Стивен Фарради думал о Розмари — с невероятным изумлением, какое всегда будил в нем ее образ. Обычно он гнал мысли о ней прочь, едва они возникали, но иногда с настойчивостью, свойственной ей при жизни, она не позволяла отделаться от себя так легко.

Его первая реакция всегда была одинаковой — вспоминая сцену в ресторане, Стивен быстро поводил плечами, словно отмахивался от назойливой мухи. Вот уж о чем вспоминать он совершенно не обязан! И тогда его мысли уплывали вглубь, во времена, когда Розмари была жива: вот она улыбается, дышит, пристально смотрит ему в глаза...

Как он мог быть таким немыслимым идиотом!

Изумление охватывало всего его целиком, переполняло до крайности. Как такое могло произойти? Это просто выше его понимания. Жизнь словно поделилась на две части: в первой царили здравый смысл, равновесие, упорядоченное движение к цели, вторая являла собой совершенно не свойственное ему, краткое помешательство. Эти две части не желали стыковаться.

При всех своих способностях, проницательности и интеллекте, Стивен был не в состоянии понять, что части эти никак друг другу не противоречили.

Иногда он оглядывал свою жизнь, пытаясь оценить ее хладнокровно, без лишних эмоций, и всякий раз был готов самовлюбленно себя поздравить.

С самого раннего возраста Стивен был полон решимости преуспеть в жизни — и это ему удалось, хотя на начальных этапах без препятствий не обошлось.

Его взгляды и убеждения всегда отличались простотой. Он верил в силу желания. Если человек чего-то пожелает, он может этого добиться!

Маленький Стивен Фарради упорно культивировал свою волю. Порой ему приходилось обращаться за поддержкой, но вообще же он добивался всего собственными силами. Бледненький семилетний паренек с открытым лбом и решительным подбородком, он намеревался взлететь высоко — очень высоко. Стивен уже знал, что родители не будут ему подспорьем. Мама вышла замуж за человека, стоявшего ниже ее на социальной лестнице, о чем не раз пожалела. Отец занимался мелким строительством, был человеком хитрым, практичным и прижимистым, жена и сын относились к нему с презрением...

Мама Стивена была существом невнятным, лишенным цели в жизни, с поразительными перепадами настроения; Стивена она озадачивала и поражала своим сумбуром. Но однажды он застал ее завалившейся на угол стола, а из руки выпала пустая бутылочка из-под одеколона. Ему и в голову не приходило, что причина ее буйства — алкоголь. Она никогда не пила вина или пива, и он не мог даже предположить, что ее страсть к одеколону объясняется отнюдь не головными болями.

В эту минуту Стивен понял, что большой любви к родителям не питает. И не без оснований заподозрил, что и они не сгорают от любви к нему. Он был невысок для своего возраста, тих, чуть заикался. Отец звал его «мальчик-девочка». Послушный ребенок, дом вверх дном не переворачивает. Отец предпочел бы ребенка более шумного, более подвижного. «Я в его годы хулиганил почем зря». Иногда отец смотрел на Стивена и с нелегким сердцем понимал, что уступает жене в статусе. Потому что Стивен пошел в ее родню.

Потихоньку, но все более решительно Стивен начал строить планы на жизнь. Он должен добиться успеха! Первый шаг — избавиться от заикания. Он заставлял себя говорить медленно, делая небольшие паузы между словами. Со временем его усилия увенчались успехом: заикание исчезло.

В школе он дал себе задание — учиться. Надо получить образование. С образованием можно чего-то в жизни добиться. Скоро на его старания обратили внимание учителя, его жажду знаний поощряли. Стивен получил стипендию. Представители местных органов образования обратились к родителям — у мальчика хорошие данные. Власти убедили господина Фарради — он неплохо зарабатывал на строительстве дешевого жилья — вложить деньги в образование сына.

В двадцать два Стивен с отличием закончил учебу в Оксфорде, приобрел репутацию яркого и остроумного оратора, научился писать статьи. Появились и полезные связи. Его увлекала политика. От своей врожденной робости он избавился, уверенно чувствовал себя в обществе — скромный, дружелюбный, наделенный особым блеском, какой заставляет людей говорить: «Этот далеко пойдет». Либерал по убеждениям, Стивен понял: у либеральной партии на ближайшее время нет никаких перспектив. И он вступил в партию лейбористов. Скоро о нем стали говорить как о молодом человеке «с будущим». Но лейбористская партия Стивена не устраивала. Новые идеи в ней не очень поощрялись; она была куда больше скована традициями, чем ее мощный конкурент. А консерваторы, со своей стороны, искали перспективную молодежь. И Стивен Фарради пришелся им ко двору — именно такого они искали. Вскоре консерваторы выдвинули Стивена в парламент от крупного избирательного округа, и он победил, хотя и с небольшим перевесом. Он торжествовал победу — и занял место в палате общин. Карьера началась, именно такая, какую он сам выбрал. Теперь надо включать на полные обороты все свои навыки, все свое честолюбие. Стивен чувствовал, что способен управлять, и управлять хорошо. Он умел общаться с людьми, знал, где польстить, а где проявить жесткость. Однажды он сказал себе: «Я должен войти в правительство».

Но едва восторг от пребывания в парламенте поутих, накатило разочарование. После трудной победы Стивен оказался в свете юпитеров, но теперь был просто в колее и ощущал себя маленьким винтиком внутри большого махового колеса, полностью подчиненным хитросплетениям партийной политики, не имеющим своего голоса. Как выбраться из этого небытия? На молодых здесь смотрели с подозрением. Одних способностей было мало. Требовалось влияние.

В его сферу попали люди с какими-то интересами. Какие-то семьи. Ему требовалась финансовая поддержка. Он стал подумывать о женитьбе. Раньше эта тема его не занимала. В голове у него жил смутный образ некоего милого создания, которое идет с ним по жизни рука об руку, помогает его карьере, рожает ему детей, выслушивает его мысли и снимает с плеч груз проблем. Эта женщина живет его интересами, жаждет его успеха не меньше, чем он сам, гордится им, когда этот успех достигнут.

Однажды он оказался на приеме в Киддерминстер-хаус. Киддерминстерские связи считались в Лондоне самыми могущественными. Эта семья всегда была в политике на первых ролях. Лорда Киддерминстера узнавали везде и всюду: высокий, статный, с остроконечной бородкой. Лошадиное лицо леди Киддерминстер можно было увидеть на всех публичных площадках Англии, она заседала во всех комитетах. У них было пять дочерей — три из них красавицы — и сын, он учился в Итоне.

Киддерминстеры поддерживали перспективную партийную молодежь. Так Фарради получил приглашение.

Он мало кого знал среди гостей и, приехав, минут двадцать простоял в одиночестве у окна. Толпа у чайного столика поредела, люди стали расходиться по комнатам, и тут Стивен заметил высокую девушку в черном — она с растерянным видом стояла у столика одна.

У Стивена Фарради была отличная память на лица. В то утро в метро он поднял с сиденья бульварную газетенку, оставленную какой-то пассажиркой, и с легкой улыбкой на лице пролистал ее. И наткнулся на немного смазанный снимок леди Александры Хейл, третьей дочери графа Киддерминстера, а чуть ниже — безобидную сплетню: «...всегда была девушкой робкой, чуралась света, очень любит животных. Леди Александра обучалась на курсах домоводства, потому что леди Киддерминстер считает: «ее дочери должны быть прекрасно подкованы во всех бытовых дисциплинах».

У стола стояла именно она, леди Александра Хейл, и безошибочная интуиция робкого человека подсказала Стивену: она тоже человек робкий. Самая неинтересная из пяти дочерей, Александра всегда страдала от комплекса неполноценности. Она получила то же образование и воспитание, что и сестры, но сильно уступала им в сметливости и сноровке, чем вызывала крайнее раздражение матери. Сандра должна постараться — как можно быть на людях такой неловкой и нескладной? Ничего этого Стивен не знал, но видел — девушка чувствует себя не в своей тарелке. Он словно получил сигнал свыше — действуй, дурень! Такая возможность выпадает раз в жизни! Сейчас или никогда!

Он пересек комнату и подошел к длинному столу. Остановился рядом с девушкой, взял сэндвич. Потом повернулся к ней и заговорил взволнованно, делая над собой усилие (тут он не играл, действительно волновался):

— Можно я с вами поговорю? Я здесь почти никого не знаю, судя по всему, вы — тоже. Не отвергайте меня. Я человек р-р-робкий (его заикание вдруг вернулось к нему в самый неподходящий момент), и мне кажется, вы тоже р-р-робкая, правда?

Девушка вспыхнула, рот ее приоткрылся. Но, как он и полагал, выдавать себя она не стала. Попробуй скажи: «Я дочь хозяина дома». Вместо этого она послушно согласилась:

— Если честно, я — человек робкий. Всегда такой была.

— Ужасное чувство, — подхватил Стивен. — Не знаю, удастся ли его когда-нибудь обуздать. Иногда язык просто прилипает к гортани.

— Со мной тоже так бывает.

Он продолжал говорить — напористо, чуть заикаясь, с юношеским задором, вызывая симпатию. Именно такую манеру вести разговор Стивен выработал несколько лет назад и с тех пор поддерживал ее и развивал. Было в ней что-то молодое, наивное, обезоруживающее.

Вскоре он, заговорив о театре, упомянул о недавней премьере, которую обсуждает весь пород. Сандра спектакль видела. Нашлась общая тема для разговора. Пьеса была посвящена государственной службе, и они с жаром принялись ее обсуждать.

Брать быка за рога Стивен не стал. Он увидел, что в комнату входит леди Киддерминстер и ищет глазами дочь. Быть представленным ей сейчас — это в его планы не входило. Он быстро попрощался.

— Очень рад, что мы с вами поговорили. Я тут совсем изнемог от этого великолепия, но меня спасли вы. Спасибо!

Стивен уехал из Киддерминстер-хаус совершенно окрыленный. Свой шанс он не упустил.

Теперь нужно было развить успех. Следующие дни он провел в окрестностях Киддерминстер-хаус. Однажды Сандра вышла из дома вместе с сестрами. В другой раз она появилась одна, но куда-то торопилась. Стивен только покачал головой — нет, не сейчас, девушка явно направляется на какую-то встречу. Но прошла неделя после приема — и его терпение было вознаграждено.

Утром Сандра появилась с маленькой черной собачкой-шотландкой и прогулочным шагом направилась к парку.

Через пять минут молодой человек, спешивший куда-то в противоположном направлении, вдруг застыл на месте прямо перед Сандрой. И жизнерадостно воскликнул:

— Вот повезло! А я уж боялся, что мы больше не увидимся!

В его голосе слышалась неподдельная радость, и девушка слегка вспыхнула.

Он наклонился к собачке:

— Какой симпатяга. Как его зовут?

— Мактавиш.

— Вполне по-шотландски.

Они немного поговорили на «собачью» тему. Потом Стивен с легким смущением проговорил:

— Я в прошлый раз даже не сказал вам, как меня зовут. Я — Фарради. Стивен Фарради. Неприметный член парламента.

Он вопросительно посмотрел на нее и увидел, что кровь снова прилила к ее щекам.

— А я — Александра Хейл, — представилась она.

Он отреагировал замечательно. Видимо, вспомнились времена Оксфордского драматического общества. Удивление, осознание, испуг, смущение!

— Так вы... вы — леди Александра Хейл? Вы... о господи! Наверное, в тот раз в ваших глазах я выглядел полным идиотом!

Что она могла ответить? Вариантов не было. Воспитание, природная доброта — конечно, его надо успокоить, подбодрить.

— Мне нужно было представиться сразу.

— Но как же я не догадался? Вы, наверное, подумали — вот олух!

— Как вы могли догадаться? Да и какая разница? Не переживайте, господин Фарради. Давайте прогуляемся до озера. Видите, Мактавишу неймется.

Потом они еще несколько раз встречались в Гайд-парке. Он рассказывал ей о планах на будущее. Они обсуждали политику. Она оказалась умной, осведомленной, умеющей слушать.

У нее были прекрасные мозги, нестандартный образ мыслей. Они подружились. Следующим этапом стало приглашение в Киддерминстер-хаус на ужин, после которого ожидались танцы. Кто-то из мужчин в последнюю минуту был вынужден отказаться. Леди Киддерминстер стала подыскивать замену, и тут Сандра спокойно предложила:

— Может быть, Стивен Фарради?

— Стивен Фарради?

— Да, он как-то был на твоей вечеринке, после этого мы пару раз с ним сталкивались.

Лорд Киддерминстер, к которому обратились за консультацией, был категоричен: разумеется, молодых и подающих надежды политиков надо всячески поддерживать!

— Блестящий молодой человек, просто блестящий. Ничего не знаю о его родителях, но он сам пробьет себе дорогу, и очень скоро.

Стивен приехал и проявил себя достойно.

— Что ж, полезное знакомство, — заметила леди Киддерминстер с присущей ей надменностью.

Два месяца спустя Стивен решил — пора попытать счастья. Они сидели на скамье в Гайд-парке у озера Серпентин, Макта-виш нежился у ног Сандры.

— Сандра, наверное, вы чувствуете, что я люблю вас. Я прошу вашей руки. Я предлагаю вам выйти за меня, потому что уверен: наступит день, когда я многого добьюсь. Я верю в это. И вам не будет стыдно за ваш выбор. Даю вам клятву.

— Мне вовсе не стыдно, — ответила она.

— Я вам не безразличен?

— Неужели это для вас новость?

— Я надеялся... но как тут скажешь наверняка? А я ведь полюбил вас в ту секунду, когда впервые увидел — вы стояли одна у стола, я собрал все свое мужество и подошел к вам. Помню, дрожал как осиновый лист...

— Наверное, и я вас полюбила с первого взгляда...

Сказать, что в паруса дул только попутный ветер, было бы неправдой. Когда Сандра спокойно объявила, что собирается выйти за Стивена Фарради, семья тут же запротестовала: «Кто он? Что вообще о нем известно?»

Стивен совершенно откровенно рассказал лорду Киддерминстеру о своей семье и происхождении. Мелькнула мысль: наверное, для его будущего к лучшему, что оба его родителя в могиле.

Жене лорд Киддерминстер сказал:

— Что ж, могло быть хуже.

Свою дочь он знал хорошо: за внешним спокойствием скрывалась несгибаемая решимость. Если она задумала стать женой этого парня, так тому и быть. От своего намерения она не откажется.

— Его ждет блестящая карьера. Если ему помочь, пойдет очень далеко. Бог свидетель, свежая кровь нам на пользу. Да и парень вроде бы порядочный.

Леди Киддерминстер согласилась — не без легкого ворчания. Нет, не такую партию она хотела для своей дочери. Но в семье Сандра была самой непокорной. Сюзер брала красотой, Эстер — мозгами. Диана, смышленая девочка, вышла замуж за молодого герцога Гарвичского, на тот момент самого выгодного жениха. У Сандры шарма поменьше, уж слишком она робкая, и если все прочат этому молодому человеку солидное положение в обществе...

В итоге она сдалась, выдавив из себя:

— Придется пустить в ход связи...

И Александра Кэтрин Хейл вышла замуж за Стивена Леонарда Фарради, чтобы быть вместе в радости и в горе. Невеста была в белом атласном платье с брюссельскими кружевами, ее окружали шесть подружек, два мальчика несли за ней шлейф — все, как положено на светской свадьбе.

Проведя медовый месяц в Италии, они вернулись в небольшой очаровательный домик в Вестминстере, а вскоре скончалась крестная Сандры и оставила ей чудесный особняк за городом, в районе Куин-Энн-Мэнор. Все у молодой пары складывалось удачно. Стивен с головой ушел в парламентскую жизнь, которая снова увлекла его, Сандра оказывала ему посильную помощь и душой и сердцем делила с ним его честолюбивые помыслы. Порой Стивен ловил себя на мысли: до чего же благосклонной оказалась к нему судьба! Его союз с могущественным кланом Киддерминстеров помогал ему делать карьеру семимильными шагами. Его способности и талант упали на благодатную почву — перед ним открывалось блестящее будущее. Стивен искренне верил в свои возможности и был готов трудиться на благо страны не покладая рук.

Частенько, глядя на сидевшую напротив жену, он преисполнялся радостью — какая замечательная у него помощница, именно о такой жене он и мечтал. Ему нравились нежные и чистые очертания ее головы и шеи, прямой взгляд карих глаз из-под ровных бровей, высокий белый лоб и слегка надменный орлиный нос. Она напоминала ему скаковую лошадь — ухоженная, породистая, горделивая. Да и спутница идеальная — в их головах стремительно рождались схожие мысли, они делали одинаковые выводы. «Что ж, Стивен Фарради, — говорил он себе, — неприкаянный мальчик сумел найти свое место в жизни». Все складывалось так, как он замышлял.

Ему было слегка за тридцать, а успех уже ломился к нему во все двери.

Именно в таком триумфальном настроении Стивен отправился с женой в Швейцарию, отдохнуть две недели в Санкт-Морице — и в вестибюле гостиницы увидел Розмари Бартон.

Что именно произошло с ним в тот момент, известно только Богу. Но поэтичные слова, которые он когда-то адресовал другой женщине, сыграли с ним злую шутку. Он увидел женщину на другом конце комнаты — и влюбился. Безоговорочно, безумно, как в омут головой. Это была какая-то безотчетная, безудержная телячья любовь, какую положено испытывать в юношеском возрасте, а потом забыть, как дурной сон.

К мужчинам, которые могут быть одержимы страстью, он себя не относил. Пара мимолетных интрижек, легкий флирт — вот и все, что он мог вложить в понятие «любовь» на основании личного опыта. Плотские утехи его не вдохновляли. Он сказал себе, что для подобных развлечений слишком привередлив.

На вопрос о том, любит ли он свою жену, Стивен ответил бы: «разумеется» — в то же время он прекрасно знал, что ему и в полову не пришло бы на ней жениться, будь она дочерью, скажем, сельского джентльмена без гроша за душой. Она ему нравилась, он ею восхищался, был к ней глубоко привязан и по-настоящему благодарен — ведь стать тем, кем он стал, ему помогло ее положение в обществе.

И вдруг... влюбиться до полного самозабвения, страдать, как неоперившийся юнец... он и представить не мог, что способен на такое.

Розмари целиком и полностью завладела его мыслями.

Очаровательная улыбка, густые каштановые волосы, шикарная фигура, покачивание бедрами. Он потерял аппетит, потерял сон. Они вместе ходили на лыжные прогулки. Он с ней танцевал. Держа руку на ее талии, он знал — он жаждет эту женщину, ничего другого на свете не хочет, как ее! Вот оно, это страдание, эта неудержимая болезненная страсть — вот что такое любовь!

При всей пылкости по отношению к предмету вожделения, Стивен не забывал поблагодарить судьбу, которая одарила его умением скрывать свои чувства. Никто не должен ни о чем догадаться, никто не должен знать о его к Розмари чувствах — кроме самой Розмари.

Бартоны уехали на неделю раньше, чем Фарради. Стивен сказал Сандре, что в Санкт-Морице скучновато. Может, есть смысл вернуться в Лондон пораньше? Сандра покорно согласилась. Они вернулись, и через две недели Стивен стал любовником Розмари.

Период невразумительного экстаза — бурный, лихорадочный. Сколько это длилось? Максимум полгода. В эти полгода Стивен вел свои дела, как обычно, навещал избирателей, задавал вопросы в парламенте, выступал на разных совещаниях, обсуждал политику с Сандрой, но думал только об одном — о Розмари.

О-о, их тайные встречи в маленькой квартирке, ее красота, пылкие ласки, какие он обрушивал на нее, их нежные объятья... Вот она — воплощенная мечта! Когда чувства превыше рассудка.

А потом — пробуждение. Внезапное. Словно выехал из тоннеля на дневной свет.

Только что — потерявший голову любовник, и вот он снова Стивен Фарради, который думает: надо бы встречаться с Розмари пореже. Черт, ведь они же страшно рискуют! Ведь если Сандра что-то заподозрит... Он украдкой поглядывал на жену за завтраком. Слава богу, она ни о чем не подозревает. Нет, конечно, ей такое и в голову не может прийти. Он как-то объясняет свои поздние приходы домой, не всегда ловко. Другая уже почуяла бы неладное. Но Сандра, слава богу, особой мнительностью не отличалась.

Стивен перевел дыхание. Нет, правда, они с Розмари ведут себя безрассудно! А ее муж — он-то как не видит, что творится у него под носом! Из тех наивных чудаков, кому подозрительность не свойственна — он ведь намного старше ее.

До чего же она очаровательна... Внезапно мысли его перенеслись на поле для игры в гольф. Песчаные дюны, свежий ветер, ходишь себе с клюшкой, потом взмах, удар с подсечкой — и мячик, что спокойно лежал на метке, взмывает в небо.

Мужское общество. Брюки, гольфы, набитые табаком трубки. И никаких женщин!

— Давай съездим в Фэйрхейвен? — внезапно предложил он Сандре.

Она с удивлением подняла голову:

— Хочешь проветриться? А вырваться сможешь?

— Пожалуй, в середине недели. Поиграл бы в гольф. Что-то я застоялся.

— Можем поехать хоть завтра. Только Эстли придется отменить, мы договорились на вторник. А с Ловатами что делать?

— Давай их тоже отменим. Придумаем, что сказать. Хочу поменять обстановку.

Фэйрхейвен — тишь да гладь, на террасе Сандра и собаки, обнесенный стеной старый сад, гольф в Сэндли-Хит, вечерами прогулка с Мактавишем на ферму.

Он напоминал себе человека, который восстанавливает силы после болезни.

Письмо от Розмари заставило его нахмуриться. Ведь он велел ей не писать. Очень опасно. Сандра не пристает к нему с расспросами по поводу его корреспонденции, но все равно — это неразумно. Доверяться слугам — лучше не надо.

Стивен ушел в кабинет и там с легким раздражением вскрыл конверт. Страницы. Страницы текста. Он читал и снова поддавался ее чарам. Она его обожает, любит, не видеть его целых пять дней — это невыносимо. А он? Он тоже по ней скучает? Леопард тоскует по своей Эфиопке?

Улыбка тронула его губы, он легонько вздохнул. Эта глупая шутка появилась на свет, когда он подарил ей мужской пятнистый халат, от которого она пришла в полный восторг. Наверное, это Леопард пытался избавиться от своих пятен. Стивен тогда сказал: «А ты, дорогая, сохрани свою кожу при себе». После этого она и прозвала его Леопардом, а он ее — Неотразимой Смуглянкой[17].

Глупость, конечно. Полнейшая глупость. Да, мило, что она написала ему длиннющее письмо, но делать этого не следовало. Черт, ну нельзя же забывать об осторожности. Сандра не из тех, кто будет с этим мириться. Если она что-то заподозрит... Короче, письма — это опасно. Ведь он так и сказал Розмари. Неужели нельзя потерпеть пять дней? Ну, увидятся они через два или три дня, в самом-то деле...

На следующее утро на столике для завтрака его ждало новое письмо. Тут Стивен просто чертыхнулся сквозь зубы. Ему показалось, что глаза Сандры на пару секунд задержались на письме. Однако она ничего не сказала. Слава богу, его жена не из тех, кому переписка мужа не дает житья.

После завтрака он сел в машину и поехал на рынок за восемь миль. Звонить из деревни не стоит. Он набрал номер Розмари.

— Алло! Это ты, Розмари? Не пиши мне больше.

— Стивен, дорогой, как я рада слышать твой голос!

— Будь осторожна, тебя никто не слышит?

— Нет, конечно. Ангел мой, как я по тебе соскучилась! Ты тоже?

— Конечно. Но больше не пиши. Зачем так рисковать?

— А мое письмо тебе понравилось? Ты почувствовал, что я рядом? Дорогой, я хочу быть рядом с тобой каждую минуту. Ты тоже, правда?

— Да... только не надо по телефону, ладно, милая?

— Ну, чего уж так бояться, даже смешно. Да какая разница?

— Я же о тебе беспокоюсь, Розмари. Даже думать не хочу, что из-за меня ты можешь пострадать.

— А мне неважно, что со мной случится. Ты же знаешь.

— Мне важно, радость моя.

— Когда возвращаешься?

— Во вторник.

— В среду встречаемся на квартире.

— Да, хм... да.

— Дорогой, жду с нетерпением. А сегодня не получится приехать? Может, что-то придумаешь? Стивен, придумай! Срочную встречу или еще какую-нибудь дурость...

— Боюсь, это исключено.

— Знаешь, мне кажется, что я по тебе скучаю гораздо больше, чем ты по мне.

— Не выдумывай, конечно, я по тебе скучаю.

Он повесил трубку и вытер со лба испарину. Ну, почему женщины такие безрассудные, лезут на рожон и получают от этого удовольствие? Им с Розмари надо впредь быть осторожнее. Придется встречаться реже.

И вот после этого все как-то осложнилось. Стивен все время был занят, очень занят. Уделять Розмари столько времени, сколько прежде, он не мог чисто физически — но хуже всего было то, что она отказывалась это понимать. Он пытался объяснить, но она и слышать ничего не желала.

— Опять твоя дурацкая политика — будто в ней есть какой-то смысл!

— Есть, как ты не...

Детали ее не интересовали. Зачем они ей? Ее не интересовала его работа, карьера, честолюбивые помыслы. Ей нужно было одно: чтобы он до бесконечности повторял, как сильно ее любит.

— Как раньше, правда? Сильно-сильно? Любишь?

Ну, сколько можно клясться в одном и том же? Да, она совершенно очаровательное существо, но с ней просто не о чем говорить!

Беда была в том, что они виделись слишком часто. Роман не может оставаться на точке кипения вечно. Значит, им надо видеться реже, слегка отпустить поводья.

В результате Розмари на него обиделась — сильно обиделась. И беспрестанно его теперь корила:

— Ты не любишь меня, как раньше.

А Стивен был вынужден ее успокаивать, клясться, что его чувства к ней не остыли. А еще она постоянно доставала из уголков памяти все, что он ей когда-то говорил.

— Помнишь, ты сказал, вот бы здорово нам умереть вместе? Заснуть навек в объятьях друг друга? А еще говорил: возьмем караван и поедем в пустыню? Вокруг только звезды и верблюды, а в целом мире только ты и я? Помнишь?

Неужели это он нес такой бред? С влюбленного что возьмешь... В свое время эти излияния казались ему вполне уместными, но сейчас, когда Стивен слышал это на трезвую голову — хоть сквозь землю проваливайся! И почему женщинам надо обязательно цепляться за какие-то детали? Мужчине неприятно, когда ему постоянно напоминают, в каком состоянии романтического идиотизма он пребывал.

Она вдруг стала выдвигать какие-то невразумительные требования. А что, если он поедет на юг Франции, а там его будет ждать она? Или на Сицилию либо Корсику — короче, туда, где наверняка не встретишь знакомое лицо? Стивен мрачно возражал: таких мест на земном шаре нет. В самом невероятном месте обязательно наткнешься на одноклассника, которого не видел бог знает сколько лет.

А потом она сказала нечто, от чего его бросило в дрожь.

— Впрочем, какая разница?

Он напрягся, насторожился, внутри у него все похолодело.

— В каком смысле?

Она смотрела на него с улыбкой — той самой очаровательной улыбкой, от которой некогда сердце его совершало кульбиты, а кости ныли от вожделения. А сейчас ничего, кроме раздражения, он не ощутил.

— Леопард, дорогой, иногда мне кажется, что глупо нам с тобой прятаться по углам. Оно того не стоит. Давай уедем отсюда. Вместе. И не будем больше притворяться. Джордж даст мне развод, твоя жена от тебя уйдет — и мы поженимся.

Как все просто! Да это же катастрофа! Полный крах! А ей хоть трава не расти!

— Нет, пойти на такое я тебе не позволю.

— Дорогой, но я совершенно этого не боюсь. Условности бытия меня не волнуют.

«А меня волнуют», — подумал про себя Стивен.

— Я считаю, что самое главное в жизни — это любовь. А что про нас скажут люди — лично мне плевать!

— А мне нет, радость моя. Если мы раскроем карты, будет скандал — и моей карьере конец.

— И что с того? Займешься чем-нибудь другим, подыщешь себе дело по душе.

— Не глупи.

— Зачем тебе вообще чем-то заниматься? Денег у меня — вагон. Подчеркиваю: у меня, а не у Джорджа. Поедем путешествовать по белу свету, посмотрим очаровательные экзотические места — такие, где вообще не ступала нога человека. Уплывем на какой-нибудь остров в Тихом океане. Только представь: палящее солнце, морская синева, коралловые рифы...

Представь, как же! Остров в Тихом океане! Как говорится, глупее не придумаешь. За кого она вообще его принимает? За пляжного плейбоя?

Стивен смотрел на нее глазами, с которых спали последние остатки пелены. Очаровашка с куриными мозгами! Он тогда начисто потерял голову, безнадежно и полностью. Но, слава богу, кажется, нашел. Вот вляпался, так вляпался! Теперь надо уносить ноги, иначе она просто сломает ему жизнь.

Он сказал ей все, о чем до него сказали сотни мужчин. Они должны расстаться — так он ей написал. Ради ее же блага. Он себе не простит, если сделает ее несчастной. Розмари отказывалась его понимать — и дальше все было как у всех.

Между ними все кончено — он должен ее в этом убедить.

Но она отказывалась принимать этот факт. Ей и в голову не приходило, что он хочет от нее избавиться.

Она его обожает, любит до безумия, она не может без него жить! Она все честно расскажет мужу, он все честно расскажет жене — вот и решение вопроса! Стивен вспомнил, как все у него похолодело внутри, когда он читал ее письмо. Идиотка! Вцепилась так, что не оторвешь! Сейчас пойдет и выболтает все Джорджу Бартону, Джордж с ней разведется и с рук на руки передаст ему!

А Сандра разведется с ним — волей-неволей. Тут сомневаться не приходится. Как-то она с легким удивлением рассказала про подругу: «Но когда она узнала, что у него роман с другой, что ей оставалось делать? Разумеется, она от него ушла». Вот отношение Сандры. Гордая, видите ли. Делить мужчину с другой — это не для нас.

А ему тогда крышка, большой привет. На влиятельного Киддерминстера можно больше не рассчитывать. Это будет скандал из тех, какие не забываются, хотя общественное мнение сейчас куда менее консервативно, чем раньше... Ах, какая возмутительная история! И всё — прощайте, мечты, прощайте, грандиозные замыслы. Крах, карьера на слом, а почему? Обезумел, видите ли, от страсти к дурочке! Телячья любовь... Вещь хорошая, только всему свое время!

Он потеряет все, что составляет смысл его жизни. Попадет в разряд неудачников. Будет обесчещен.

Потеряет Сандру...

Его словно током ударило — Стивен понял, что именно эта потеря будет самой тяжелой. Он потеряет Сандру. Сандра — широкий белый лоб, ясные карие глаза. Сандра — преданная подруга и спутница, надменная, горделивая, преданная Сандра. Нет, он не может ее лишиться. Не может потерять Сандру. Только не это...

Его бросило в пот. Надо как-то спасать положение. Надо, чтобы Розмари вняла голосу разума. Возможно ли это? Розмари и разум — вещи мало совместимые. Может, сказать ей, что он, как выяснилось, любит жену?

Нет. В это она просто не поверит. Понятно — с ее-то мозгами! Пустоголовая прилипала, да еще и собственница... Как его угораздило стать объектом ее страсти?!

Все в нем кипело и клокотало. «Как заставить ее замолчать? Закрыть ее хорошенький ротик? Налить туда яда?» — с горечью подумал он.

Где-то рядом зажужжала оса. Стивен рассеянно повернулся на звук. Оса залетела в хрустальный кувшин с узким горлышком и не могла оттуда выбраться.

«Мой случай, — подумал он. — Оса позарилась на сладкое, а теперь, бедолага, не знает, как выбраться наружу».

Но он, Стивен Фарради, выход найдет. Сейчас время работает на него — Розмари лежит с гриппом. Он только что послал ей знак внимания — букет цветов. И заработал передышку.

Неделю спустя он и Сандра обедали у Бартонов — прием по поводу дня рождения Розмари.

— До дня рождения ничего говорить Джорджу не буду, — поделилась с ним Розмари, — это будет жестоко. Он, бедняга, так для меня старается. Такой лапочка. Когда все кончится, надеюсь, мы с ним останемся друзьями.

Может быть, рубануть напрямик: между ними все кончено, ему больше до нее нет дела? Стивен поежился. Нет, сказать такое у него не хватит сил. Она может закатить истерику, кинуться к Джорджу. Даже к Сандре. Он так и слышал ее голос, полный слез, с нотками потрясения:

«Он сказал, что ему больше нет до меня дела, но я знаю, что это неправда. Он пытается сохранить вам верность, усыпить вашу бдительность, но когда люди любят друг друга, единственный путь — быть честным, вы же со мной согласны? Поэтому я прошу вас — освободите его».

Или вывалит на Сандру что-то еще более тошнотворное. А та — сама гордыня и презрение — только процедит:

«Пусть забирает свою свободу!»

Конечно, Сандра ей не поверит. Или поверит? Розмари возьмет и предъявит его письма — да, он писал их в приступе ослиной влюбленности! Уже и не вспомнить, какую чушь он там насочинял. Во всяком случае, этого будет вполне достаточно, чтобы убедить Сандру — ведь ей он никогда не писал ничего подобного...

«Надо что-то придумать, иначе Розмари начнет болтать. Жаль, — подумал он, — что мы не живем во времена Борджиа. Яд в бокале шампанского — чуть ли не единственный способ заставить Розмари молчать».

Да, эти мысли бродили в его голове.

Цианистый калий в ее бокале с шампанским, цианистый калий в ее вечерней сумочке.

Депрессия после гриппа.

За столом Сандра сидела напротив, вот их глаза встретились...

Прошел почти год, но разве такое забудешь?