– Сдавайся! – крикнул Персиваль, бросаясь вперёд и вынуждая Филиппа отступить назад.

– Моя мать наложила проклятие на короля, а теперь может уничтожить волшебный народец с вересковых топей. – Филипп покачал головой, пытаясь образумить своего старинного приятеля. – И твоим людям придётся дорого заплатить за это.

В это время неподалёку, падая под ударом тёмного эльфа, вскрикнул кто-то из солдат. Персиваль остановился и, судя по его глазам, задумался. Филипп открыл рот, хотел ещё что- то сказать, но неожиданно раздался гневный крик – и Персиваль исчез, накрытый горой крыльев.

Внезапно Филипп оказался лицом к лицу с тёмным эльфом. Вначале принцу показалось, что перед ним Малефисента, потому что это крылатое существо выглядело совершенно так же, как крёстная Авроры – такие же широкие крылья и рога на голове, – только вот у Малефисенты крылья были чёрными, а кожа бледной и гладкой, а у этого тёмного эльфа крылья были песочного цвета, а кожа – загорелой, тёмной и шершавой.

Это был Борра. В глазах эльфа отражался гнев, пылавший в его сердце.

Борра взял Филиппа на прицел и взмахнул крыльями, чтобы настичь его, но, когда его руки уже были готовы схватить принца за горло, прогремел выстрел, и тёмный эльф повалился на землю. В его плече зияла открытая шипящая рана.

Подняв голову, Филипп увидел, что Персиваль, сидя на траве, медленно опускает зажатый в дрожащих руках арбалет.

– Спасибо, – облегчённо выдохнул Филипп.

Но успокаиваться им было рано. Филипп с ужасом увидел, как Борра, поднявшись на ноги, идёт к безуспешно пытающемуся отползти назад Персивалю, как, вырвав у него арбалет, мощным ударом о землю разносит его в щепки, как протягивает руку, явно собираясь сделать с Персивалем то же самое, что только что сделал с его арбалетом.

Филипп стоял, тяжело переводя дыхание: у него в голове не укладывалось то, чем вдруг всё обернулось. Предательство матери. Её равнодушное, безжалостное отношение к чужим жизням – и людским, и жизням волшебных созданий. Безумное желание его матери уничтожить вересковые топи и всё живое на них.

«Ну вот, – подумал Филипп, – теперь наши с матерью пути разошлись навсегда. Мы с ней больше не родные люди, не семья. Родные люди не причиняют друг другу боль, не убивают друг друга. Родные люди не лгут и не предают».

Да, Ингрит перестала быть его матерью в тот момент, когда месть для неё оказалась дороже счастья собственного сына и жизни её собственного мужа. Отныне единственным родным человеком Филиппа, его семьёй оставалась Аврора. Её счастье – это его счастье. Её будущее – его будущее. И он до последней капли крови будет сражаться за них.

Из задумчивости Филиппа вывели крики Персиваля. Филипп поднял меч высоко над головой и шагнул вперёд. Он знал, что должен сделать. Борясь с Персивалем, Борра не замечал приближения Филиппа, пока его шеи не коснулся кончик шпаги принца. Кожа Борры в этом месте сразу же покраснела и зашипела.

– Отойди, – приказал Филипп.

– Добивай, – ответил Борра, прижимаясь шеей к клинку и не обращая внимания на боль.

На лице Персиваля было написано удивление.

– Филипп... – начал он. – На нас напали...

Но Филипп резко тряхнул головой:

– Это не моя война. Её хотела королева, а ты поднёс ей эту войну на блюдечке.

Ещё не поднявшийся на ноги, Персиваль смотрел на Филиппа так, словно впервые его увидел. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было. До сих пор Филипп лишь молча наблюдал за жестокими поступками своей матери, позволяя ей губить то, что было ему дорого, чем он гордился. Он повернул голову и вновь обратился к Борре:

– Я не позволю ей погубить ни моё королевство, ни ваше, слышите? На моих руках не будет крови волшебного народа.

Сказав это, Филипп отбросил свою шпагу. Она упала, один раз подскочила, звякнув, и осталась неподвижно лежать на траве, тускло блестя в угасающем свете дня.

Долгое-долгое время двое мужчин и один тёмный эльф стояли неподвижно. Филипп смотрел на Борру, за спиной которого воздух потряс взрыв магической энергии. Наконец эльф слегка кивнул своей рогатой головой. Он явился сюда, чтобы убить Филиппа, но сейчас, пусть и неохотно, понял, что не сможет этого сделать. Впрочем, это вовсе не означало, что этого не сделает никто другой. Взмахнув мощными крыльями, Борра поднялся в воздух и полетел навстречу другим тёмным эльфам.

Когда Борра улетел, Филипп обессиленно опустился на колени, хватая ртом воздух, и сидел, приходя в себя. Внезапно на него упала тень. Подняв голову, Филипп увидел Персиваля. Его друг стоял, протягивая ему свою руку.

– Мой принц, – сказал Персиваль.

Филипп принял его руку и поднялся на ноги. Персивалю не нужно было ничего говорить, его жест и его глаза сказали обо всём лучше всяких слов. Сомнения оставили Персиваля – на их место пришло доверие. Собственно говоря, правду о королеве Ингрит он знал не хуже, чем сам Филипп. И теперь они должны вместе её остановить. Раз и навсегда.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

МАЛЕФИСЕНТА СЛЫШАЛА, КАК КРИЧАТ ОТ УЖАСА СОЛДАТЫ ВНИЗУ. ЧУВСТВОВАЛА ИХ СТРАХ, КОГДА ОДНУ ЗА ДРУГОЙ ПОСЫЛАЛА НА ЗЕМЛЮ волны магической энергии. Чувствовала запах дыма от пожаров, занимавшихся вокруг замка Ульстед. И всё это только прибавляло ей решительности.

Но при всём этом была и совсем маленькая частица в её душе, сопротивляющаяся такому яростному разрушению всего подряд. В голове Малефисенты словно звучал голос Коналла, умолявшего её остановиться и подумать о том, что она делает и какую боль причиняет.

Малефисента заглушила в себе этот голос. Он может сослужить ей недобрую службу, когда она наконец найдёт Ингрит. Чтобы уничтожить королеву, нужно сохранить, не расплескав, весь свой гнев. Заметив выскочившего на открытое пространство одинокого солдата, Малефисента спикировала вниз, схватила его и, подняв в воздух беспомощно сучившего ногами человечка, резко спросила:

– Где она?

Солдат отлично понял, о ком идёт речь, и дрожащей рукой указал на одну из двух огромных, нависающих над замком Ульстед башен. Башня королевы. Ну конечно. Малефисента и сама могла бы догадаться, что королева должна быть там, высоко над всеми, и наблюдать за всем, что происходит, с того места, где считает себя в полной безопасности.

Вот только Ингрит ошиблась. Это место больше не было безопасным.

Выпустив солдата, Малефисента резко ушла вверх и повернула в сторону башни. Когда она увидела стоящую на вершине башни королеву Ингрит, гнев на мгновение ослепил её – но лишь на мгновение, после чего голова тёмной феи стала холодной и ясной. Ингрит, подбоченившись, стояла в центре смотровой площадки и с непроницаемым лицом наблюдала за творившимся внизу хаосом. Со всех сторон королеву окружали телохранители с мечами на изготовку. Здесь же стояли две громоздкие катапульты. Заряженные бочонками с красной пылью, они были направлены прямо на Малефисенту.

Красной пыли и смерти от неё Малефисента не боялась: лишь бы – и это самое главное – успеть вначале добраться до Ингрит. Зависнув в воздухе, тёмная фея смотрела вниз, на злую королеву. В развевающемся на ветру платье, с растрёпанными волосами Ингрит была ещё больше похожа на впавшую в бешенство злую ведьму.

«Что могло наполнить эту женщину такой ненавистью?» – подумала Малефисента, и внезапно в её голове мелькнула неприятная мысль о том, что у неё самой, как это ни странно, есть с Ингрит нечто общее. Ненависть. Жажда мести. И разница между ними лишь в том, что начала эту войну не Малефисента. Её начала Ингрит.

Сделав крутой вираж, Малефисента зашла с другой стороны башни, всё так же не сводя глаз с королевы. Двое охранников шагнули вперёд, прикрыв собой Ингрит. Букашки! Небрежным движением пальца Малефисента смахнула их в сторону. Теперь осталось всего лишь два телохранителя.

Пока Малефисента, сидя в Обители, оправлялась от своей раны, у неё было много свободного времени, чтобы поразмышлять о том злополучном обеде и обо всём, что на нём случилось. А случилось то, что Ингрит умело использовала раздражительный нрав и мрачную репутацию Малефисенты против самой тёмной феи. Действуя ей на нервы, заставила показать своё единственное слабое место – любовь к Авроре. Вспомнив об этом, Малефисента, парящая в воздухе над башней, уже подняла руку, чтобы одним магическим ударом навсегда покончить с Ингрит, но...

... но её остановили слова королевы.

– Убить меня очень легко, – сказала Ингрит, указывая пальцем на занесённую над ней руку Малефисенты. – Один взмах руки – и твоя месть совершится. Просто и быстро. Примитивно. Нет, что ни говори, а вы, феи, гораздо более предсказуемые существа, чем люди.

В ответ Малефисента обнажила клыки и ещё выше подняла руку, но раздался новый голос:

– Нет, Малефисента! Нет!

Повернув голову, Малефисента увидела вбежавшую на вершину башни Аврору. Лицо у неё было перепачкано грязью, платье порвано, но взгляд... Взгляд Авроры оставался, как всегда, твёрдым и добрым одновременно. Посмотрев на них двоих, Ингрит злобно усмехнулась:

– Или почти такие же предсказуемые.

Не обращая внимания на королеву, Аврора метнулась вперёд и встала между Малефисентой и Ингрит.

– Я пыталась сделать тебя не той, какая ты есть, – мягко сказала она, глядя прямо в глаза тёмной фее.

Малефисента легко смогла прочитать во взгляде Авроры боль и раскаяние.

– Я буду вечно винить себя за это, – продолжила Аврора. – Но я знаю, кто ты, и знаю, что есть другой путь.

– Ты не знаешь меня, – приподняла красиво изогнутую бровь Малефисента. «Ты сомневалась во мне. И поверила ей», – едва не добавила она, но проглотила эти горькие слова, потому что у неё в голове вновь зазвучал голос Коналла, вступая в борьбу с её гневом, ослабляя его. Надежда. Коналл говорил, что Малефисента и Аврора дарят ему надежду. Он верил в силу любви Малефисенты к Авроре и в конечном итоге пожертвовал жизнью ради того, чтобы они могли воссоединиться. Может ли она допустить, чтобы его жертва была напрасной?

Заметив, что Малефисента начинает колебаться, Аврора медленно протянула ей руку и сказала:

– Нет, я знаю тебя. Ведь ты моя мать.

Малефисента резко вскинула голову, не сводя с Авроры глаз. Мать. Это слово эхом повторялось у неё в голове, а вместе с ним замелькали выхваченные из глубин памяти воспоминания. Аврора-ребёнок. Аврора-девушка. Аврора –- юная женщина. Аврора нежно обхватывает рог Малефисенты своей пухлой детской ручкой. Затем нахлынул новый поток воспоминаний, совершенно иных, но тоже рождённых всё тем же словом. Юные феи, которые учатся летать. Прикосновение крыла Коналла и его влюблённый взгляд, когда они сидели с ним у костра. Малефисента так долго считала себя монстром, что никак не могла понять, почему Коналл поверил в неё и доверился ей. А ведь она не была чудовищем, как назвала её Ингрит. Она была матерью. Другом. Товарищем.

А ещё она всегда была и всегда останется защитницей.

Почувствовав перемену в настроении Малефисенты и воспользовавшись её замешательством, Ингрит моментально схватила стоящий рядом с ней огромный арбалет, положила палец на спусковой крючок, злорадно улыбнулась – и выстрелила.

В воздухе расплылось, окружив Малефисенту, красное облако, при виде которого Аврора вскрикнула как от боли.

Спустя мгновение мир перед глазами Малефисенты исчез, и она из феи сама превратилась в облачко пыли.

Упав ничком, Аврора рыдала, не сводя глаз с того места, где только что была Малефисента. Теперь здесь ничего не осталось – только облачко тёмной пыли, которое медленно рассеивалось на ветру.

Услышав шаги, Аврора подняла голову. После всего, что только что случилось, любое, даже самое незначительное движение давалось ей с болью. Перед ней стояла Ингрит с торжествующей улыбкой на лице.

– Знаешь, что делает человека великим вождём, Аврора? – спросила Ингрит: её совершенно не трогали слёзы Авроры, капающие с её щёк на каменную поверхность башни. – Способность внушать страх в своих подданных, а потом обращать его против своих врагов. – Она помахала рукой так, словно хотела разогнать висящую в воздухе красную пыль.

Аврора молча смотрела на неё, не в силах ни говорить, ни пошевелиться.

– И я рассказала своим людям сказку о злой ведьме, которая заколдовала принцессу, и о моём сыне, который спас юную красавицу своим поцелуем истинной любви.

У Авроры округлились глаза. Эта женщина ещё безумнее, чем ей казалось. И это была не вся сказка, а только её часть. Искажённая часть истории, которая изображает Малефисенту злодейкой. Естественно, что после этого люди стали ненавидеть тёмную фею и верить своей королеве, которая открыла им правду. А она использовала доверие людей и обратила его против них самих. Ингрит была воплощением абсолютного зла. Она, а не Малефисента, была настоящей злой ведьмой.

– Ты считаешь меня чудовищем, – словно прочитав её мысли, кивнула Ингрит. – Но всё, что я сделала королю, Малефисенте, моему сыну... я делала во имя Ульстеда. – Продолжая говорить, она приблизилась к краю башни и остановилась. Теперь носки её туфель оказались рядом с пальцами Авроры. – А вот это, – закончила она, указывая на облако красной пыли, бывшее когда-то Малефисентой, а затем на разрушения, вызванные на земле войной, – всё это дело твоих рук. Ты предала свой род, и ты заплатишь за это.

Наклонившись, Ингрит схватила запястье Авроры и заставила её, преодолевая боль, подняться на ноги. Затем, не обращая внимания на сопротивление Авроры, Ингрит подтащила её к самому краю башни. Аврора буквально волочила ноги по земле, и оставалось лишь удивляться, какой сильной на самом деле оказалась хрупкая на вид королева. Впрочем, всё дело, наверное, было в ненависти, которая, как известно, туманит разум и удесятеряет силы. Становилось ясно, что Ингрит собирается сбросить Аврору вниз, где та насмерть разобьётся о камни на глазах у солдат, фей и даже Филиппа, которого Аврора успела заметить стоящим на парапете соседней башни.