Я вообще не уверена, что хочу ехать.

Муж. Отлично.

Интерпретация этого разговора зависит не только от буквального значения слов, но и от личности говорящих, культурных понятий (время, поездка на машине за третьим человеком), а также от того факта, что оба собеседника утомлены. Один хочет добиться четкости и определенности. Второму не хочется загонять себя в жесткие временные рамки (в некоторых случаях их роли в отношении времени и пунктуальности могут меняться). Кроме того, когда жена говорит: «Я вообще не уверена, что хочу ехать», значение фразы не буквальное. Оба собеседника очень хотят съездить на пляж с другом, которого обсуждают. Эта фраза произнесена для того, чтобы выразить что-то вроде «Раз ты не можешь просто ответить на мой вопрос и назвать конкретное время, значит, тебя мои чувства не волнуют». Последняя дерзкая реплика — «Отлично» — в данном контексте тоже не буквальна. Она означает: «Если ты собираешься из-за этого такой шум поднимать, я не буду отвечать на твои вопросы так, как ты ожидаешь». Помимо юмористической ценности такие разговоры показывают, что интерпретация высказываний и всего разговора целиком возможна только на основе обширных знаний о культуре, местных обстоятельствах, отношениях между собеседниками и о личностях самих собеседников. Шенноновская метафора канала связи тут мало чем поможет.

Еще раз отметим: язык, психология и культура эволюционировали совместно, что привело к формированию контекстуальной связи между миром, личностями, культурными знаниями, актуальными событиями и другими явлениями. Благодаря этой связи возможна полная интерпретация языка. Кроме того, в зависимости от культуры процесс интерпретации может быть организован по-разному. Рассмотрим несколько разговоров и описание процесса изготовления стрел на языке пираха.

Приветствия в языке пираха:

Ti soxóá. «Я уже».

Xigíai. Soxóá. «Хорошо. Уже».

Или такой разговор:

Ti gí poogáíhiai baagábogi. «Я даю тебе банан».

Xigíai. «Хорошо».

Еще один разговор, цель которого — сообщить, что вы уходите. В английском люди говорят что-нибудь вроде: «I am leaving now, goodbye» («Я ухожу. До свидания!»).

Ti soxóá. «Я уже».

Gíxai soxóá. «Ты уже».

Soxóá. «Уже».

В пираха нет слов «спасибо», «до свидания», «здравствуйте» и подобных. Лингвисты называют их «фатическими» языковыми единицами. В пираха большая часть значения определяется контекстом, например в очевидных ситуациях приветствия или прощания. Они не видят необходимости говорить «спасибо» отчасти потому, что подарок связывается с ожиданием ответного действия. Если я даю вам банан сегодня, то вы должны будете что-то дать мне, например рыбу, когда у вас будет возможность. Это не озвучивается. Такие вещи культурно обусловлены. Так что «дарение» на самом деле — обмен. Если намерением говорящего является подарок в том смысле, который вкладывают в него англоговорящие, то есть ответное действие не ожидается, я бы сказал:

Добавление слова hoagá — «против ожиданий» — придает всему предложению такое значение: «Вопреки тому, что мы обычно делаем, я даю это тебе просто так». Возможно, звучит слишком многословно. Но это происходит потому, что общение среди пираха строится на допущениях, которые довольно сильно отличаются от того, что принято в большинстве европейских культур. Во всяком случае, в ходе исторического развития языка пираха не возникло необходимости вырабатывать слова и выражения для целей такого обмена — дарения без ожидания ответных действий.

Когда Homo erectus только начал общаться устно, у него было еще меньше потребности в том, чтобы выработать язык, способный выражать все что угодно. Все-таки язык должен был появиться в сообществе, сложность которого нарастала постепенно, и у его членов была возможность общаться с помощью языка тела, жестов, вероятно каких-то восклицаний, может быть рисунков, выполняемых палкой на земле, когда они готовились к охоте. Но предположим, что какое-то местное сообщество эректусов обзавелось некоторыми основными символами. Вряд ли стоит ожидать, что изобретатели одного символа попытались бы вложить в него все значения на свете. В действительности не стоит этого ожидать и от набора символов — вне зависимости от их числа в наборе. В контексте и нашей памяти содержится слишком много информации, которую мы используем для того, чтобы интерпретировать подразумеваемое, но вслух не высказываемое. Часто мы даже не осознаем то, что знаем или чем пользуемся. Одними символами, даже при использовании жестов, интонации и языка тела, всего не выразить. Поэтому очевидно, что в процессе эволюции языка прямые и косвенные речевые акты, разговоры и истории в значительной мере опирались на кооперацию, имплицитную (невысказываемую) информацию, культуру и контекст. Язык всегда работал только так.