Дверь, ведущая в коридор, с грохотом закрылась у Андуина за спиной, и он по собственному желанию остался наедине с тем, кто отнял множество жизней.

Андуин налил себе стакан воды, сделал глоток и заметил, что на этот раз рука почти не дрожит. Гаррош, закованный в кандалы, как и всегда, сидел на лежанке и внимательно смотрел на принца.

– Ну, и что же ты думаешь о показаниях Вол’джина? – спросил он.

Андуин поджал губы.

– Если наша сделка все еще в силе, на этот раз твоя очередь отвечать.

Гаррош невесело усмехнулся.

– Тогда я скажу, что после сегодняшнего мне удастся выйти из этой темницы лишь ради собственной казни.

– Сегодняшнее заседание… прошло не слишком удачно, – согласился Андуин. – Но что именно заставляет тебя так думать?

Гаррош посмотрел на принца так, словно считал его дураком.

– Я изгнал троллей, угрожал Вол’джину и пытался его убить. Думаю, этого достаточно.

Андуин пожал плечами.

– Он ведь тоже угрожал, не выказывал уважения к твоему титулу и в лицо заявлял, что убьет тебя. Если бы он сам не смог выполнить это обещание, думаю, в Оргриммаре нашлись бы его последователи. Возможно, ты изгнал троллей вовсе не из ненависти, а из страха.

Орк издал полный ярости крик и вскочил на ноги так быстро, что Андуин отшатнулся. Братья Чу, услышав этот отчаянный вопль, бросились вперед.

– Все в порядке! – сказал Андуин, вскинув руку и вымученно улыбнувшись. – Мы просто… кое-что обсуждаем.

Ли и Ло переглянулись. Затем Ли окинул Гарроша внимательным оценивающим взглядом.

– Как-то не похоже.

Орк молчал, тяжело и часто дышал, сжимая и разжимая кулаки.

– Вам показалось, – возразил Андуин.

– Подсудимый Адский Крик, держи себя в руках, – тихо произнес Ло. – Возможность общаться с его высочеством – привилегия, которую могут с легкостью отнять, если решат, что ты представляешь для принца опасность. Это ясно?

Сперва казалось, что Гаррош бросится на Ло, даже несмотря на решетку, но затем он сел, звеня цепями.

– Ясно, – ответил он злобно, но уже чуть более спокойно.

– Хорошо. Ваше высочество, вы желаете продолжить?

– Да, – ответил Андуин. – Спасибо, можете идти.

Братья поклонились и ушли, но, прежде чем подняться по наклонной площадке и исчезнуть из виду, Ли в последний раз выразительно посмотрел на Гарроша.

– Если бы нас не разделяла решетка, я мог бы тебя убить, – тихо прорычал Гаррош.

– Знаю, – кивнул Андуин. Как ни странно, он не испытывал страха. – Но она же нас разделяет.

– Твоя правда, – согласился Гаррош, а затем сделал глубокий вдох и продолжил: – Я не боялся того, что какой-то трус посмеет посягнуть на мою жизнь. Вол’джин никогда не вызывал у меня страха.

– Тогда почему ты не вызвал его на Мак’гора? – парировал Андуин, вернув самообладание. – Зачем действовать тайно, противореча традициям своего народа? Напрашивается только один вывод: ты боялся, что не сможешь победить его в честном бою. Именно так поступают трусы вроде Магаты.

– Надо же, крысеныш, бьешь ниже пояса. А я-то думал, ты весь из себя благородный.

– Гаррош, я всего лишь говорю правду. Я знаю, что тебя расстраивает. Пусть другие и не подозревают, но сам ты думаешь именно о том, о чем сказал я.

Андуин ожидал очередной вспышки гнева, но на этот раз Гаррош подавил свою ярость. Лишь его взгляд обжигал злобой.

– Я никогда не забывал традиций своего народа, – ответил он так тихо, что Андуину пришлось напрячь слух. – Скажу тебе то же, что говорил Вол’джину: если бы я был на свободе, то не остановился бы ни перед чем, чтобы обеспечить оркам и тем, кому хватило бы смелости к нам присоединиться, достойное будущее и почести.

– А что, если бы к тебе присоединился Альянс?

– Что?

– Что, если бы к тебе присоединился Альянс? Действительно ли тебя так волнует светлое будущее орков или же ты беспокоишься только о себе?

Андуин не собирался этого говорить, слова сами вылетели из его рта. Он осознавал всю их нелепость. И все же внутренний голос неустанно шептал: «Нет здесь ничего нелепого или невозможного. У нас все еще есть шанс жить в мире. Не стоит отказываться от такого будущего. Можно еще объединить усилия, вместе трудиться ради общего блага. В этом и есть честь, в этом и есть истинная слава».

Разве не так рождаются герои? Разве обязательно нужно убивать?

Гаррош смотрел на Андуина, удивленно приоткрыв рот, не в силах оправиться от шока.

В полной тишине было слышно только сбивчивое дыхание принца. Он не решался заговорить, боясь разрушить хрупкое мгновение.

Наконец Гаррош произнес:

– Убирайся.

От жгучего разочарования каждая кость в теле Андуина отозвалась болью, словно бы оплакивая поражение.

– Ты лжешь, Гаррош Адский Крик, – тихо и печально сказал принц. – Кое перед чем ты все же можешь остановиться. Тебя страшит мирная жизнь.

И, не произнеся больше ни слова, он поднялся, миновал наклонную площадку и постучал в дверь. Она открылась в давящей тишине, и принц вышел, под тяжелым взглядом Гарроша, направленным ему в спину.

* * *

Оставшись в одиночестве в шатре, Джайна приводила себя в порядок к ужину. Аметистовый утес, расположенный к северо-западу от Храма Белого Тигра, был плацдармом армии Кирин-Тора. На время проведения суда это место также стало домом для Вариана, Андуина, нескольких могущественных магов, Верисы, Калесгоса и самой Джайны. Леди Праудмур надела менее строгую мантию и умыла лицо водой из чаши. Все внутри нее пело. Показания Вол’джина стали последним гвоздем в гроб Гарроша. Сама Джайна с этим троллем была незнакома. Всемогущий Свет свидетель, его народец представлял опасность для людей и других представителей Альянса задолго до создания Орды. Было даже забавно слушать, как Вол’джин распинается о важности всех рас, собравшихся под алыми знаменами, в то время как за всю свою долгую историю тролли только и делали, что стремились к превосходству над остальными народами. Тем не менее Джайна была рада, что он дал показания.

– Джайна?

– Кейлек! – отозвалась она. – Входи.

Калесгос приподнял полог шатра, но входить не стал. Стоило Джайне взглянуть на его лицо, как хорошее настроение тут же испарилось.

– Что такое?

– Не хочешь прогуляться?

Снаружи, как и всегда, шел дождь, но Джайна тем не менее ответила:

– Да, конечно.

Она вышла из шатра и опустила полог, затем взяла Калесгоса за руку.

Джайна предупредила Нельфи, юную и энергичную ученицу, которая помогала всем магам Аметистового утеса, что ненадолго отлучится, и попросила подать ужин вовремя, если все остальные соберутся. Они с Калесгосом вышли на просторную мощеную площадь, где все остальные обитатели утеса занимались своими делами, не обращая внимания на моросивший дождь. Молча держась за руки, пара спустилась по огромной лестнице, некогда открытой лишь для могу, и направилась к воде, шагая по полуразрушенной дороге.

Как только они добрались до Чащи Лесного Сумрака и повернули влево, Джайна догадалась, что Кейлек ведет ее по извилистой тропинке на небольшой пляж. Волшебные стражи, патрулировавшие территорию, не обращали на них никакого внимания и, тяжело шагая, выполняли заложенную в них программу. Джайна смотрела под ноги, прокладывая путь по древней брусчатке, скользкой от дождя. Она все отчетливее понимала, что предстоящий разговор будет неприятным.

Добравшись наконец до узкой полоски пляжа, Джайна невольно воскресила в памяти свою прогулку по песку вдоль Зловещего берега, перед стенами города, которого больше нет. Она вспомнила, как наблюдала за полетом синего дракона, искавшего удачное место для приземления, и как бежала ему навстречу.

При виде нее лицо дракона просияло от радости. Они обсуждали тех, кто пришел на помощь в войне против Орды. Джайна тогда делилась опасениями по поводу настроя некоторых командиров.

Она вспомнила свои слова: «Казалось бы, если уж кому и горевать, и ненавидеть Орду, так это мне. Однако ж вот я слышу, как жестоко, как оскорбительно некоторые из них отзываются об Орде, и сожалею об этом от всей души. Мой отец не просто хотел победить. Он ненавидел орков. Он хотел сокрушить, растоптать их, стереть их с лица Азерота. Того же хотят и некоторые из этих генералов…»

Андуин был прав. Измениться может любой. Вот и теперь Джайна стала одной из тех, кого прежде осуждала.

Именно в тот день Кейлек впервые нерешительно сказал о том, что хочет быть ей больше, чем просто другом, и пообещал помочь защитить ее дом.

«Я делаю это не ради Альянса и не ради Терамора, а ради его правительницы», – сказал он и поцеловал руку Джайны.

Они сблизились в тот момент, когда Кейлек боролся с влиянием артефакта, который пролил свет на историю создания драконьих Аспектов. Однако в последующие месяцы дистанция между Калесгосом и Джайной вновь стала очевидна, да и в Пандарию он прибыл лишь недавно. И вот теперь во взгляде синего дракона читались любовь и горечь. Джайне вдруг стало холодно, но вовсе не от морского бриза.

Целое мгновение она молча разглядывала покачивающиеся на воде корабли Альянса и верхушку башни, озаренную красивым фиолетовым сиянием. Эта верхушка парила на приличном расстоянии от нижней платформы, также висящей в воздухе. Ее украшал глаз, символ Кирин-Тора. Джайне казалось, будто башня похожа на маяк, который спасает попавшие в шторм суда.

Она усмехнулась собственной невеселой шутке.

– Сперва болота, теперь дождь. Может быть, однажды я все-таки найду нормальный пляж.

Кейлек не спешил с остроумным ответом, и внутри у Джайны все похолодело. Она сделала глубокий вдох, развернулась и взяла его руки в свои.

– Что случилось? – спросила она, страшась, что знает все и так.

Вместо ответа Калесгос обнял Джайну, крепко прижав к себе, и коснулся щекой ее белых волос. Она обняла дракона в ответ, вдохнула его запах, прислушалась к биению сердца. Однако очень скоро он отстранился и взглянул на Джайну.

– Эта война многого тебя лишила, – начал Кейлек. – И я не имею в виду нечто осязаемое, – он пригладил упавшую Джайне на глаза прядь волос, ту самую, золотистую, которой не коснулась седина, и пропустил ее сквозь пальцы. – Ты стала такой…

– Жестокой? Озлобленной? – подсказала Джайна, изо всех сил стараясь, чтобы эти эмоции не были слышны в ее голосе.

Калесгос грустно кивнул:

– Да. Кажется, как будто боль внутри и не думает утихать.

– Может быть, тебе напомнить, что со мной случилось? – резко спросила Джайна, даже не пытаясь смягчить тон. – Кое-какие из этих событий ты видел и сам!

– Но не все. Ты ведь не предложила отправиться в Пандарию вместе.

Джайна опустила глаза.

– Нет. Но это вовсе не значит, что я…

– Я знаю, – мягко прервал ее Кейлек. – Теперь я здесь, чему очень рад. И надеюсь, что смогу оставаться рядом с тобой, несмотря ни на что. Джайна, я хочу помочь, но тебе, кажется, доставляет удовольствие тьма, поселившаяся в сердце. Каждый день я наблюдаю за тобой в суде и вижу, что ненависти в тебе гораздо больше, чем любви. Возможно, Гаррош и виноват в этих переменах, но ты упиваешься страданиями исключительно по собственной воле.

Джайна, не отводя взгляда от Калесгоса, сделала шаг назад.

– По-твоему, мне это нравится? Думаешь, я радуюсь кошмарам по ночам и ярости, от которой вот-вот взорвусь? Разве ты не считаешь, что у меня есть право чувствовать удовлетворение… нет, не так, радоваться тому, что преступник, сотворивший ужасные вещи, получит то, чего заслуживает?

– Я не думаю, что тебе это нравится, и считаю, что ты имеешь право испытывать подобные чувства. Меня волнует лишь то, что по окончании суда они никуда не исчезнут.

На виске Джайны забилась жилка, и она коснулась этого места рукой.

– Почему ты так думаешь?

– Вспомни, в какое возбуждение ты пришла, когда Вариан победил Орду.

– Мне не верится, что ты…

– Пожалуйста, дослушай, – попросил Калесгос. – Представь, что бы ты ощутила, если бы Вариан совершил столь же ужасающие поступки, что и Гаррош. Например, решил бы, что в Альянс должны входить только люди, прогнал живущих в Штормграде дренеев в трущобы, приказал убить Тиранду, если бы та отказалась собрать войско из сатиров, которые сражались бы в его армии, использовал гномов и дворфов только в качестве рабочей силы. Вообрази, что случилось бы, если бы такой Вариан узнал об артефакте, который хранится в самом красивом и священном месте Азерота. А потом разрушил бы его. Он…

– Хватит! – попросила Джайна. Она дрожала, но не могла понять, какое чувство взяло над ней верх. – Ты высказался достаточно ясно.

Калесгос замолчал.

– Я ведь не стала разрушать Оргриммар, пусть и могла это сделать. С легкостью, – сказала Джайна.

– Знаю.

– Помнишь, ты сказал мне, что останешься и будешь сражаться за Терамор? – Калесгос прикусил губу и кивнул. – Я злилась на командиров, которые выражали свою ненависть к Орде. И ты спросил, считаю ли я, что эта ненависть помешает им выполнять свои обязанности в бою.

– Помню, – согласился Кейлек. – Ты сказала, что их чувства, как и твои, не имеют значения. Я же ответил, что это очень важно, но защита города еще важнее. Столь же важно было свергнуть Гарроша, и все мы, Орда и Альянс, работали вместе, чтобы победить его.

– То есть ты пытаешься сказать, что теперь, во время суда… разница… та разница между нами снова проявилась?

– Да, – прошептал Калесгос.

Глаза Джайны стали влажными от слез.

– Насколько сильно? – тихо спросила она.

– Не знаю. И не пойму до тех пор, пока суд не закончится и мы не заглянем внутрь себя. Джайна, если ты продолжишь цепляться за ненависть, она поглотит тебя. Я не смогу этого вынести. Джайна, я не хочу тебя терять!

«Тогда не оставляй меня!» – кричало ее сердце, но Джайна промолчала. Она прекрасно понимала, что Кейлек имел в виду. Речь не шла о простом расставании. Этот разговор вовсе не был пустяковой ссорой возлюбленных и касался скорее их сути, самоопределения. Смогут ли они остаться вместе, если в их сердцах не будет покоя?

Поэтому Джайна не стала спорить. Не стала уверять, будто изменится, и не пригрозила, что уйдет. Она лишь приподнялась на носки, обвила руками шею Калесгоса и прижалась губами к его губам, вложив в этот поцелуй все свои чувства. Кейлек с тихим стоном, полным любви и боли, притянул ее ближе и обнял так сильно, как будто никогда больше не хотел отпускать.

* * *

Вечер в Луносвете был прекрасен. Тален Созвучие Песни, одетый по-домашнему, в чулки, бриджи и льняную рубашку с расстегнутыми у горла пуговицами, распахнул все окна, впустив вечернюю прохладу. Занавеси из легкой материи чуть колыхались на ветру. В роскошное жилище у Королевской Биржи долетали отдаленные звуки уличной суеты. Тален, лежа на кровати, курил кальян с черным лотосом и мечтал о славе. Обычно это успокаивало, но только не сегодня. Хоть все прочие чувства и притупились, волнение никуда не ушло. Тален хмурил белые брови и обдумывал сложившуюся ситуацию.

Еще недавно его положению позавидовали бы многие. Он не раз оказывал неоценимую помощь Гаррошу Адскому Крику, сперва притворяясь верным и заслуживающим доверия членом Кирин-Тора, не забывая при этом исправно рапортовать вождю, а затем… что ж… Можно смело сказать, что в веках останется память не о создании или процветании Терамора, а о том, как он был уничтожен.

Эта мысль заставила эльфа крови улыбнуться и лениво покрутить в руках миниатюрную копию некогда созданной им мана-бомбы. Такие Тален подарил членам Орды, освободившим его из тераморской темницы. Конечно, безупречным вкусом тут и не пахло, но хотя бы доставляло удовольствие.

Однако этим вечером даже воспоминание о былой славе не успокаивало. Тален вздохнул, поднялся с кровати, подошел к окну и, облокотившись на подоконник, выглянул наружу. Аукцион работал круглосуточно, но тем не менее на улицах в такой час было тихо. В отличие от собратьев калдорай цивилизованные эльфы предпочитали вести дела при свете дня. Если бы Тален хотел наслаждаться активной ночной жизнью, ему стоило подыскать себе жилье в Закоулке Душегубов.

А ведь дела шли так хорошо! Но потом все ополчились на Гарроша. Ноздри орлиного носа Талена затрепетали. Даже предводитель его народа, Лор’темар Терон, отказался помогать вождю. Все они слабаки! И вот теперь судьбу Гарроша решает горстка каких-то говорящих медведей и сверкающих… духов, или кто они там. Просто безумие!

Тален оглянулся и с любовью осмотрел свои покои. Он подозревал, что очень скоро придется отсюда уехать. Терон был слишком занят свержением законного вождя, и архимаг казался мелкой сошкой. Но однажды, когда судьба Гарроша решится, лидер син’дорай, без сомнения, вспомнит тот маленький инцидент с Терамором, и эльфы вроде Талена Созвучие Песни, по-настоящему верные Орде (подумать только), быстро станут неугодными при дворе. Кто знает, возможно, Терон вообще решит примкнуть к Альянсу. Тогда, вероятно, не обойтись и без публичных казней.

Тален задумчиво провел рукой по длинной шее. Он бы предпочел сохранить голову.

Какие грустные мысли! Быть может, стоит пропустить стаканчик в таверне Луносвета? Это уж точно поможет ему заснуть. Тален собрался было закрыть окна, но вдруг заметил двух огромных черных волков, направлявшихся к бирже, и замер. Сперва он подумал, что одетые в плащи орки, их наездники, были просто искателями приключений, которые хотели выставить на аукцион свою добычу. Но путники проехали сперва биржу, затем банк и остановились прямо под его окном. Теперь Тален разглядел, что это орчихи. Одна из них, сняв капюшон, настороженно оглядывалась по сторонам. Лицо второй разглядеть было нельзя.

Внутри Талена тревога боролась с любопытством, его главным проклятьем. Наконец он грустно подумал: «Будь что будет, храбрость до конца».

– Приветствую вас, будь вы друзьями или недругами, – начал он звонким голосом. – Пока я не знаю, чего от вас ждать. Возможно, вы явились меня арестовать или же вы – те, кто спасли меня из заточения в Тераморе и теперь пришли по моему приглашению.

Наездница в капюшоне вскинула голову так, чтобы ее лицо мог разглядеть только Тален. Это была серокожая орчиха, державшаяся с достоинством.

– Ни то, ни другое, но все же друзья. Мы пришли просить у тебя помощи в срочном деле, которое принесет славу, – сообщила Зела, предводительница клана Драконьей Пасти с яростной ухмылкой.

– Так-так, – начал Тален, – я думал, ты…

– Я жива, здорова и рада, что ты тоже не пострадал, – перебила Зела и добавила кое-что, от чего сердце эльфа забилось чаще: – Стало быть, однажды кто-то спас тебя из заточения. Думаю, ты из тех, кто предпочитает отдавать долги.