По ее мнению, им требовалось не менее десяти психиатров на полную ставку. Двенадцать – еще лучше. Но бюджетом распоряжался совет директоров, который постановил, что у них нет средств на дополнительные расходы.

«Скорее всего, в совете заседают одни богачи», – предположила Харлин. Обычно только богатые люди бывают настолько прижимистыми. А потом они еще удивляются, что многим хочется их ограбить. Она точно знала, что, если бы эти богатеи скинулись, за те деньги, которые они выкидывают на шикарные обеды, можно было бы построить новое крыло с плавательным бассейном.

Хотя, наверное, с бассейном пришлось бы подождать до следующего финансового года.

Через какое-то время Харлин почувствовала, что теряет ориентиры. Она беспокоилась по стольким причинам, что это мешало ей сосредоточиться. Она боялась, что превращается в доктора Персиваля: выполняет рутинную работу и ждет конца дня, чтобы уйти домой. С той лишь разницей, что не напивается до полусмерти. В колледже и в медицинской школе ей приходилось жестко экономить, чтобы выживать на стипендию, и она не могла позволить себе ходить по барам. Она не позволяла себе даже несколько банок пива, так что у нее так и не выработалась привычка топить беды в спиртном. Но если все будет идти, как идёт сейчас, ей, похоже, придется научиться. Хотя еще одна проблема была ей совершенно не нужна.

Харлин перечитала истории болезней большинства пациентов, чтобы составить наиболее подробную картину «Аркхема». В этот раз она особенно внимательно просматривала карточки тех, кто представлял наибольший риск для себя и окружающих. Подобных пациентов оказалось не так уж и много, но большая часть бюджета и ресурсов уходила именно на них. И все равно некоторые ухитрялись сбежать. Джокер, например, славился своими побегами из клиники. Харлин никак не могла понять, как ему это удавалось. Его содержали в одиночной камере на самом нижнем уровне больницы. У его двери постоянно дежурил санитар. А если Джокер приходил в беспокойство, санитаров становилось несколько.

Судя по истории болезни, Джокер в грош не ставил ничью жизнь, включая собственную. Он постоянно рисковал, прыгая из окон и с крыш. Каждый раз, когда он должен был погибнуть, ему дьявольски везло. Однажды он едва избежал смерти, когда его одежда зацепилась за горгулью, украшавшую здание.

Джокер слыл сорвиголовой и искателем приключений, но помимо этого, он являлся законченным социопатом. Его рискованные выходки подвергали опасности других людей. «Эти шуточки для многих оборачивались смертельным исходом», – подумалось Харлин. Тем не менее, его выходки впечатляли ее. Если бы он только направил свою энергию в созидательном направлении, вместо того, чтобы выкидывать очередные трюки ради всеобщего внимания...

Она не сомневалась, он рискует исключительно ради славы. Как большой ребенок, оглушительно орущий: «Посмотрите на меня! Да посмотрите же на меня!»

Правда, этот «ребеночек» погубил кучу народа.

Но если все-таки закрыть глаза на последствия, оставался лишь капризный мальчик с мертвенно-бледным лицом. Харлин напомнила себе, что это не грим. Она не представляла, что с ним произошло. Кажется, Джокер во всем винил Бэтмена. Впрочем, он всегда во всем винил Бэтмена.

«Да уж», – думала Харлин, останься она с таким лицом, ей бы тоже пришлось вымещать злость не только на Бэтмене, но и на всем мире.

В любом случае, ей очень хотелось заглянуть в его голову. Иногда она мечтала об этом, но потом вспоминала, что доктор Лиланд никогда на это не согласится: Харлин была слишком молода и неопытна.

Доктор Лиланд в целом неплохо справлялась с руководящей должностью, учитывая отсутствие финансовой поддержки и безразличие некоторых из директоров, но исчезни она завтра, что после нее останется? Харлин часто задавалась этим вопросом. Впрочем, никто из здешних врачей не вносил внушительного вклада в развитие клиники. Харлин же не хотела, чтобы ее собственная карьера завершилась подобным образом. Никогда в жизни она не соглашалась на результат «неплохо», и меняться не собиралась.

Харлин еще раз перечитала свои записи и внезапно поняла: за все то время, что Лечебница «Аркхем» защищала приличное общество от сил хаоса и зла, мало кто подумал о проблеме психопатии у преступников женского пола.

«Пора это исправить», – сказала себе Харлин и принялась за специальный проект, который должен был произвести впечатление на доктора Лиланд.

Она подыскивала нужные слова, стараясь не упустить ни малейшей детали. Ее исследование не имело ничего общего с диссертацией или научной работой. Она даже не представляла, чего конкретно доктор Лиланд ожидала от подобного эксперимента. Харлин просто пыталась объяснить, что собирается помочь этим женщинам, если это вообще возможно.

Но кто примет решение? Сама доктор Лиланд? Или она обратится к совету директоров за одобрением? Харлин не знала. Если решения здесь принимались таким же способом, как в академических комитетах, проект будут раз за разом отсылать обратно, требуя внести изменения. В таком случае – помоги ей бог! – процесс мог затянуться на месяцы. Девушка так не любила возню с бюрократией, что лишь при одной мысли об этом намеревалась забросить работу. Бюрократия напоминала ей какое-то ползучее паразитическое растение, которое душило все, на чем росло. Но отказаться от задуманного по этой причине казалось непродуктивным.

Наконец проект был закончен и передан доктору Лиланд. Та попросила подождать, пока она просмотрит десять страниц. На всякий случай, Харлин приготовила графическую презентацию.

Джоан положила бумаги на стол и сообщила, что одобряет исследование.

– Однако я настаиваю, чтобы в комнате находился вооруженный охранник, – добавила она. – И еще один за дверью.

Это была победа. Здравый смысл подсказывал Харлин, что надо хватать добытое и уносить ноги, но она не могла пересилить свое любопытство.

– Всего-то? А я думала, получить одобрение будет сложнее.

Доктор Лиланд улыбнулась.

– До тех пор, пока для этого не требуется специальное оборудование, человеческие жертвоприношения или дополнительные средства, вы можете делать практически что угодно, при условии, что будете держать меня в курсе. Должна сказать, мне было очень приятно рассматривать правильно оформленный проект в письменном виде.

«Я даже не подозревала, что здесь все так запущено». Харлин едва удержалась, чтобы не сказать это вслух.

– Если вам больше ничего не нужно, – продолжала доктор Лиланд, – вы можете прямо сейчас назначить первую встречу «Группы поддержки женщин- заключенных», или как вы там это назовете.

– Спасибо, – в голосе Харлин звучали уверенность и тревога. – Я вас не подведу. Зайти попозже и рассказать, как все прошло?

Доктор Лиланд небрежно кивнула.

– Или если понадобится жилетка, чтобы поплакать.

Харлин рассмеялась, но внезапно поняла, что Джоан не шутила.

9

Два дня спустя Харли смотрела на сидящих перед ней полукругом женщин и думала: «Что я наделала?».

Всего лишь попросила у доктора Лиланд разрешение заняться самыми отпетыми преступницами, содержавшимися в «Аркхеме», и та согласилась. Выбора особо не было: криминальная юстиция не так часто отправляла женщин в знаменитую Лечебницу. В картах этих пациенток описывалось причудливое, гротескное и внешне иррациональное поведение, с упором на слово «внешне». Впрочем, иногда «внешне» заменяли на «возможно» или «кажущееся». Выбор слова, скорее всего, зависел от того, какой у психиатра выдался день.

Дальше, как правило, следовало предупреждение, что иррациональная на вид пациентка способна к решительным и обдуманным действиям. Персоналу следовало проявлять особую осторожность и не оставаться с ними наедине, даже когда их подвижность ограничивали.

Некоторое время назад доктор Лиланд заглянула в офис Харлин, чтобы пожелать ей удачи.

– Ни в коем случае не оставайтесь с ними в комнате с глазу на глаз. Охранник должен постоянно находиться с вами. Не поворачивайтесь к ним спиной и, бога ради, не позволяйте никому из них до себя дотронуться.

– Их прикосновение опасно? – в голосе Харлин звучало изумление.

– Как минимум, неприятно, – Джоан явно нервничала. – Помните старую поговорку, что самки всегда опаснее самцов? У всех животных. Это не двойные стандарты, доктор Квинзель, это факт.

– Буду иметь в виду. Хотя, так уж вышло, что я и сама самка своего вида.

– Что ж, пожелаю вам сил и удачи.

Доктор Лиланд ушла, а Харлин принялась размышлять, не состоит ли одна из трудностей лечений пациентов-женщин еще и в том, что их проблемы раздуты сверх всякой меры? Правда, сейчас она уже сомневалась, что проблемы раздуты, и все чаще чувствовала, что пытается прыгнуть выше своей головы.

Женщины прибыли под конвоем двух санитаров, которые сразу же приковали их цепями к тяжелым деревянным стульям. Один из санитаров принял смятение на лице Харли за сочувствие и сообщил, что доктор Лиланд распорядилась держать заключенных в цепях на все время беседы. К сожалению, пациенток обмануть было куда сложнее, пусть она и держала на лице маску профессиональной заботы: серьезной, но не отстраненной, открытой, но не фамильярной.

Самой интересной историей могла бы «похвастаться» женщина, сидящая на стуле слева от нее, Памела Айсли, которая предпочитала, чтобы ее называли Ядовитый Плющ. Именно она ухаживала за деревом под окном кабинета Харлин. Точнее, раньше ухаживала: разрешение работать в саду отменили после того, как она одарила листву ядом. Правда, ей по-прежнему разрешалось копошиться в оранжерее, поскольку она якобы работала над тем, чтобы вернуть все как было. Пока что особых успехов не наблюдалось, хотя ей и удалось уменьшить токсичность листьев, и теперь, когда листья падали на какую-нибудь машину, с нее хотя бы не слезала краска.

Ей также позволяли держать в комнате несколько растений в горшках. «Позволяли» – не совсем верное слово. Дело в том, что растения вокруг нее цвели как по волшебству, и с этим ничего нельзя было поделать. Совет директоров «Аркхема» вместе с доктором Лиланд заключили с Памелой нечто вроде соглашения: она может держать в камере небольшой сад, если пообещает, что растений будет немного и они не будут ядовитыми. Уж лучше так, чем два раза в неделю посылать в ее комнату команду чистильщиков в защитных костюмах, чтобы уничтожить непроходимые джунгли, или страдать от повышенного уровня пыльцы, когда на улице пыльцой и не пахло.

Харлин вообще удивлялась, как им удается контролировать эту женщину. Либо у той было куда меньше сил, чем она демонстрировала, либо она ждала подходящего момента. Вот только для чего?

Возможно, Памела просто сходила с ума.

Она была красивой женщиной. Но на улице на нее оборачивались бы не из-за красоты, а из-за путаницы лиан, переплетающихся в роскошных рыжих волосах. На любой другой женщине это выглядело бы дешевым жеманством: «Эй, вы все, посмотрите на меня! Я действительно чокнутая!» На Ядовитом Плюще лианы смотрелись не то чтобы нормально, однако вполне естественно.

Не естественным было то, как она ласково разговаривала с ними, шептала им что-то. Но больше всего пугало то, что лианы, казалось, шевелились в ответ. Харлин решила называть ее только Памелой или мисс Айсли. Ей хотелось узнать, как та отреагирует на открытый отказ потворствовать ее мании, пусть даже на время одной терапевтической сессии. Пациентка должна была понять, что она не единственная железная леди в комнате.

В данную минуту Айсли подчеркнуто игнорировала Харлин, отвернувшись от нее настолько, насколько позволяла короткая цепь. Хороший знак: Айсли не стала бы так стараться ради кого-то, кого она ни в грош не ставила. Пробиться сквозь непроходимую чащу ее обороны будет трудно, но Харлин не теряла надежды. Что касается остальных трех женщин, тут все было гораздо хуже.

Слева от Айсли сидела Харриет Пратт. Как и у Айсли, у нее имелось прозвище – Мартовская Крольчиха – но на этом сходство заканчивалось. Айсли слыла одинокой, независимой женщиной, гордившейся своей независимостью. А Пратт по собственной воле связала свою жизнь с Безумным Шляпником, мерзким и язвительным типом, которого терпеть не могли даже другие преступники.

Харлин терялась в догадках, что объединяло этих двоих. В Шляпнике не было ничего привлекательного, и он явно не был способен на искренние чувства. Если бы на чайной церемонии Алиса встретилась с этим Шляпником, она проснулась бы с воплем. А будь там еще и Харриет Пратт, Алиса вообще никогда в жизни больше не смогла бы заснуть.

В самом низу первой страницы истории болезни Пратт кто-то из врачей нацарапал «Крыша у нее к чертям съехала». Доктор Лиланд не одобряла ругательств и использование подобных выражений, так что подобной выходки хватило бы, чтобы врач получил выговор. Но пометка оставалась нетронутой, хотя избавиться от нее не составило бы труда. Иными словами, характеристика попала в яблочко, пусть и обрисовывала ситуацию непрофессиональными терминами.

Пребывание в «Аркхеме» и плохое питание отразились на внешности Пратт. Ее кожа потускнела, а светлые волосы поредели. Одежда на ней висела мешковатая, и Харлин сомневалась, что под ней скрывалось: лишний вес или мышцы, отвыкшие от работы. Согласно истории болезни, ей исполнилось тридцать пять, но выглядела она лет на пятнадцать старше.

Возможно, эффект усиливали ее скрипучий голос, кошмарный выговор кокни и привычка называть всех «душка» и «зайчик». Эта манера надоедала очень быстро. Наверняка, где-то в лондонском Ист-Энде сейчас коллективно морщились все тетушки-кокни в их расшитых перламутровыми пуговицами платьях. Акцент Пратт и ее вечные «крутяк!», «офигеть» и «ничесе» раздражали ничуть не меньше, чем ядовитый смех Безумного Шляпника.

– Блестящая штучка! – пропищала следующая пациентка, сидевшая рядом с Пратт. Маргарет Пай могла бы составить Пратт серьезную конкуренцию в борьбе за звание самого невыносимого-пациента. Ее прозвали Сорокой, и она действительно напоминала эту птицу. Любой блестящий предмет немедленно привлекал ее взгляд, после чего она окуналась в собственную реальность, из которой ее не удавалось вытащить. Она сделала бы все что угодно ради того, чтобы заполучить сияющую добычу, и она была куда сильнее (и опаснее), чем казалась.