Тело женщины, при жизни звавшейся Луизой Бурже, лежало на полу каюты. Мужчины склонились над ним. Рейс выпрямился первым.

— Думаю, она час как мертва. Надо звать Бесснера. Ударили ножом прямо в сердце. Смерть, скорее всего, наступила мгновенно. Скверно она выглядит, правда?

— Скверно.

Передернувшись, Пуаро покачал головой. На смуглой, по-кошачьи ощерившейся физиономии застыли изумление и ярость. Склонившись над телом, Пуаро поднял ее правую руку: что-то было зажато в пальцах. Он высвободил и передал Рейсу крошечный клочок радужной бумаги.

— Догадываетесь, что это такое?

— Банкнота, — сказал Рейс.

— Уголок тысячефранковой ассигнации, я полагаю.

— Теперь все ясно. Она что-то знала и стала шантажировать убийцу. То-то нам показалось утром, что она виляет.

— Полные идиоты, круглые дураки! — взорвался Пуаро. — Уже тогда надо было все понять. Как она сказала? «Что я могла увидеть или услышать? Я была внизу. Конечно, если бы мне не спалось и если бы я поднялась наверх, тогда, может быть, я бы увидела, как убийца, это чудовище, входит или выходит из каюты мадам, а так...» Да ясно же, что именно так все и произошло. Она таки поднялась наверх, она таки видела, как кто-то скользнул в каюту Линит Дойл — или выскользнул из нее. И вот она лежит тут из-за своей ненасытной алчности...

— И кто убил Линит Дойл, мы так и не знаем, — недовольно кончил Рейс.

Пуаро замотал головой:

— Ну нет, теперь мы знаем гораздо больше. Мы знаем... мы почти все знаем. Хотя то, что мы знаем, не умещается в сознании. Однако это так. Только я не могу понять — тьфу! — как же я утром мог быть таким дураком?! Мы же оба чувствовали: она что-то утаивает, и ответ напрашивался: она будет шантажировать.

— Видимо, она потребовала денег за свое молчание, — сказал Рейс, — стала угрожать. Убийца был вынужден принять ее условия и расплатился французскими банкнотами. Как вам такой вариант?

Пуаро задумчиво покачал головой:

— Вряд ли это так. Многие путешествуют, имея при себе деньги — пятифунтовыми бумажками, долларами, и частенько прихватывают еще французские банкноты. Возможно, убийца отдал ей все, что у него было, всю валюту сразу. Но продолжим восстанавливать картину.

— Убийца заходит к ней в каюту, отдает деньги и...

— И она начинает их считать, — подхватил Пуаро. — О, я знаю эту категорию людей. Она непременно пересчитает их, и пока она считала, она не береглась. Убийца ударил ножом. Сделав свое дело, он подобрал деньги и убежал, не заметив, что у одной банкноты оторвался уголок.

— Может, мы его найдем по этой улике... — неуверенно предположил Рейс.

— Сомневаюсь, — сказал Пуаро. — Он проверит банкноты и найдет изъян. Конечно, будь он скуповат, ему не достанет духа уничтожить тысячефранковую банкноту. Боюсь, однако, и серьезно боюсь, что он человек противоположного склада.

— Из чего вы это заключаете?

— Убийство мадам Дойл, а теперь и это, требовали определенных качеств — смелости, больше того — дерзости, молниеносной реакции, и эти качества не вяжутся с натурой алчной, скаредной.

Рейс грустно покачал головой.

— Пойду за Бесснером, — сказал он.

Ахая и охая, тучный доктор не затянул с осмотром.

— Она мертва не более часа, — объявил он. — Смерть очень быстро наступила — мгновенно.

— Как вы думаете, какое оружие использовалось?

— Ach, вот это интересно, да. Это было что-то острое и миниатюрное. Я покажу, на что это похоже.

Вернувшись с ними к себе в каюту, он открыл саквояж и извлек длинный тонкий скальпель.

— Что-то в этом роде, мой друг, там не был обычный столовый нож.

— Надеюсь, — ровным голосом предположил Рейс, — что ваши скальпели, доктор, все на месте?

Багровея от негодования, Бесснер выкатил на него глаза:

— Что такое вы говорите? Вы смеете думать, что я... известный всей Австрии Карл Бесснер... моими клиниками и знатными пациентами... что я убил ничтожную femme de chambre?[102] Это смешно, абсурдно — то, что вы говорите. Все мои скальпели целы — все до одного. Вот они, все на своих местах. Можете сами убедиться. Вы оскорбили мое звание врача, и я не забуду этого.

Доктор Бесснер, щелкнув, закрыл саквояж, брякнул его на стул и топоча вышел на палубу.

— Ого! — сказал Саймон. — Рассердили вы старика.

Пуаро пожал плечами:

— Сожалею.

— Вы не там копаете. Старик Бесснер — классный парень, хотя и немчура.

Тут в каюту воротился Бесснер.

— Будьте любезны, освободите мою каюту. Я должен перебинтовать ногу моему пациенту.

Явившаяся с ним расторопная и ответственная мисс Бауэрз ждала, когда они выйдут.

Рейс и Пуаро стушевались и выскользнули из каюты. Что-то буркнув, Рейс ушел. Пуаро свернул налево. Он услышал девичий щебет, смех. В каюте Розали были она сама и Жаклин.

Девушки стояли близко к открытой двери. Тень Пуаро упала на них, и они подняли глаза. Он впервые увидел улыбку Розали Оттерборн, застенчивую и приветливую, неуверенно, как все новое и непривычное, блуждавшую на лице.

— Сплетничаете, барышни? — укорил он их.

— Отнюдь нет, — сказала Розали. — Мы сравниваем нашу губную помаду.

Пуаро улыбнулся.

— ...les chiffons d’aujourdhui[103], — промолвил он.

Не очень естественно он улыбнулся, и быстрее соображавшая, наблюдательная Жаклин де Бельфор сразу это отметила. Она бросила на стол губную помаду и вышла на палубу.

— Что... что-нибудь случилось?

— Вы правильно догадываетесь, мадемуазель, — случилось.

— Что случилось? — подошла к ним Розали.

— Случилась еще одна смерть, — сказал Пуаро.

Розали коротко вздохнула. Пуаро глянул на нее. В ее глазах мелькнула тревога — и страх как будто?

— Убита горничная мадам Дойл, — объявил он им.

— Убита? — вскричала Жаклин. — Вы говорите — убита?

— Да, я именно это говорю. — Отвечая ей, он продолжал смотреть на Розали, и дальнейшие слова были обращены к ней: — Эта горничная, изволите знать, видела что-то такое, чего ей не полагалось видеть. И тогда, боясь, что она проболтается, ей навеки заткнули рот.

— Что же такое она видела?

Спросила опять Жаклин, и опять Пуаро ответил не ей, а Розали. Странная у них складывалась партия из трех участников.

— Я полагаю, не приходится гадать о том, что она видела, — сказал Пуаро. — В ту роковую ночь она видела, как кто-то вошел в каюту Линит Дойл — и потом вышел.

Он был начеку — и не упустил ни краткого вздоха, ни дрогнувших ресниц. Розали Оттерборн реагировала именно так, как, по его расчетам, ей и полагалось реагировать.

— Она сказала, кого она видела? — спросила Розали.

Пуаро скорбно покачал головой.

Рядом застучали каблучки. К ним шла, испуганно тараща глаза, Корнелия Робсон.

— Жаклин, — позвала она, — случилось нечто ужасное! Еще один кошмар!

Жаклин повернулась к ней, и они отошли. Пуаро и Розали Оттерборн, не сговариваясь, направили шаги в другую сторону.

— Почему вы все время смотрите на меня? — резко заговорила Розали. — Что вы надумали?

— Вы задали мне два вопроса. В ответ я спрошу у вас только одну вещь: почему вы не сказали мне всю правду, мадемуазель?

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Я вам все рассказала еще утром.

— Нет, кое-чего вы мне не сказали. Вы не сказали, что носите с собой в сумочке мелкокалиберный револьвер с перламутровой рукояткой. И вы не рассказали всего, что видели прошлой ночью.

Она залилась краской.

— Это ложь, — отрезала она. — Никакого пистолета у меня нет.

— Я не сказал: пистолет. Я сказал, что в сумке вы носите маленький револьвер.

Развернувшись, она забежала к себе в каюту и тут же, выскочив, ткнула ему в руки серую кожаную сумочку.

— Вы несете околесицу. Смотрите, если вам хочется.

Пуаро открыл сумочку. Револьвера там не было.

Выдерживая ее неприязненный, торжествующий взгляд, он вернул ей сумочку.

— Да, — сказал он любезным тоном, — тут его нет.

— Вот именно. Вы не всегда правы, месье Пуаро. И другое ваше смехотворное утверждение — оно тоже несправедливо.

— Нет, не думаю.

— С вами можно сойти с ума! — Она гневно топнула ногой. — Вы что-то вбили себе в голову и носитесь с этим!

— Потому что я хочу, чтобы вы сказали мне правду.

— Какую правду?! Такое впечатление, что вы знаете ее лучше меня самой.

— Хотите, я скажу, что вы видели? — сказал Пуаро. — Если я прав, вы подтвердите мою правду? Я думаю, что, огибая корму, вы придержали шаг, поскольку из каюты ближе к центру — наутро вы узнали, что это была каюта Линит Дойл, — вышел мужчина. Вы видели, как он вышел, закрыл за собой дверь и пошел дальше — может, вошел в какую-нибудь каюту на другом конце. Что скажете, мадемуазель, я прав?

Она молчала.

— Вы, наверное, думаете, что разумнее промолчать, — сказал Пуаро. — Вы, наверное, боитесь, что, если вы скажете, вас тоже убьют.

Ему показалось, что она клюнула на приманку, что обвинение в трусости проймет ее сильнее увещеваний.

Разомкнув задрожавшие губы, Розали Оттерборн сказала:

— Я никого не видела.