Мистер Пеннингтон был потрясен. Мистер Пеннингтон был не в силах этому поверить.

— Позвольте, джентльмены, — сказал он, — это очень серьезное дело. Очень серьезное.

— Чрезвычайно серьезное для вас, мистер Пеннингтон.

— Для меня? — У него встревоженно полезли вверх брови. — Но, уважаемый сэр, когда там стреляли, я тут спокойно писал свои письма.

— У вас и свидетель есть?

Пеннингтон помотал головой:

— Откуда? Наверное, нет. Но ведь это невозможная вещь, чтобы я поднялся на палубу, застрелил эту бедную женщину (непонятно зачем) и спустился вниз, никем не замеченный. В это время множество людей отдыхают в шезлонгах.

— А как вы объясните, что стреляли из вашего пистолета?

— Вот тут, боюсь, я заслуживаю порицания. Как-то в первые дни, в салоне, помнится, зашел разговор об оружии, и я ляпнул, что всегда путешествую с пистолетом.

— Кто был тогда в салоне?

— Сейчас точно не вспомню. Много народу было. Чуть ли не все. — Он грустно покачал головой. — Да, — сказал он, — тут я определенно дал маху. — Он продолжал: — Сначала Линит, потом горничная Линит, теперь миссис Оттерборн — и без всякой причины.

— Причина была, — сказал Рейс.

— Правда?

— Конечно. Миссис Оттерборн собиралась рассказать, как видела кого-то входящим в каюту Луизы. Ей оставалось назвать только имя, и тут ее пристрелили.

Эндрю Пеннингтон промокнул шелковым платком лоб.

— Какой ужас, — обронил он.

— Месье Пеннингтон, — сказал Пуаро, — в связи с этим делом я хотел бы кое-что обсудить с вами. Вас не затруднит подойти ко мне через полчаса?

— С большим удовольствием.

Ни голосом, ни видом он, впрочем, не выразил никакого удовольствия. Рейс и Пуаро переглянулись и быстро вышли.

— Хитрый черт, — сказал Рейс. — А ведь испугался!

Пуаро кивнул:

— Да, у него нерадостно на душе, у нашего месье Пеннингтона.

Когда они поднялись на верхнюю палубу, из своей каюты вышла миссис Аллертон и кивком головы позвала Пуаро.

— Мадам?

— Бедное дитя! Скажите, месье Пуаро, здесь нет двойной каюты, чтобы я была при ней? Ей не надо возвращаться к себе, где она была с матерью, а у меня только одна койка.

— Это можно устроить, мадам. Вы очень добры.

— Да ничего особенного, тем более я к ней так привязалась. Она мне всегда нравилась.

— Она очень расстроена?

— Ужасно. Похоже, она всей душой была предана этой малоприятной женщине. Об этом нельзя думать без слез. Тим считает, что она пила. Это правда?

Пуаро кивнул.

— Бедняга. Не нам ее судить, но жизнь у девочки, наверное, была несладкая.

— Несладкая, мадам. Она — гордый и очень верный человек.

— Вот это я ценю — верность. Сегодня она не в чести. Трудный характер у девочки. Гордая, замкнутая, упрямая — и вместе с тем такая отзывчивая, по-моему.

— Я вижу, что передал ее в хорошие руки, мадам.

— Да, не тревожьтесь. Я за ней пригляжу. Она так трогательно тянется ко мне.

Миссис Аллертон вернулась к себе в каюту.

Пуаро отправился на место трагедии.

Таращившая глаза Корнелия еще была там. Она сказала:

— Месье Пуаро, каким образом никто из нас не видел сбегавшего убийцу?

— В самом деле, — подхватила Жаклин.

— Ах, — сказал Пуаро, — это совсем не фокус с исчезновением, как вам представляется, мадемуазель. Убийца имел три возможности уйти.

— Три? — удивилась Жаклин.

— Он мог уйти либо в правую сторону, либо в левую, а третьего пути я не вижу, — терялась Корнелия.

И Жаклин нахмурила брови. Потом ее лицо прояснилось.

— Ну конечно, — сказала она, — он мог уйти в обе стороны по горизонтали, но ведь есть еще вертикаль. Если вверх уйти трудно, то вниз — пожалуйста.

Пуаро улыбнулся:

— Вы умница, мадемуазель.

— Я, конечно, полная тупица и ничего не понимаю, — сказала Корнелия.

Жаклин пояснила:

— Дорогая, месье Пуаро считает, что он мог перемахнуть через поручень и спрыгнуть на среднюю палубу.

— Господи! — задохнулась Корнелия. — Мне это в голову не пришло. Но какое же нужно проворство для этого! Видимо, он так и сделал?

— Вполне мог, — сказал Тим Аллертон. — В такие минуты, не забывайте, люди переживают потрясение, стресс. После выстрела на них находит столбняк.

— С вами именно так и было, месье Аллертон?

— Именно так. Я встал как вкопанный, потом уже побежал к корме.

Из каюты Бесснера вышел Рейс и начальственным голосом сказал:

— Соблаговолите разойтись, нам надо вынести тело.

Все тут же разошлись. Пуаро тоже отошел в сторону. Корнелия с грустной убежденностью сказала ему:

— Я до конца дней буду помнить это путешествие. Три смерти!.. Как в кошмарном сне.

Ее услышал Фергюсон.

— Это вас культура заела, — резко бросил он. — Учитесь у Востока принимать смерть: эпизод, не заслуживающий внимания.

— Пусть себе, — сказала Корнелия. — Они непросвещенные. Их жаль.

— И хорошо, что непросвещенные. Просвещение обескровило белую расу. Посмотрите на Америку — они же свихнулись на культуре. Гадость какая.

— По-моему, вы говорите чушь, — залилась краской Корнелия. — Я каждую зиму хожу на лекции по греческому искусству, Ренессансу[109] и про знаменитых исторических деятельниц слушала цикл.

 Мистер Фергюсон яростно застонал:

 — Греческое искусство! Ренессанс! Исторические деятельницы! Тошно слушать! Только будущее, девушка, имеет значение, не прошлое. Три покойницы на борту — ну и что? Велика потеря! Линит Дойл с ее деньгами, тунеядка горничная, бессмысленная дурища миссис Оттерборн. Неужели вы думаете, что кому-то интересно, живы они или нет? Мне — неинтересно. Я считаю: и слава богу!

 — И неправильно считаете, — вскипела Корнелия. — Противно слушать, как вы говорите, говорите — и все о себе, о себе. Я недолюбливала миссис Оттерборн, но ее дочь обожала ее, смерть матери сломила несчастную. Я ничего не знаю про горничную-француженку, но кто-то ее, наверное, тоже любил. А что касается Линит Дойл, то, не говоря о всем прочем, она была прекрасна. Она была такая красивая, что, когда входила в комнату, дыхание перехватывало. Я дурнушка и тем более ценю красоту. Она была такая красивая — чисто по-женски, — что только в греческом искусстве найдется с чем ее сравнить. Когда погибает красота, это потеря для всех. Вот так.

 Мистер Фергюсон отпрянул назад. Он вцепился себе в волосы и яростно рванул их.

 — Все, сдаюсь, — сказал он. — Вы невозможны. Вы даже не можете по-женски затаить обиду. — Он повернулся к Пуаро: — Известно ли вам, сэр, что родитель Линит Риджуэй фактически погубил отца Корнелии? И что же, она скрипит зубами, видя, как наследница в жемчугах и парижских туалетах плывет по Нилу? Как бы не так! Подобно сказочной овечке, она блаженно блеет:

«Какая красивая!» Не думаю, чтобы она хоть чуть сердилась на нее.

Корнелия покраснела.

— Да нет, сердилась немного. Папа умер, потому что разуверился во всем — у него ничего не получалось.

— Изволите видеть: немного сердилась.

— А не вы ли сейчас твердили, что будущее важнее прошлого? — вскипела Корнелия. — То было в прошлом, с ним покончено.

— Опять сдаюсь, — сказал Фергюсон. — Корнелия Робсон, я впервые встречаю такую замечательную женщину. Вы не пойдете за меня замуж?

— Не говорите чушь.

— Хотя при сем присутствует почтенный сыщик, предложение мое — искреннее. Кстати, будьте свидетелем, месье Пуаро. Я ответственно предлагаю этой женщине замужество, поступаясь, прошу заметить, своими принципами, поскольку ни во что не ставлю брачные узы; другого рода договоренностей она не примет, поэтому пусть будет замужество. Прошу вас, Корнелия, скажите «да».

— Не выставляйте себя на посмешище, — краснея, сказала Корнелия.

— Да почему же вы не хотите за меня замуж?

— Потому что несерьезно.

— Что несерьезно? Мое предложение или я сам?

— И то и другое, хотя больше вы сами. Для вас нет ничего святого. Вы смеетесь над просвещением, над культурой — даже над смертью. На вас нельзя будет положиться.

Она оборвала себя, снова покраснела и убежала к себе в каюту.

Фергюсон проводил ее взглядом.

— Ну и девица! Главное, она говорит правду. Ей нужен положительный человек. На которого можно положиться — мой бог! —

Помолчав, он заинтересованно спросил: — Что с вами, месье Пуаро? Вы о чем-то глубоко задумались.

Пуаро тряхнул головой:

— Я думаю — только и всего.

— «Мысли о Смерти». «Смерть, или Дурная бесконечность». Сочинение Эркюля Пуаро. Нашумевшая монография.

— Месье Фергюсон, — продолжал Пуаро, — вы очень нахальный юноша.

— Будьте снисходительны. Я люблю нападать на признанные институты.

— А я, по-вашему, признанный институт?

— Безусловно. Как вы находите эту девушку?

— Мисс Робсон?

— Да.

— Я думаю, она девушка с характером.

— Совершенно верно. Решительная девушка. На вид кроткая овечка, а на поверку — кремень. Она... Черт! Я хочу эту девушку. Нелишне, по-моему, подразнить старуху. Если по-серьезному настроить ее против себя, Корнелии это может понравиться.

Он развернулся и пошел в салон. В углу, на своем обычном месте, сидела мисс Ван Шуйлер. Высокомерия в ней сегодня было больше обычного. Она вязала. Фергюсон решительным шагом направился в ее угол. За ним, не привлекая внимания, вошел Эркюль Пуаро и сел в благоразумной отдаленности, уткнувшись в журнал.

— Добрый день, мисс Ван Шуйлер.

Мисс Ван Шуйлер подняла глаза, немедленно их опустила и холодно обронила:

— М-м-м... Добрый день.

— Послушайте, мисс Ван Шуйлер, мне надо переговорить с вами на крайне важную тему. Дело, собственно, вот в чем. Я хочу жениться на вашей кузине.

Мисс Ван Шуйлер уронила моток, и тот укатился к стене.

Она язвительно процедила:

— Вы не в своем уме, молодой человек.

— Отнюдь нет. Я решительно настроен жениться на ней. Я сделал ей предложение.

Мисс Ван Шуйлер оглядела его с холодным интересом, какого заслуживает диковинный жук.

— В самом деле? Я полагаю, она дала вам от ворот поворот.

— Она отказала мне.

— Естественно.

— Ничуть не «естественно». Я буду просить ее руки до тех пор, пока она не согласится.

— Уверяю вас, сэр, что смогу оградить мою юную кузину от приставаний этого рода, — отрезала мисс Ван Шуйлер.

— А что вы имеете против меня? — наседал мистер Фергюсон.

В ответ мисс Ван Шуйлер чуть подняла брови и затеребила нитку, намереваясь подтянуть к себе клубок и прекратить разговор.

— Нет, правда, — настаивал Фергюсон, — что вы имеете против меня?

— Я полагаю, ответ ясен, мистер... извините...

— Фергюсон.

— ...мистер Фергюсон. — Мисс Ван Шуйлер с отчетливым неудовольствием произнесла его имя. — Выбросьте эти мысли из головы.

— Иначе говоря, я ей не подхожу?

— Вы сами должны это понимать.

— А в каком смысле я ей не подхожу?

Снова мисс Ван Шуйлер не удостоила его ответом.

— У меня две руки, две ноги, хорошее здоровье и вполне нормальные мозги. В чем, собственно, дело?

— Есть еще такая вещь, как положение в обществе, мистер Фергюсон.

— Чихать на положение в обществе.

Распахнулась дверь, и вошла Корнелия. При виде грозной кузины Мари, беседующей с ее нежданным поклонником, она застыла на пороге.

Разошедшийся Фергюсон обернулся и с широкой улыбкой позвал ее:

— Подходите, Корнелия. Я тут самым светским образом прошу вашей руки.

— Корнелия, — страшным голосом проскрежетала мисс Ван Шуйлер, — ты поощряла этого молодого человека?

— Нет, конечно... во всяком случае... не то чтобы... то есть...

— Что «то есть»?

— Она меня не поощряла, — пришел на помощь Фергюсон. — Я сам решился. Только по доброте сердечной она не съездила мне по физиономии... Корнелия, ваша кузина говорит, что я вам не подхожу. Это, разумеется, так, но не в том смысле, какой она вкладывает в это. В нравственном отношении мне далеко до вас, но она-то считает, что и в социальном плане я вам не пара.

— Точно так же думает и Корнелия, я полагаю, — сказала мисс Ван Шуйлер.

— Это правда? — Мистер Фергюсон испытующе посмотрел на Корнелию. — Вы из-за этого не хотите выходить за меня?

— Нет, не из-за этого. — Корнелия покраснела. — Если бы вы мне нравились, я бы пошла за вас.

— Я вам не нравлюсь?

— Вы... жестокий. Вы такое говорите... и так беспардонно... Я впервые встречаю такого человека.

На глазах у нее вскипели слезы. Она выбежала на палубу.

— Вообще говоря, — заключил мистер Фергюсон, — для начала неплохо. — Он откинулся на спинку стула, оглядел потолок, посвистел, скрестил ноги в немыслимых брюках и сообщил: — Теперь я буду звать вас кузиной.

Мисс Ван Шуйлер трясло от ярости.

— Извольте выйти отсюда, сэр, иначе я позвоню стюарду.

— Я оплатил свой проезд. Не представляю, как меня можно выставить из места общего пользования. Но я уступаю вам. — Напевая под нос «Йо-хо-хо и бутылка рому»[110], он встал, развинченной походкой прошел к двери и вышел.

Задыхаясь от гнева, мисс Ван Шуйлер выбиралась из кресла. Осторожно отложив ненужный больше журнал, Пуаро вскочил и принес ей клубок шерсти.

— Благодарю вас, месье Пуаро. Не откажите в любезности послать ко мне мисс Бауэрз — я в совершенном расстройстве. Этот наглый молодой человек...

— Да, весьма эксцентричен, — согласился Пуаро. — У них вся семья такая. Избалован, конечно, любит помахать кулаками. — И как бы между прочим добавил: — Вы, конечно, его узнали?

— Кого узнала?

— Из-за своих прогрессивных взглядов он пренебрегает титулом и называет себя Фергюсоном.

— Титулом? — пронзительно вскрикнула мисс Ван Шуйлер.

— Да, это же молодой лорд Долиш. Денежный мешок, но в Оксфорде успел заделаться коммунистом.

Выражая лицом полную сумятицу чувств, мисс Ван Шуйлер спросила:

— Вы давно это знаете, месье Пуаро?

Пуаро пожал плечами:

— Видел на днях фотографию в газете, очень похож на себя. Во время обыска обнаружил печатку с гербом. Нет, тут нет сомнений, уверяю вас.

Ему доставило большое удовольствие наблюдать смену выражений на лице мисс Ван Шуйлер. Наконец она милостиво кивнула ему и произнесла:

— Весьма признательна вам, месье Пуаро.

Пуаро, улыбаясь, проводил ее взглядом. Когда она вышла из салона, он опустился в кресло и лицо его снова омрачилось. Он сидел, перебирая мысли, и время от времени кивал.

— Mais oui, — сказал он наконец. — Все сходится.