С той ночи, как положил Иван Третий опалу на Софью, не бывал он на женской половине дворца.

Тревожно у государя на душе. Причина известная. И не в походе на Тверь она. Война с Тверью предопределена, и Дума согласна. Здоровье молодого великого князя Ивана волнует. В прошлый раз сидел на Думе, заметил, как болезненно искажалось лицо сына.

Сегодня государь снова задаёт вопрос: когда не уберёг Ивана? Он не забыл, как у постели умирающей Марии обещал отвечать за судьбу сына. И всё, кажется, складывалось хорошо: рос Иван Молодой под отцовской рукой, в Новгород Великий ездил, бояр усмирял, Москву от ордынцев стерёг, на Угре достойно стоял, по студёному краю земли Московской ходил, до верховий Каменного пояса достал…

А уж жену взял ума государственного, сразу видна дочь господаря Стефана!.. Когда же к Ивану хворь прицепилась?

Иван Третий к Софье за советом отправился. Переход жировыми плошками освещён. Изредка гридень встретится, покой дворцовый стережёт. А над спящим Кремлём редкий окрик разнесётся, да скрипнет под мягким сапогом какая половица.

У двери Софьиной опочивальни Иван приостановился, поморщился, вспомнив, в каком неприглядном виде в прошлый раз предстала пред ним Софья.

Однако толкнул дверь, вошёл, чуть пригнувшись под притолокой. Горели свечи в опочивальне, пахло топлёным воском. Софья сидела у края широкой постели, пышная, сдобная, в парчовой душегрее.

Приходу Ивана Третьего обрадовалась. Разговор повела, будто и не было той, прошлой ночи, когда Иван за ларцом приходил.

Государь сел в низкое креслице, бороду на грудь опустил. Зоркие глаза смотрели на Софью оценивающе. Чуть не сказал: «Эко раздалась вширь, голубушка!»

Софья промолвила:

— Давно ты, великий князь, не появлялся у меня в опочивальне. Поди, и дети вырастут, а я тело твоё забуду.

Иван Третий её вопрос оставил без ответа. Наступило долгое молчание. Софья снова не выдержала:

— Неспроста ведь пришёл?

— Да уж не жалобы твои выслушивать.

— Так чем обеспокоен, государь? — изменила тон Софья.

— Тебе, великая княгиня, ведомо: болезнь Ивана Молодого тревожит.

Софья кивнула:

— Болезнь молодого великого князя от меня не укрылась. Она камчугой именуется. В Риме живёт врач мистро Лион. Шли гонца за ним. Но только ли хворь гложет молодого великого князя? — Софья встряхнула головой. — Иван Молодой под твоим крылом ходит, государь, а надобно ему в Твери покняжить. Ты бы поглядел, крепко ли он узду в руках держит. Настанет время, и тебе, государь, определять, кому великое княжение наследовать: Ивану или Дмитрию, а может, и Василию, рода-то он не токмо Рюриковичей, но и Палеологов! С решением не поспешай. Знаю, ты к Ивану благоволишь, а его лечить должно.

Князь тверской Михаил Борисович ехал из Ржева в Тверь. Дорога петляла по траве, вилась вдоль берега Волги. На том берегу в полуденном зное дремал берёзовый лес. Ни ветерка, лишь вдали, между небом и землёй, чуть колеблясь, висела струя горячего воздуха. Пушистое облачко лениво застыло на небе, не шелохнётся.

Из-под самых копыт иногда тяжело взлетала дрофа, лениво выпархивал перепел и тут же снова падал в высокую траву, вскрикнув жалобно: «Пить-пить!» Даже юркие стрижи и те забивались в свои норы под обрывом.

От жары сонно, даже губы пересохли. Бок о бок с князем скачет дворецкий, чуть поодаль дружинники. Сдерживая горячего коня, князь поминутно вглядывается вдаль. Вон за тем поворотом село, можно и молока козьего испить.

Вдруг конь остановился, встал на дыбы, захрапел. Натянув поводья, князь привстал на стременах. Успел заметить лобастую голову с прижатыми ушами и широкую тёмно-серую спину протрусившего невдалеке волка.

Засвистели, заулюлюкали дружинники, и волк ушёл от людей большими прыжками…

Князю Михаилу припомнился зимний разговор с московским князем. Неприятный разговор. Непрошено в душе ковырялся князь Иван Васильевич. Как мог он повести разговор со своими советами, на ком жениться ему, тверскому князю?..

Давно уже отписал князь Михаил Борисович литовскому Казимиру, просил в письме руки его внучки. Но почему Казимир отмалчивается?

Князь Михаил подумал: миновало сорок лет, но как изменилось положение московских князей! Тогда отец Ивана Третьего Василий, ослеплённый Шемякой, искал с десятилетним Иваном спасения у князя Бориса в Твери.

Именно в ту пору князья Василий Тёмный и Борис Александрович устроили помолвку малолетних Ивана и Марии…

Миновали годы, и он, тверской князь Михаил, должен искать у литовского князя Казимира поддержки от Москвы…

Иван Третий грозил осадой Твери, но Михаилу в это не очень хочется верить. Не враги же они с московским князем, кровь Ивана Молодого роднит. И сестра, покойная княгиня Мария, тверичанкой была.

Ныне Софья, царевна византийская, вмешалась. Уж не её ли происки? Возомнил себя Иван наследником императоров византийских? Михаил хмыкнул: экая блажь!

За поворотом открылось сельцо, избы соломой крыты, стожки свежего сена стоят. Старик с клюкой низко поклонился князю.

Михаил Борисович сошёл с коня, подал дружиннику повод. Сказал старику:

— Всё землю топчешь, дед Максим? Сел на поваленное дерево.

— Топчу, княже, топчу. Пока Господь не прибрал.

— Ты, дед, поди и отца моего не забыл?

— Отчего забыть, властен был. А тиун у него лютый.

— Порядок любил, знаю.

— То как сказать.

— А ответь, дед: что делать, когда Москва Твери грозит?

Старик посмотрел на князя из-под седых бровей:

— Ты истины от моего ответа ждёшь, княже?

— Сказывай, что думаешь.

— Только ты, княже, меня не вини. Москва завсегда Москва, её остерегаться надобно!

Князь поднялся, заметил недовольно:

— Отчего так? Аль Тверь не была великой? Была, княже, была, токмо я не упомню когда.

— Ты, дед, тверич, а рассуждаешь, как московит.

— Я немало прожил и много повидал. Всяку Тверь и всяку Москву помню.

Тверскому князю подвели коня, он ступил в стремена, тронул повод.

Во второй половине сентября выступили московские полки.

Крестьяне уже сжали рожь, и стерня золотисто щетинилась. Окружённые слугами, ехали московские бояре, в броне либо рубахах кольчужных, в шлемах боевых. Толпами следовали ополченцы.

А по ополью скакали конные дворяне — под святыми образами, под хоругвью. Звучали сопелки, били бубны. Пыль стлалась по полю, клубилась.

Санька ехал впереди своей сотни, сдерживая коня.

Жарко! Палило солнце, и пыль скрипела на зубах. Так хотелось Саньке броситься в Волгу, смыть усталость! А она, река, вот, совсем рядом.

Прикроет глаза Санька, и чудится ему плеск волны, её шорох по гальке. Но это мнится, а наяву шаркают множество ног и стучат копыта. А позади несколько волокуш тянут пушкарный наряд, ящики с зельем, ядра.

Покрикивают ездовые, щёлкают бичи.

Привстал Санька в стременах, оглянулся. Огромное войско ведёт на Тверь государь Иван Васильевич.

А вторую колонну ратников повёл князь Беззубцев…

Над Тверью беда нависла. Часто, тревожно забили колокола. От дикого крика московитов, от конского топота раскололось небо, задрожала земля. А набатные колокола в Твери гудели и гудели…

Подступила московская рать к Твери, встали полки под крепостными стенами. Оружейный наряд поставили напротив главных ворот в версте от города. На краю леса шатёр государя, полк дворян, рать государева расположилась.

Иван Третий подозвал немца, ведавшего пушкарным нарядом, и велел обстрелять город. Едва раздались первые орудийные раскаты и пороховые тучи окутали стены, как из тверских ворот выступили бояре и епископ со священниками, а с ними князь Даниил Холмский. Они направились к Ивану Третьему, стоявшему в окружении воевод.

— Государь, — сказал подошедший князь Даниил, — не вели город обстреливать, бояре тверские и владыка тебе присягнуть готовы. А князь Михайло город покинул, в Литву бежал.

Иван Третий насупился:

— Почто же Михайло испугался? Сам кашу заварил, а бояр расхлёбывать оставил?

Тверь присягала великим князьям московским. Били колокола праздничным, красным перезвоном, гудел большой медный, гудевший ещё во времена великого князя Александра Михайловича.

Бояре по церквам присягали, вслед за ними народ тверской к иконам прикладывался.

За всем московские бояре догляд вели, чтоб было без хитрости и обмана.

А Иван Третий, собрав тверских бояр на Думу, сказал:

— Ин быть по-вашему: в Твери великим князем оставлю сына Ивана Молодого. Он тверич по матери и город в обиду не даст. Знайте о том, бояре! Да только уговор блюсти честно, крамолы не заводить, как князь Михайло Борисович. Чтоб мир между нами был на вечные года и руку врагов моих чтоб вы не держали. А будете с врагами моими знаться или слово нарушите, сотворю пустой вашу землю…

Над Тверью сгущались сумерки, когда молодой великий князь Московский, а отныне ещё и тверской, въехал в город.

Всю неделю дули западные ветры, лили дожди, и земля больше не принимала влагу. Но потом небо прояснилось и потеплело. Открылось заходящее солнце.

Вышедшая из берегов Волга вступила в своё русло, но ещё продолжала нести коряги, ветки и разный мусор, который река, взбесившись, вывернула на своём пути.

Дорога тянулась вдоль Волги, и Тверь начиналась избами и домишками. Здесь люд занимался огородничеством, держал скот, славился ремёслами. Плотницкие и гончарные мастерские сменились кузницами. А дальше, ближе к Детинцу, стояли боярские и купеческие терема и хоромы.

Строились в Твери беспорядочно, и чем ближе к центру, тем кучнее.

Как и в Москве, нередки были пожары, потому как Тверь тоже строилась из дерева, а крыши крылись соломой и дранкой. И только боярские дома, да и то не все, темнели черепицей.

Ездовые направили возок молодого великого князя к каменному Детинцу, к хоромам бежавшего в Литву Михаила Борисовича.

Теперь эти хоромы станут его, князя Ивана, хоромами.

Чем ближе подъезжал он к Твери, тем тревожнее становились у него на душе.

Нет, не таким он представлял своё появление в Твери. Не с изгнания князя Михаила. Да он, Иван, и не думал, что его удел — Тверь. Он считал, что великому князю Московскому надлежало находиться в Москве. Но теперь, когда Тверское княжество стало частью Московского, Иван Третий велел сыну переселиться в Тверь…

Возок вкатил в Детинец, остановился у крыльца хором. Тех, в каких жили дед Ивана Молодого и прадед по материнской линии и из которых изгнали его дядю, князя Михаила Борисовича…

Как-то примут его тверские бояре?

Иван подумал, что те, какие перебрались в Москву под её покровительство, наверно, довольны его приездом, ну а те, какие служили князю Михаилу? Примут ли они?

Для себя князь решил, что в конце недели он созовёт Думу. Но о чём будет первый разговор с боярами, ещё не знал.

Там, в Москве, когда Иван Третий собирал думных бояр, обсуждались вопросы Новгорода Великого или Казани, похода Ахмата или иные, государственные, но здесь, в Твери, какой совет испросит он, Иван, у бояр?

Так и не определился князь по первой Думе, положился на мудрость утра.

Болели ноги, палили огнём. Когда жжение отступало, дёргало жилы, рвало изнутри.

Лекарь-иноземец лечил горячей водой, пиявками, но боль не отпускала, ходить было тяжко и в седле не усидеть. Не было покоя…

Едва ездовые остановили коней и Иван выбрался из возка, как подскочил старый дворецкий, боярин Самсон, служивший ещё у князя Михаила Борисовича, и сказал с поклоном:

— Вот ведь как оно получается, княже: из отцовских палат московских в тверские палаты материнские, покойной матушки Марьи Борисовны…

Князь Иван поднялся на крыльцо и, не задерживаясь, вошёл в хоромы. Горевшие плошки освещали палаты.

Всё здесь было ему известно по его приездам к князю Михаилу, здесь в юности бывал он с матерью…

Сумеречные тени просачивались в коридор. Гасли последние солнечные блики, падавшие через высоко прорезанные узкие оконца, взятые в кованые решётки. И тишина, будто вымерли хоромы.

Только и слышны шаги его, князя Ивана, и дворецкого Самсона.

Снова мысли вернули его к последним событиям в Москве. Это дело рук Софьи, она, лишь она убедила мужа отправить молодого великого князя Ивана в Тверь на княжение.

Теперь у Софьи большие возможности уговорить государя сделать Василия великим князем Московским.

И князь Иван Молодой говорит вслух:

— Она добилась своего!

Шедший позади дворецкий переспросил:

— Ты это о чём, княже?

— Так, Самсон, своё я.

И тут же подумал: «Неужели государь назовёт Василия великим князем Московским?»

У входа в опочивальню дворецкий спросил:

— Аль ты, княже, в трапезную не зайдёшь? Прости, Самсон, утомился в дороге, да и не проголодался я.

В опочивальне горели свечи. Они освещали ложе, покрытое накидкой из объяри, шёлковой ткани с золотой нитью, лавки, обтянутые бухарской пестроцветной тканью, столик и кованый сундук у стены. Ни оружия на стенах, ни брони…

Князь Иван присел у столика, положил руки на столешницу и задумался. Месяца не минуло, как за этим столиком сидел князь Михаил Борисович, его дядя. Какие мысли осаждали его? Может, здесь явилось к нему решение взять в жёны внучку Казимира? А может, думал он, как отвести московскую угрозу от Твери?..

Спать не хотелось, беспокоили ноги. Никак не ожидал Иван, что в свои молодые лета он ходить будет с трудом и в седло не сядет…

И снова пришла мысль о князе Михаиле Борисовиче.

Он винит в своём изгнании Ивана Третьего. И то так. Но ужели он думает, что и Иван Молодой виновен?

Видит Бог, нет на нём вины, не хотел он зла князю Михаилу. Тем паче изгонять его в Литву… Не он ли, великий князь Иван Молодой, ратовал за тверского князя…

Снял сапоги и рубаху, но не стал ложиться на кровать, умостился на лавке.

Долго не брал сон, а к утру вздремнул и Елену увидел. Говорила она ему с укором:

«Вот видишь, Иван, упреждала я тебя: коварна Софья, остерегайся её».

Елену сменил воевода Беззубцев. И тот тоже говорил:

«Заматерела на Москве византийка, вишь, как государем вертит…»