– Asseyez-vous, chère Madame[38], – сказал мистер Аристидис.

Он махнул иссохшей рукой, и Хилари, словно во сне, прошла и присела напротив него на другой низкий диван. Мистер Аристидис издал негромкий смешок.

– Вы удивлены, – произнес он. – Это совсем не то, чего вы ожидали, верно?

– Да, верно, – согласилась Хилари. – Я никогда не думала… и даже не представляла…

Но ее удивление уже шло на убыль.

Когда она узнала в «хозяине» мистера Аристидиса, нереальный, похожий на сон мир, в котором она прожила последние недели, разлетелся на мелкие осколки. Теперь Хилари понимала, почему Объект казался ей ненастоящим – потому, что он и был ненастоящим. Он не был тем, чем притворялся. Герр директор с его волшебным голосом тоже был ненастоящим – просто подставная, придуманная фигура, призванная замаскировать истину. Истина крылась здесь, в потайной комнате, обставленной в восточном стиле. Здесь сидел морщинистый старик и тихо посмеивался. Теперь, когда в центре картины очутился мистер Аристидис, все обрело смысл – весомый, практичный, обыденный смысл.

– Теперь я понимаю, – промолвила Хилари. – Это… это всё ваше, не так ли?

– Да, мадам.

– А директор? Так называемый директор?

– Он очень хорош, – с уважением ответил мистер Аристидис. – Я плачу ему весьма щедрое жалованье. Когда-то он вел собрания в секте ривайвелистов[39].

В течение нескольких секунд старик глубокомысленно затягивался дымом сигары. Хилари молчала.

– Рядом с вами на столике – вазочка с рахат-лукумом, мадам. И другие сладости, если вы их предпочитаете.

Снова наступило молчание. Затем мистер Аристидис продолжил:

– Я филантроп, мадам. Как вы знаете, я богат. Один из самых богатых людей в современном мире – а может статься, и самый богатый. И мне кажется, что мое богатство обязывает меня послужить человечеству. Я учредил здесь, в отдаленной местности, лепрозорий и крупное научное учреждение, которое занимается проблемой излечения от проказы. Некоторые виды проказы можно вылечить. Другие до сих пор остаются неизлечимыми. Но мы постоянно работаем над этим и добиваемся хороших результатов. Проказа – болезнь, заразная в довольно малой степени. Она и вполовину не так смертоносна и легко передаваема, как оспа, тиф, чума или другие подобные заболевания. И все же, услышав слово «лепрозорий», люди содрогнутся и постараются держаться подальше. Это старый, древний страх. Отголоски этого страха можно найти еще в Библии, он существует на протяжении многих тысяч лет. Ужас перед проказой. Он оказался полезен мне, когда я основывал это место.

– Вы основали его именно по этой причине?

– Да. У нас есть также отдел по исследованию рака, ведутся важные работы по излечению от туберкулеза. Проводятся различные исследования вирусов – с целью разработки лечения, bien entendu[40], мы не создаем биологическое оружие. Все гуманно, все законно, все способствует моей славе. Известные физики, хирурги и химики-исследователи время от времени приезжают сюда, чтобы увидеть наши результаты – как, например, приехали сегодня. Это здание хитроумно построено таким образом, что часть его скрыта и не видна даже с воздуха. Еще больше секретных лабораторий спрятано внутри горы, в специально прорытых тоннелях. В любом случае я вне любых подозрений. – Он улыбнулся и просто добавил: – Я слишком богат для этого, знаете ли?

– Но зачем? – требовательно спросила Хилари. – Откуда эта жажда уничтожения?

– Я не испытываю жажды уничтожения, мадам. Вы ошибаетесь.

– Но тогда… я просто не понимаю.

– Я деловой человек, – так же без обиняков ответил мистер Аристидис. – И вдобавок я коллекционер. Когда богатство начинает подавлять своего обладателя, есть лишь один путь. В свое время я собирал многие вещи. Картины – у меня лучшая коллекция произведений искусства в Европе. Определенные виды керамики. Филателия – моя коллекция марок великолепна. Когда в ту или иную коллекцию больше нечего добавить, остается только перейти на собирание других вещей. Я очень стар, мадам, и мне уже почти нечего собирать. Поэтому я решил коллекционировать мозги.

– Мозги? – переспросила Хилари. Он утвердительно кивнул.

– Да, самая интересная вещь для коллекционирования. Мало-помалу, мадам, я собираю здесь мозги со всего мира. Молодые люди – вот кого я привожу сюда. Многообещающие молодые люди, стремящиеся к высоким достижениям. Однажды усталые нации всего мира пробудятся и осознают, что их ученые стары и косны, а молодые мозги со всего мира – врачи, химики, физики, хирурги – все в моем распоряжении. И если кому-то нужен ученый, пластический хирург или биолог, пусть приходят и покупают его у меня!

– Вы имеете в виду… – Хилари подалась вперед, неотрывно глядя на него. – Вы имеете в виду, что это гигантская финансовая операция?

И снова мистер Аристидис кивнул в знак согласия.

– Да, естественно. В противном случае это не имело бы смысла, не так ли?

Хилари сделала глубокий вдох.

– Не имело бы, – признала она. – Именно это я все время и чувствовала.

– В конце концов, это моя профессия, понимаете? – почти извиняющимся тоном пояснил мистер Аристидис. – Я финансист.

– И вы хотите сказать, что в этом нет никакой политической подоплеки? Вы не желаете мирового господства?

Он негодующе вскинул руку.

– Я не желаю быть Богом. Я человек верующий. Это неизменная болезнь диктаторов: желание быть Богом. Я до сих пор не подхватил эту заразу. – Он несколько мгновений поразмыслил и продолжил: – Это может случиться. Да, это еще может случиться… Но до сих пор не случилось, хвала Всевышнему.

– Но как вы убедили всех этих людей приехать сюда?

– Я купил их, мадам. На легальном рынке, как любой другой товар. Иногда я покупаю их за деньги. Гораздо чаще я покупаю их за идеи. Молодые люди – мечтатели. У них есть идеалы. У них есть устремления. Иногда я покупаю их за безопасность – тех, кто преступил закон.

– Это объясняет всё, – согласилась Хилари. – Я имею в виду, объясняет то, что так сбивало меня с толку на пути сюда.

– Вот как? Во время путешествия вас что-то сбивало с толку?

– Да. Различие целей. Энди Питерс, американец, похоже, полностью разделяет взгляды левого крыла. А Эрикссон фанатично верит в превосходство суперлюдей. А Хельга Нидхайм – фашистка самого высокомерного и языческого толка. А доктор Баррон… – Она замешкалась.

– Да, он приехал ради денег, – подхватил мистер Аристидис. – Доктор Баррон – циничное порождение цивилизации. У него нет иллюзий, но он искренне любит свою работу. Ему нужны неограниченные финансы, чтобы продолжать свои исследования. Вы очень умны, мадам. Я сразу заметил это в Фесе, – добавил старик и снова негромко хихикнул. – Вы не знали этого, мадам, но я приехал в Фес, чтобы просто посмотреть на вас – или, скорее, заставил вас приехать в Фес, чтобы я мог за вами понаблюдать.

– Понимаю, – отозвалась Хилари, отмечая восточную заковыристость этой фразы.

– Меня радовала мысль о том, что вы прибудете сюда. Если вы меня понимаете, здесь не так много умных людей, с которыми я мог бы поговорить. – Он взмахнул рукой. – Эти ученые, эти биологи, химики, прочие исследователи – они неинтересны. Возможно, они гении в своем деле, но они не те люди, с которыми было бы интересно разговаривать. А их жены, – задумчиво добавил мистер Аристидис, – обычно тоже очень скучны. Мы не поощряем присутствие здесь жен. Я разрешаю им приехать только по одной причине.

– По какой?

Старик сухо ответил:

– В тех редких случаях, когда муж не может как следует выполнять свою работу, потому что слишком много думает о своей жене. Мне казалось, что под этот случай подпадает и ваш супруг, Томас. Всему миру мистер Беттертон известен как молодой гений, но с тех пор, как приехал сюда, он занимается лишь посредственной, второстепенной работой… Да, Беттертон меня разочаровал.

– Но разве такое не случается постоянно? В конце концов, здесь все эти люди находятся практически в тюрьме. Они, конечно же, бунтуют, верно? По крайней мере, в первое время.

– Да, – согласился мистер Аристидис. – Это естественно и неизбежно. Так бывает, когда впервые сажаешь птицу в клетку. Но если птица заперта в достаточно большом вольере, если у нее есть все необходимое: зерна, вода, пара, ветки, всё нужное для жизни – то в конце концов она забывает, что вообще когда-то была свободной.

Хилари вздрогнула.

– Вы меня пугаете, – сказала она. – Вы действительно пугаете меня.

– Вам еще многое предстоит здесь понять, мадам. Позвольте заверить вас, что хотя все эти люди, приверженные столь разным идеологиям, по прибытии сюда могут разочароваться и бунтовать, в конце концов они смирятся.

– Вы не можете быть в этом уверены, – возразила Хилари.

– В этом мире вообще нельзя быть ни в чем абсолютно уверенным. В этом я с вами согласен. Но тем не менее с вероятностью в девяносто пять процентов все так и будет.

Хилари смотрела на него почти с ужасом.

– Это просто кошмар. Похоже на секретарское бюро. Вы создаете бюро мозгов.

– Именно. Вы очень точно это сформулировали, мадам.

– И вы намереваетесь когда-нибудь начать поставлять ученых из этого бюро тем, кто вам за них больше заплатит?

– Грубо говоря, таков общий принцип, мадам.

– Но вы не сможете послать к кому-то ученого так, как посылаете секретаря.

– Почему?

– Потому что когда ваш ученый снова окажется во внешнем мире, он может отказаться работать на своего нанимателя. Ведь он опять станет свободным.

– Вы попали прямо в точку. Возможно, придется прибегнуть к определенной… обработке, скажем так.

– К обработке? Что вы имеете в виду?

– Вы когда-нибудь слышали о лоботомии, мадам?

Хилари нахмурилась.

– Это операция на мозге, верно?

– Совершенно правильно. Изначально она была разработана для лечения от меланхолии. Не буду утруждать вас медицинскими терминами, мадам; скажу словами, понятными и мне, и вам. После операции пациент больше не испытывает желания покончить собой, не мучается чувством вины. Он спокоен, беспечен и в большинстве случаев послушен.

– Но успех не стопроцентный, не так ли?

– В прошлом это было не так. Но сейчас мы далеко продвинулись в изучении этого предмета. У меня есть три хирурга: русский, француз и австриец. Посредством различных операций по трансплантации и тонких манипуляций с мозгом они постепенно добиваются состояния, в котором пациент будет гарантированно смирным и управляемым, причем на его таланты это никак не повлияет. Мне кажется вполне возможным, что в итоге мы сможем обработать человека, полностью сохранив мощь его интеллекта, но внушив ему абсолютное подчинение. Он примет все, что ему предложат.

– Но это же ужасно! – воскликнула Хилари. – Ужасно!

Мистер Аристидис безмятежно поправил ее:

– Это полезно. В некотором смысле это даже благо. Ведь пациент всегда будет доволен и счастлив, он не будет бояться, тосковать или беспокоиться.

– Не верю, что такое когда-либо станет возможно, – вызывающе заявила Хилари.

– Простите, дорогая мадам, но вы вряд ли настолько компетентны, чтобы с уверенностью утверждать что-либо по этому поводу.

– Я имела в виду, – пояснила Хилари, – что я не верю, будто довольное, счастливое животное сможет заниматься творческой работой и выдавать блестящие результаты.

Аристидис пожал плечами.

– Возможно. Вы умны и вполне могли сказать это именно от ума. Время покажет. Эксперименты еще продолжаются.

– Эксперименты! Вы хотите сказать – эксперименты на людях?

– Конечно. Это единственный практический метод.

– Но… на каких людях?

– Неудачники есть всегда, – ответил старик. – Те, кто не адаптировался к здешней жизни, те, кто не желает идти на сотрудничество. Они становятся отличным экспериментальным материалом.

Хилари изо всех сил вцепилась в диванные подушки. Ей внушала глубокий ужас улыбка, с которой этот иссохший старик излагал ей свое бесчеловечное мировоззрение. Все сказанное им было столь резонно, столь логично и столь деловито, что лишь усиливало этот ужас. Это был не яростный безумец, а просто человек, для которого его собратья были лишь материалом, сырьем для создания чего-то иного.

– Разве вы не верите в Бога? – спросила она.

– Естественно, верю, – почти шокированным тоном ответил мистер Аристидис, приподняв брови. – Я уже говорил вам: я верующий человек. Бог наделил меня огромной властью. Дал мне деньги и возможности.

– Вы читали Библию? – продолжала вопрошать Хилари.

– Несомненно, мадам.

– Вы помните, что Моисей и Аарон сказали фараону? «Отпусти народ мой!»[41]

Старик улыбнулся.

– Значит, я фараон? А вы – Моисей и Аарон в одном лице? Именно это вы пытаетесь сказать мне, мадам? Чтобы я отпустил этих людей, их всех, или… кого-то одного, избранного?

– Я хочу сказать – их всех, – отчеканила Хилари.

– Но вы должны понимать, дорогая мадам, что это была бы напрасная трата времени. Быть может, вместо этого вы хотите попросить меня за вашего мужа?

– От него вам не будет прока, – сказала Хилари. – Вы, конечно, уже осознали это.

– Вероятно, ваши слова правдивы, мадам. Да, я сильно разочарован в Томасе Беттертоне. Я надеялся, что ваше присутствие здесь вернет ему былой блеск таланта, ибо нет сомнений в том, что у него был блестящий талант. Его репутация, сложившаяся еще в Америке, заставляет в это поверить. Но, похоже, ваш приезд не произвел никакого эффекта – или почти никакого. Конечно, я говорю не о том, что видел сам, а пересказываю отчеты тех, кому это положено знать. Его собратья-ученые, работающие вместе с ним… – Старик пожал плечами. – Он просто занимается добросовестной рядовой работой, ничего более.

– Есть птицы, которые не могут петь в неволе, – возразила Хилари. – Быть может, есть и ученые, которые в определенных обстоятельствах не могут заставить себя мыслить творчески. Вы должны признать, что это вполне обоснованная возможность.

– Может быть, и так. Я это не отрицаю.

– Тогда занесите Томаса Беттертона в список своих неудач. Позвольте ему вернуться во внешний мир.

– Это было бы трудно устроить, мадам. Я еще не готов к тому, чтобы известить весь мир о существовании этого места.

– Вы можете взять с него клятву о неразглашении. Он поклянется вам не обмолвиться ни единым словом об Объекте.

– Да, он поклянется. Но не сдержит свое слово.

– Сдержит! Конечно же, сдержит!

– Это говорите вы, его жена, а в таких вопросах нельзя полагаться на мнение жен. Конечно, – старик откинулся на спинку дивана и соединил кончики своих тощих желтых пальцев, – конечно, он может оставить заложника, и это заставит его придержать язык.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду вас, мадам. Если Томас Беттертон уедет, а вы останетесь в качестве заложницы, как вы отнесетесь к такой сделке? Вы согласитесь на это?

Хилари смотрела мимо него, в полумрак. Мистер Аристидис не знал, какие видения возникают у нее перед глазами. Она снова была в больничной палате, рядом с умирающей женщиной. Женщина слушала Джессопа и запоминала его инструкции. Если сейчас появится шанс, что Томас Беттертон окажется на свободе, а она останется здесь, не будет ли это наилучшим способом исполнить свою задачу? Ведь она знала – а мистер Аристидис не знал, – что она не станет заложницей в обычном значении этого слова, даже если останется здесь. Сама по себе она ничего не значила для Томаса Беттертона. Жена, которую он любил, уже умерла. Хилари вскинула голову и бросила взгляд на старика, сидящего по другую сторону комнаты.

– Я бы согласилась, – сказала она.

– Вы наделены отвагой, мадам, так же, как верностью и преданностью. Это хорошие качества. Что касается остального… – Он улыбнулся. – Мы поговорим об этом в другой раз.

– О нет, нет! – Хилари неожиданно спрятала лицо в ладонях, плечи ее задрожали. – Я так не могу! Это невыносимо! Это слишком бесчеловечно.

– Вы не должны так сильно волноваться, мадам. – Старик говорил успокаивающе, почти мягко. – Мне доставило удовольствие рассказать вам сегодня о моих целях и моих устремлениях. Мне было интересно, какое воздействие это произведет на совершенно неподготовленный разум. Такой разум, как ваш: уравновешенный, здравый и достаточно интеллектуальный. Вы испытываете ужас и отвращение. Однако я считаю, что шокировать вас подобным образом было мудро. Изначально вас отталкивает сама идея, но потом вы обдумаете ее, поразмыслите над ней, и в итоге она покажется вам вполне естественной. Совершенно обычной, как будто эта идея существовала всегда.

– Ни за что! – воскликнула Хилари. – Ни за что! Никогда в жизни!

– Ах, – произнес мистер Аристидис. – Это говорит страстный, мятежный дух, вечный спутник рыжих волос. У моей второй жены, – задумчиво добавил он, – были рыжие волосы. Она была прекрасной женщиной и любила меня. Странно, не так ли? Я всегда восхищался рыжеволосыми женщинами. Ваши волосы так великолепны… Мне нравятся и другие ваши качества. Ваша сила духа, ваша отвага, ваша способность мыслить самостоятельно. – Он вздохнул. – Увы, теперь женщины сами по себе интересуют меня очень мало. Есть две-три девушки, которые время от времени развлекают меня, но я предпочитаю сейчас иное удовольствие – общение интеллекта. Поверьте, мадам, ваше общество было мне очень приятно.

– Предположим, я перескажу все, о чем мы с вами говорили… моему мужу?

Мистер Аристидис снисходительно улыбнулся.

– О да, предположим, вы это сделаете. Но сделаете ли?

– Не знаю. Я… я просто не знаю.

– О, вы мудры, – одобрил мистер Аристидис. – Есть знание, которое женщина должна держать при себе. Но вы устали и расстроены. Время от времени, когда я буду посещать это место, вы будете приходить ко мне, и мы с вами обсудим массу вещей.

– Позвольте мне покинуть это место! – Хилари простерла к нему руки. – Позвольте мне уехать! Заберите меня с собой. Пожалуйста, прошу вас!

Старик мягко покачал головой. Выражение его лица было снисходительным, но теперь в нем сквозил легкий намек на презрение.

– А теперь вы говорите, словно дитя, – осуждающе произнес он. – Как я могу отпустить вас? Как могу позволить вам разболтать всему свету о том, что вы увидели здесь?

– Вы поверите мне, если я поклянусь вам, что никому не скажу ни слова?

– Нет, конечно, я вам не поверю, – ответил мистер Аристидис. – Я был бы большим глупцом, если бы верил в нечто подобное.

– Я не хочу жить здесь. Не хочу оставаться в этой тюрьме. Я хочу выбраться отсюда.

– Но у вас есть муж. Вы приехали сюда, чтобы воссоединиться с ним, сама, по доброй воле.

– Но я не знала, куда я еду. Я и понятия не имела…

– Да, – согласился он, – вы не имели ни малейшего понятия об этом. Но могу заверить вас, что этот крошечный мир, куда вы прибыли, куда приятнее, чем жизнь за «железным занавесом». Здесь у вас есть все, что нужно. Роскошь, приятный климат, развлечения…

Мистер Аристидис встал и нежно потрепал ее по плечу.

– Вы привыкнете, – уверенным тоном произнес он. – О да, рыжеволосая птичка привыкнет к этой клетке. Через год – а через два уж точно – вы будете довольны и счастливы. Хотя, возможно, – добавил он задумчиво, – перестанете быть столь интересной.