Именно доктор Лиланд настояла, чтобы в группу включили Сороку. Переживая за судьбу проекта, Харлин согласилась, но, ознакомившись с ее историей болезни, пожалела, что для начала не расспросила Джоан о причинах такого решения. Несколько докторов поставили Маргарет Пай один и тот же диагноз, осложненный обсессивно-компульсивным расстройством: социально-неадекватная личность. С профессиональной точки зрения Харлин, Пай требовалась структурированная терапевтическая программа с системой четко сформулированных целей и периодическими вознаграждениями. Все это вкупе с медикаментозным лечением обсессивного расстройства принесло бы куда больше пользы, чем групповая терапия.

К сожалению, скудный бюджет «Аркхема» просто не мог себе позволить столь дорогие программы для всех нуждающихся в них пациентов. Будь Маргарет Пай знаменитым и опасным преступником, совет директоров постарался бы получить грант на ее лечение. А если бы у нее нашлись богатые родственники, администрация клиники обратилась бы за средствами к ним.

Сорока же попала в «Аркхем» из другой психиатрической больницы после трагического инцидента, закончившегося гибелью трех человек. В свое время эта история наделала много шума, но вскоре о ней забыли, тем более, что газеты по ошибке назвали ее не Пай, а По, и никто не исправил ошибку. У Сороки не было ни семьи, ни друзей. К ее истории болезни прилагалась записка о том, что свидетельство о рождении пациентки утеряно и вскоре будет получена копия. Бумага казалась очень старой на вид, и никто уже не знал, почему свидетельство так и не прислали и кого стоило об этом спрашивать.

Харлин сочувствовала Сороке. Если Пай и была неадекватной личностью, то только потому, что неадекватный мир предавал ее на каждом шагу. Вполне возможно, доктор Лиланд надеялась, что участие в групповой терапии, в окружении других женщин, послужит стимулятором для ума пациентки и поможет заинтересовать ее хоть чем-то «не блестящим».

Что ж, бывали и более странные прецеденты. Последняя женщина в группе как раз олицетворяла такой случай.

Уже в детстве Мэри Луиза Даль играла в кино и была обожаемым ребенком. Но в отличие от других детей- звезд, ее карьера не закатилась после того, как Даль выросла. Просто потому, что она не выросла и уже никогда не вырастет. Синдром Тернера, редкое заболевание, поражающее только женщин, приговорило Мэри Луизу к пожизненному заключению в теле ребенка.

Казалось, ей лет семь или восемь, возможно, меньше, ведь она вечно таскала с собой куклу. Ее развитие застыло. По крайней мере, ей повезло, что она не страдала от проблем с сердцем и почками – обычных последствий синдрома Тернера. Но самое ужасное заключалось в том, что семья, агент и киностудии скрыли правду о ее состоянии, чтобы не потерять колоссальные доходы. К тому времени, когда она узнала об их сговоре, применять гормональную терапию было уже поздно.

Мэри Луизу ожидало бесконечное детство, но не бесконечная карьера. Невозможно скрывать взрослый ум в детском теле. Зрители видели кого-то, кто пытался притвориться ребенком, и это было похоже на жутковатое представление роботов или компьютерную анимацию, только «в дрожь бросало куда сильнее», как выразился один из зрителей.

«Если бы существовал титул Человек-Которого-Жизнь-Поимела-Сильнее-Всех, Мэри Луиза определенно получила бы его», – подумала Харлин. Будь в этом мире хотя бы какая-то справедливость, ее родителей, агента и всех, кто разрушил ее жизнь, засадили бы в тюрьму. Харлин не знала, удастся ли Мэри Луизе когда-нибудь спастись из тьмы, в которую та погрузилась, но надеялась, что терапия хоть как-то ей поможет. Говорила Мэри Луиза нарочито по-детски, однако Харлин подозревала, что то просто привычка, а не нарушение речи. Пребывание в «Аркхеме» не способствовало расширению словарного запаса. Быть может, после пары групповых занятий она скажет что-то помимо «плотивная бойница» и «я нечаянно».

Похоже, собрать всех этих женщин вместе уже было неким достижением, даже если учесть, что они находились здесь не по своей воле. Харлин смотрела, как Мэри Луиза раскачивается на стуле, к которому ее приковывали цепи, а та уставилась на нее блестящими глазами поверх головы своей куклы.

«Она наблюдает за мной, – с тревогой подметила Харлин. – Точнее, наблюдает, как я наблюдаю за ней. Она меня оценивает».

Внезапно ей вспомнилась фраза одной из медсестер, Эстер Нетаньяху, которая проработала в «Аркхеме» даже дольше, чем доктор Лиланд, но не озлобилась и не стала циничной. К слову, наивной она тоже не была.

– Будь начеку, – сказала она Харлин. – Они столько лет были собой. Гораздо дольше, чем собой была ты. Они куда опытнее и знают об этом.

Мэри Луиза внезапно разрыдалась.

– Я не нарочно! Я не виновата! Я хочу домой. Почему меня не пускают домой?

– Ну вот, опять фонтан включила, – устало фыркнула Памела Айсли. – Терпеть не могу эту девчонку. Хоть бы кто-нибудь ее заткнул. Или все взрослые в комнате прикованы к стульям?

– Не надо так, дорогуша, – заявила Харриет Пратт. – Она же просто маленькая девочка.

– Черта с два! – Памела погладила одну из лиан в своих волосах

Харлин удивленно моргнула: ей показалось или побег действительно обвился вокруг пальца Памелы? Обычные лианы так не делают. (Или делают?)

– Душка, не выражайся при детях и настоящих леди, – Пратт укоризненно покачала пальцем перед носом Айсли.

Все, кроме Памелы, перебирающей свои локоны, выжидающе посмотрели на Харлин. Та улыбнулась широкой профессиональной улыбкой.

– Поскольку это наша первая встреча, я подумала, что нам стоит познакомиться, – Харли надеялась, что голос у нее звучит уверенно. – Каждая из нас может представиться и что-нибудь рассказать о себе.

Памела даже головы не подняла.

– А что, в этой комнате кто-то не знает, кто я? Сомневаюсь. Мне представляться незачем.

Когда Харлин проходила практику, один из врачей сказал ей, что хороший психиатр никогда не позволяет пациенту перехватить инициативу.

– Вы могли бы рассказать что-то интересное о себе, – бодро произнесла она. – Или что-то важное для вас.

Айсли наигранно вздохнула.

– Растения мне нравятся больше, чем люди. А точнее я люблю растения куда больше, чем людей. Если вы ожидали что-то вроде рассказов о долгих прогулках по берегу моря или о любимой еде, или как мне удается пережить день, не перерезав ничье горло, включая собственное, обойдетесь.

– Какая же ты грубиянка, дорогуша, – Харриет снова пригрозила пальцем.

– Что ж, просветите нас, – Харлин ничуть не смутилась. – И как же вам удается пережить день, не перерезав ничье горло, включая собственное?

Плющ продолжала рассматривать свои волосы, однако Харлин поймала движение ее глаз под полуприкрытыми веками. Памела Айсли посмотрела на нее. Это был короткий, быстрый взгляд, и, скорее всего, она сомневалась, что Харлин его заметила. Но Харлин заметила.

– Вы же сами это упомянули, – продолжала Харлин. – Вот мне и любопытно.

Памела продолжала молча рассматривать свои волосы. Пауза затянулась, и Харлин уже собиралась представиться, как вдруг Айсли заговорила:

– Нельзя же все рассказывать в первый день. Чем мы тогда будем заниматься на следующей встрече?

«Попалась», – радостно подумала Харлин и подняла папку повыше, пряча за ней улыбку.

– Это не я! – опять завопила Мэри Луиза.

Ее сердитое лицо покраснело и распухло от слез. Она с яростью уставилась на Харлин. Ей не нравилось, что на нее перестали обращать внимание. Бывшая звезда оставалась все той же примадонной.

– Душка, да нас всех тут подставили по полной, – весело согласилась Харриет Пратт. – Я, вон, вообще никого не трогала, занималась своими делами, всего-то и хотела заполучить тот рубинчик в витрине. Как вдруг нарисовались двое из ларца, цап меня за шкирку и к судье! А гот заявляет, что я чокнутая какая-то и самое место мне в каталажке в «Аркхеме». Вот ведь сволочь!

– Блестящая штучка! Блестящая! – закричала Сорока, уставившись на шею Харлин, и та сообразила, что забыла снять свой кулон, подвеску в виде диска, с одной стороны которого переливался кадуцей, а с другой – слова «Primum Non Nocere», «Главное – не навреди». Кулон ей подарила мама на окончание медицинской школы.

Она торопливо застегнула верхнюю пуговицу блузки, надеясь, что, не видя украшения, Сорока про него забудет. Но та продолжала смотреть на ее шею рентгеновским взглядом. Настоящая сорока, скорее всего, тоже не поддалась бы на подобный обман, так что Харлин пообещала себе снять украшение перед следующей встречей.

– Не похоже, чтобы вы рыдали от отчаяния, – заметила доктор Лиланд, когда Харлин позже зашла в ее офис. – Неужели все прошло хорошо?

– Не сказала бы, что все было чудесно, – Харлин уселась на кожаную кушетку, стоящую рядом со столом. – Трудно, конечно, вести диалог между воплями Сороки и рыданиями Мэри Луизы. Но и полным провалом я бы это не назвала. Памела Айсли со мной заговорила. Обратилась ко мне.

Брови Джоан изумленно взлетели.

– Правда?

– Чистая правда и ничего, кроме правды, – Харлин вздернула правую руку, словно принимая присягу. – Она не соблаговолила поднять на меня глаза, но заговорила со мной.

– Ладно, оставим Плющ в покое. Как вам удалось спасти свое ожерелье?

Харлин усмехнулась.

– Застегнула рубашку наглухо. Думала, что задохнусь до смерти. В следующий раз заранее его сниму. Письменный отчет будет готов завтра. Если коротко, то Мэри Луиза по-прежнему кричит, что это не она, а от рифмованного сленга кокни у меня уже сводит зубы. Едва удержалась, чтобы не рассказать Пратт, как у нас с этим в Бруклине. В фирме «Рвач и Хвач».

Лицо Лиланд сразу помрачнело.

– Никогда не делайте этого, доктор Квинзель. Я серьёзно, – добавила она, заметив улыбку Харлин. – Никогда не изощряйтесь в остроумии и не включайтесь в игру. Это признак слабости, а в «Аркхеме» всякий, кто выглядит слабым, таковым и является. Если вам нужен человек для отвлечения внимания, зовите санитара. Повторяю, я не шучу.

– Хорошо, хорошо, обойдемся без шуток, – Харлин поерзала на софе.

Ее вполне устраивало то, как прошла первая встреча, и вдруг доктор Лиланд принялась выговаривать ей за что-то, чего она даже не сделала.

«Она – мой начальник». Харлин подавила вздох. Начальники всегда напоминают подчиненным, кто главнее. Если им не к чему придраться, они все равно заставляют тебя чувствовать себя виноватым. Где бы взять подходящего козла отпущения, когда он так нужен.

– Я добилась того, что Памела Айсли заговорила со мной, не прибегая ни к каким рискованным или глупым трюкам. Мне кажется, неплохой результат.

Суровое лицо доктора Лиланд смягчилось.

– Только не расслабляйтесь. Это первая встреча, а здешние пациенты любят поэкспериментировать. Им хотелось посмотреть, как вы будете держаться, и, уверяю, они узнали о вас больше, чем вы о них. Когда следующий сеанс терапии?

– Я как раз хотела об этом с вами поговорить, – Харлин выпрямилась. – Он назначен через неделю, но нельзя ли перенести его на послезавтра? С вашего одобрения, разумеется.

Джоан недовольно поморщилась.

– Можно посмотреть все сезоны телесериала за ночь, но с лечением такое не пройдет.

– Это вовсе не запойная терапия, – возразила Харлин, слегка покривив душой. – Нам стоит выработать подходящий ритм. Семь дней между сеансами – слишком долгий перерыв. Придется все начинать сначала, ведь мы будем вспоминать, на чем закончили в прошлый раз.

– Так ли уж это плохо? – Поинтересовалась доктор Лиланд, но Харлин почувствовала, что та колеблется. – В любом случае, я понимаю, что вы имеете в виду. Назначьте терапию через два дня. Это достаточно быстро, а необходимый перерыв между встречами сохранится.

– Отлично, – Харлин едва сдерживала широкую улыбку, а доктор Лиланд задумчиво склонила голову набок.

– Ваша мама никогда не говорила вам, что нужно быть очень осторожной с желаниями?

– Вообще-то, нет, – сухо усмехнулась Харли. – В моей семье все всегда понимали, что на одних желаниях далеко не уедешь.

Джоан осталась непреклонной.

– Тем более она должна была вас предупредить.

10

Оптимизм Харлин по поводу удачно прошедшей сеанса несколько поблек еще до начала второй встречи, едва она увидела кислое лицо Харриет Пратт.

«Похоже, маски сброшены», – подумала Харли, не оставляя, впрочем, надежды, что плохое настроение Пратт связано не с ней. Пока санитары пересаживали пациенток с кресел на колесиках на стулья, она делала вид, что просматривает записи, но сама украдкой наблюдала за происходящим.

Если Харриет не нравилось кресло, на котором пациентов возили по больнице, ее можно было понять. Харлин не поддерживала стандартную практику транспортировки опасных больных по клинике. Пациента привязывали за все части тела, даже голова была притянута к высокой спинке кресла. Как-то на совещании она подвергла сомнению такие традиции, ведь больной даже не мог оглядеться вокруг. Медсестра Фрида Вэнс заявила, что Харлин просто не понимает, что это такое, когда разозленный психопат со всей силы бьет тебя головой.

Тем не менее, Харлин все равно не нравилась эта процедура. Запрещать пациентам ходить самостоятельно, пусть и на короткие дистанции, неоправданно жестоко. Неужели демонстрация силы столь необходима? Если постоянно вести себя так, словно ожидаешь проблем, пациенты будут поступать соответственно. Но если обращаться с ними хотя бы с малой долей уважения, они будут более склонны вести себя цивилизованно.

Разумеется, некоторые из заключенных «Аркхема» слишком опасны, чтобы позволить им свободно передвигаться по больнице. Взять хотя бы Убийцу Крока. Наверняка он помнил их первую и пока последнюю встречу так же ярко, как и Харлин. Она понятия не имела, как его перемещали по больнице – обычного кресла на колесиках хватило бы секунды на две, не больше. Но Крок являлся уникальным экземпляром. Харлин внимательно ознакомилась с карточками всех пациентов, и, если бы ей пришлось расположить их в порядке убывания по степени угрозы, четыре ее подопечные не попали бы даже в первую десятку.