— Так когда же вы обнаружили, — спросил профессор Уэнстед, — что эти две женщины являются агентами, приставленными к вам в качестве охраны?

Подавшись вперед в своем кресле, он внимательно посмотрел на седовласую старую леди, с прямой спиной занимавшую находившееся напротив него кресло. Оба они находились в Лондоне, в одном из официальных правительственных зданий, и при разговоре присутствовали еще четверо персон: представитель государственного обвинителя; заместитель комиссара Скотленд-Ярда сэр Джеймс Ллойд; начальник тюрьмы Манстоун сэр Эндрю Макнил. Четвертым был сам министр внутренних дел.

— Только в самый последний вечер, — призналась мисс Марпл. — До этого дня у меня не было твердой уверенности. Мисс Кук была у меня в Сент-Мэри-Мид, и я достаточно быстро поняла, что она — не та, за кого себя выдает, то есть за опытную садовницу, поселившуюся у подруги, чтобы помочь ей с садом. Посему мне пришлось подумать над тем, какую на самом деле цель она преследует и зачем ей нужно знакомиться с моей внешностью, ради чего она, очевидно, и приезжала. И обнаружив ее в автобусе, я должна была понять, кого мне надлежит видеть в ней: союзницу, сопровождающую меня в качестве охраны, или же обе эти женщины представляют собой врагов, нанятых, скажем так, противоположной стороной. Я окончательно убедилась в первом только после того, как мисс Кук открытым текстом предостерегла меня, посоветовав не пить чашку кофе, поставленную передо мной Клотильдой Брэдбери-Скотт. Она очень тонко высказала свое предупреждение, однако, тем не менее, оно было произнесено вслух. Потом, когда я прощалась с ними обеими, одна из них взяла меня за руку, долго и дружелюбно трясла ее, при этом незаметно вложив в мои пальцы нечто, при дальнейшем обследовании оказавшееся весьма громким свистком. Я взяла его с собой в постель, приняла стакан молока, навязанный мне хозяйкой, и пожелала ей доброй ночи, постаравшись сохранить доброе и доверительное отношение.

— Значит, вы не стали пить молоко?

— Естественно, нет, — проговорила мисс Марпл. — За кого вы меня принимаете?

— Прошу прощения, — извинился профессор Уэнстед. — Меня удивило то, что вы не заперли дверь в свою комнату.

— Это было бы ошибкой, — ответила мисс Марпл. — Я хотела, чтобы Клотильда Брэдбери-Скотт вошла в комнату. Мне нужно было видеть, что она скажет или сделает. Я была практически уверена в том, что она войдет ко мне по прошествии достаточного времени, чтобы удостовериться в том, что я действительно выпила молоко и впала в забвение, из которого выходить мне, по ее замыслу, не полагалось.

— Вы сами помогли мисс Кук спрятаться в гардеробе?

— Нет. И ее внезапное появление стало для меня полной неожиданностью. Должно быть, — задумчиво проговорила мисс Марпл, заново продумывая недавнее событие, — должно

быть, она проскользнула внутрь, когда я выходила в коридор, направляясь... э... в ванную.

— Вам было известно, что обе эти женщины находятся в доме?

— Получив от них свисток, я сразу подумала, что они окажутся где-то рядом. Не думаю, чтобы в этот дом было сложно проникнуть. Поскольку ни ставен на окнах, ни сигнализации здесь не предусмотрено. Одна из них вернулась, якобы позабыв сумочку и шарф. Должно быть, они уже успели отпереть одно из окон и, скорее всего, пробрались в дом сразу же после того, как оставили его, пока обитательницы особняка отходили ко сну.

— Вы очень рисковали, мисс Марпл.

— Я надеялась на лучшее, — ответила та. — Едва ли можно прожить жизнь, избегая всякого риска даже там, где он кажется неизбежным.

— Кстати говоря, ваша мысль относительно посылки, направленной этой благотворительной организации, полностью оправдалась. В ней оказался новый, с иголочки, яркий свитер с высоким горлом в черную и красную клетку. Крайне заметное одеяние. Что навело вас на эту мысль?

— Ну, — проговорила мисс Марпл, — на самом деле это было довольно просто. Из описания, которое Эмлин и Джоанна дали замеченной им фигуре, с очевидностью следовало, что это яркое и заметное одеяние как раз и предназначалось для того, чтобы быть замеченным, а потому было очень важно, чтобы оно не осталось здесь спрятанным где-нибудь или просто заложенным среди вещей. Его следовало убрать по возможности быстро. И на самом деле существует всего лишь один способ надежно избавиться от вещи: отослать ее по почте. Всякую одежду самым удобным образом можно оправить любой благотворительной организации. Только подумайте, как обрадуются люди, собирающие верхнюю одежду для «Безработных матерей» или любой другой благотворительной организации, почти новому шерстяному свитеру. Словом, мне нужно было только узнать, куда был отправлен свитер.

— И вы выяснили это в почтовом отделении? — Министр внутренних дел был несколько шокирован.

— Конечно, не прямым образом. Мне пришлось изобразить рассеянность и пояснить, что я написала неправильный адрес на посылке с одеждой, которую отправляла в благотворительную организацию, и попросить сообщить мне, отослана ли посылка, которую одна из моих любезных хозяек отнесла на почту. И милая женщина с почты постаралась и вспомнила, что она была отправлена не по тому адресу, который мне был нужен, и она дала мне тот, по которому ушла посылка. Как мне кажется, ей даже в голову не пришло, что мне, пустоголовой старушонке, озабоченной тем, куда ушла ее посылка с поношенной одеждой, нужна именно информация.

— Ах так, — проговорил профессор Уэнстед. — Вижу, мисс Марпл, вы не только мстительница, но еще и актриса. Кстати, а когда вы начали раскрывать обстоятельства этой давней трагедии?

— Начнем с того, — ответила мисс Марпл, — что я оказалась в очень трудной, почти невозможной ситуации. Я уже корила про себя мистера Рэфьела за то, что он не оставил мне никаких пояснений. Однако теперь вижу, что он поступил очень мудро, не сделав этого. Человек этот, как вам известно, был чрезвычайно умен. Я понимаю, почему он был таким большим финансистом и так легко делал деньги. Он умел четко спланировать свои действия. И выдавал мне информацию всякий раз небольшими дозами. По сути дела, он руководил мною. Сперва дал понять моим ангелам-хранителям, какова я из себя. А затем отправил в эту туристическую поездку — присматриваться к окружающим меня людям.

— А не возникали ли у вас поначалу, если можно так выразиться, подозрения в отношении кого-то из ваших попутчиков?

— Только в качестве возможностей.

— И вы не ощущали зла?

— Ах, вы вспомнили про это... Нет, ощутимой атмосферы зла я не наблюдала. Меня еще не известили о том, с кем мне нужно связаться, однако эта женщина сама вышла на меня.

— Элизабет Темпл?

— Да. Она стала для меня лучом света, пронзившим темную ночь, — продолжила мисс Марпл. — До разговора с ней я пребывала во мраке. Существовали такие предметы, которые должны были существовать, то есть их бытия требовала логика, требовало задание мистера Рэфьела: где-то должна была обнаружиться жертва, а где-то — убийца. Да, убийца непременно должен был существовать, поскольку в нем заключалась единственная связь, существовавшая между мною и мистером Рэфьелом. Там, в Вест-Индии, произошло убийство. Мы с ним имели некоторое отношение к его обстоятельствам, и все, что ему было известно обо мне, связывалось с этим фактом. Поэтому другой разновидности преступления просто не могло быть. Кроме того, данное преступление не могло оказаться случайным. Оно просто обязано было стать преднамеренным. Оно должно было являться результатом действий некоего человека, ставшего на сторону зла. Зла, а не добра. Предположительно, следовало иметь в виду две жертвы. То есть кого-то убитого и кого-то, павшего жертвой несправедливости. Обвиненного в преступлении, которого не совершал или не совершала. И потому, размышляя обо всех этих предметах, я не имела никаких оснований для предположений, пока не переговорила с мисс Темпл. Она говорила очень настойчиво, очень убедительно. Таким образом я получила первое указание от мистера Рэфьела. Она рассказала мне о некогда знакомой ей девушке... девушке, помолвленной с сыном мистера Рэфьела. Факт этот стал для меня лучом света. Далее, она сообщила мне, что брак так и не состоялся. Я спросила, почему же, и она ответила: «Потому что она умерла». Я спросила потом, от чего умерла эта девушка, и мисс Темпл проговорила очень настоятельным, очень убедительным тоном, голос ее до сих пор колокольным звоном гудит у меня в ушах: «От любви». А потом добавила еще: «Нет на свете более страшного слова, чем любовь». Тогда я еще не понимала, что именно она хотела сказать этими словами. В первую очередь мне пришло в голову, что девушка совершила самоубийство от несчастной любви. Такое происходит достаточно часто, и когда случается, оказывается самой страшной трагедией. Вот и все, что я могла знать тогда. Да еще тот факт, что она не считала себя находящейся в развлекательном путешествии. По ее собственным словам, она совершала паломничество, направляясь куда-то или к кому-то. Тогда я еще не знала, к какому именно человеку она направляется, это открылось мне позже.

— К архидиакону Брейбазону?

— Да. Тогда я не имела представления о том, что на свете существует такой человек. Однако с того самого момента я поняла, что основные персонажи, действующие лица и исполнители этой трагедии — называйте их как хотите — не являются членами туристической группы, не путешествуют с ней. Некоторые непродолжительные колебания возникали у меня в отношении некоторых конкретных персон. Сомнения у меня возникали в отношении Джоанны Кроуфорд и Эмлина Прайса.

— Почему же?

— Из-за их молодости, — ответила мисс Марпл. — Потому что юность часто связывается в сознании людей с самоубийствами, насилием, жуткой ревностью и трагической любовью. Парень убивает свою девушку... такое случается. Я стала думать о них, однако не обнаружила никаких связей. Никакой тени зла, отчаяния, никаких сожалений. Впоследствии я воспользовалась в их отношении идеей ложного указателя — за шерри в «Старом особняке» в последний вечер. Я указала, каким образом они могут рассматриваться в качестве наиболее очевидных подозреваемых в убийстве Элизабет Темпл. При следующей встрече с ними, — педантичным тоном проговорила мисс Марпл, — обязательно извинюсь за то, что воспользовалась их именами для отвода глаз. Чтобы не выдать моих истинных соображений.

— Ну а следующим событием стала смерть Элизабет Темпл?

— Нет, — возразила мисс Марпл. — На самом деле следующим важным событием для меня стал мой переезд в «Старый особняк». Любезный прием и пребывание под этим гостеприимным кровом, что также было устроено мистером Рэфьелом. Поэтому я также поняла, что обязана погостить в этом доме, хотя и по непонятной мне пока причине. Он мог просто оказаться местом, где мне могли предоставить новую порцию информации, способную провести меня дальше в моем расследовании. Простите меня, — голос мисс Марпл вдруг принял привычную для нее виноватую и чуть суетливую интонацию, — должно быть, я слишком многословна. Не стоит, наверное, вываливать на вас все свои мысли и...

— Пожалуйста, продолжайте, — предложил профессор Уэнстед. — Возможно, вы этого не знаете, однако ваш рассказ представляет для меня чрезвычайный интерес. Он согласуется с тем, что мне было известно, с тем, над чем я работал. Ваши ощущения важны для меня.

— Да, продолжайте, — присоединился к нему сэр Эндрю Макнил.

— Это было ощущение, — продолжила мисс Марпл. — Знаете ли, такое, какое никак нельзя было назвать логическим выводом. Оно основывалось на некоторой эмоциональной реакции или восприимчивости к... ну, я могу лишь назвать это атмосферой.

— Да, — согласился Уэнстед, — есть такая вещь, как атмосфера. В доме, на открытой местности, в саду, в лесу, в публичном учреждении, в коттедже...

— Три сестры. Вот что сразу пришло мне в голову; я почувствовала это и сказала себе эти слова, оказавшись в «Старом особняке». Лавиния Глинн так любезно приняла меня в своем доме. В этих двух словах — «три сестры» — как бы угадывается нечто зловещее. Три сестры из русской литературы, три ведьмы, встретившие Макбета на пустоши... Мне сразу показалось, что этим домом владеет атмосфера печали, глубокого внутреннего несчастья, атмосфера страха и борьбы с атмосферой иной, которую я могу только назвать нормальной.

— Ваше последнее слово заинтриговало меня, — проговорил Уэнстед.

— На мой взгляд, ее проводником в доме являлась миссис Глинн. Именно она пришла в гостиницу, чтобы пригласить меня по прибытии автобуса, и объяснила свое намерение. Совершенно нормальная и приятная немолодая женщина, к тому же вдова. Особенно счастливой она мне не показалась, но это отсутствие счастья не было связано с той печалью и глубокой безрадостностью, просто для ее характера такая атмосфера не подходила. Она увела меня с собой, и я познакомилась с двумя другими сестрами. На следующее утро я услышала от пожилой служанки, принесшей мне утренний чай, рассказ о пережитой в доме трагедии, об убитой приятелем молодой девушке. И о нескольких других девицах, павших в этой окрестности жертвой насилия и сексуального домогательства. Так я пришла к следующему выводу и исключила пассажиров автобуса из списка подозреваемых. Однако убийца должен был еще обнаружиться. И я спросила себя, не может ли один из убийц находиться здесь, в этом доме, куда меня отправили. Клотильда, Лавиния, Антея... три непонятных сестры — три счастливых, несчастных, страдающих, испуганных... но кто они? Прежде всего мое внимание к себе привлекла Клотильда. Высокая, красивая женщина. И личность. Такого же уровня, как Элизабет Темпл. И я ощутила, что здесь, когда поле моих поисков сузилось, я должна, во всяком случае, подытожить то, что мне известно об этих женщинах. Три богини Судьбы. Кто из них может оказаться убийцей? И какого рода убийцей?

И как она убивала? Я ощущала неторопливо — ох, как неторопливо! — скапливающиеся миазмы, как атмосфера становится более плотной. Не думаю, что могла бы найти более точное выражение, чем атмосфера зла. Нельзя было определенно сказать, что злы все трое, однако жили сестры, безусловно, в атмосфере, где зло произошло, оставило свою тень или же до сих пор угрожало им. Первым делом я взялась за старшую... за Клотильду. Красива, сильна, подвластна сильным эмоциям, подвела я итог. Я увидела в ней, скажу откровенно, потенциальную Клитемнестру. Недавно, — мисс Марпл вернулась к повседневной интонации, — меня сводили на греческую пьесу в исполнении любительского театра находящейся неподалеку от моего дома мужской школы. Игра актера в роли Агамемнона произвела на меня глубокое, очень глубокое впечатление, но особенно — игра молодого человека, изображавшего Клитемнестру. Замечательный был спектакль. И мне показалось, что в Клотильде я узнаю тот тип женщины, которая способна запланировать убийство своего мужа и убить его в ванне.

На какое-то мгновение профессору Уэнстеду пришлось собрать все свои силы, чтобы не расхохотаться, несмотря на серьезность тона мисс Марпл. Она строго посмотрела на него.

— Да, если послушать со стороны, это кажется глупым, не так ли? Однако я видела ее подобным образом, так сказать, видела исполняющей эту роль. К несчастью, мужа у нее никогда не было. Она никогда не была замужем, а потому мужа убить не могла. Затем я обратилась к рассмотрению Лави-нии Глинн, приведшей меня в этот дом. Она показалась мне чрезвычайно хорошей, порядочной и приятной женщиной. Но, увы, среди убийц присутствуют люди, производящие подобное впечатление на окружающих. Они обаятельны. Многие убийцы любезны и приятны в общении, и этот факт приводит в изумление окружающих их людей. Существуют и, я бы сказала, респектабельные убийцы... Убийцы, способные на преступление по чисто утилитарным мотивам. Действующие без эмоций, но для того, чтобы достичь какой-либо цели. Я решила, что это маловероятно и что ошибка в высшей степени удивит меня, — и сочла возможным исключить миссис Глинн. Она побывала замужем, овдовела и пребывала во вдовстве уже не один год. Она не могла быть убийцей. После чего я перешла к третьей сестре, Антее. Беспокойная личность. Как мне показалось, рассеянная, плохо координированная и находящаяся во власти некоторой эмоции, которую я определила как страх. Она чего-то боялась. Боялась заметно. Это тоже было подозрительно. Если она в прошлом совершила какого-то рода преступление, которое сочла законченным и забытым, мог произойти какой-то рецидив, какое-то обновление старых проблем, быть может, связанных с появлением Элизабет Темпл; она могла опасаться того, что обнаружится или вскроется прежнее преступление. Антея странным образом смотрит на тебя, а потом вдруг оборачивается, пытаясь что-то разглядеть за собственным плечом, словно бы ощущает, что за спиной стоит кто-то... кто-то пугающий ее. Посему она также могла быть ответом на вопрос. Вероятно, чуть свихнувшаяся убийца. Способная убить в том случае, если почувствует себя в опасности... убить со страха. Но это были всего только догадки. Они представляли собой несколько более развитое изложение тех возможностей, к которым я пришла еще во время поездки.

Однако атмосфера дома оказывала с каждым часом все более глубокое воздействие на меня. На следующий день я пошла гулять по саду вместе с Антеей. Главная травяная аллея привела нас к холмику, возникшему на месте развалившейся оранжереи. Она оказалась заброшенной в конце войны, когда невозможно было найти ни плотника, ни садовника, и рассыпалась на части; наваленные грудой кирпичи засыпали землей и закрыли дерном, а поверх насадили некое ползучее растение. Причем такое, каким пользуются, чтобы спрятать или скрыть уродливую часть дома или сада. Называется полигонум. Это одна из самых быстрорастущих лиан, которая поглощает, убивает и сушит под собой все живое. Она погребает под собой буквально все. В известной степени это даже пугающее растение. У него прекрасные белые цветы, оно может выглядеть очень красиво. В тот день оно еще не совсем расцвело, но готовилось к этому. Я стояла возле него вместе с Антеей, показавшейся мне ужасно угнетенной утратой оранжереи. Она сказала мне, что некогда там рос такой превосходный виноград... похоже было, что память о нем стала для нее наиболее ярким воспоминанием, сохранившимся у нее с детства. И она хотела, отчаянно хотела раздобыть достаточно денег, чтобы разровнять эту горку, восстановить оранжерею и посадить в ней тот же мускат и груши, которые росли в старой оранжерее. Ею владела жуткая ностальгия, томление по прошлому. И не только они. Снова, очень отчетливо, я ощутила эту атмосферу страха. Ее явно пугало нечто связанное с этой горкой. Тогда я еще не могла представить себе, что именно. Вы знаете, что было потом... смерть Элизабет Темпл. И после рассказанной Эмлином Прайсом и Джоанной Кроуфорд истории я пришла к единственному выводу: смерть эта не могла оказаться следствием несчастного случая. Это было преднамеренное убийство.

Думаю, что начиная с этого мгновения я все поняла, — продолжила мисс Марпл. — Поняла, что всего было три убийства. Я услышала полное повествование о сыне мистера Рэфьела, развращенном мальчишке, бывшем арестанте... таким он и был на самом деле; однако отсюда отнюдь не следовало, что он является убийцей и вообще попадает под подозрение. Но все свидетельства указывали на него. Никто не имел ни малейших сомнений в том, что это он убил девушку, имя которой, как я узнала, было Верити Хант. Однако архидиакон Брейба-зон осветил дело под иным углом. Он знал обоих молодых людей. Они обратились к нему, потому что решили пожениться, и он позволил себе взять на себя ответственность за заключение их брака. Он не считал этот поступок особенно разумным, однако брак этот, с его точки зрения, был оправдан их искренней любовью друг к другу. Девочка любила мальчика той любовью, которую он посчитал подлинной. Столь же истинной, как и ее собственное имя. И архидиакону показалось, что молодой человек, при всей его скверной сексуальной репутации, по-настоящему любил девушку и испытывал неподдельное намерение хранить ей верность и попытаться избавиться от части своих дурных наклонностей. Брейбазон не испытывал особого оптимизма. Насколько я поняла, он не надеялся на то, что брак окажется счастливым, однако в душе своей считал его необходимым. Необходимым потому, что когда ты любишь, и любишь сильно, то заплатишь любую цену, даже если ценой будет разочарование и некая доля несчастья. И я поняла одно: человек, действительно любивший эту девушку, физически не мог обезобразить ее лицо, разбить, превратить в кашу ее голову. Здесь не было речи о сексуальном посягательстве. В этой любовной истории основой любви была нежность. И я была готова поверить в этом архидиакону на слово. Однако я также понимала, что получила подлинный ключ к решению, который мне предоставила Элизабет Темпл, сказав, что причиной смерти Верити была Любовь — одно из самых страшных слов на свете.

И тут все стало ясно. Думаю, к этому мгновению я подсознательно уже знала разгадку. Прежде с ней не согласовывались разные мелочи, но теперь все стало на место. Все согласовывалось со словами Элизабет Темпл о причине смерти Верити. Сперва она просто сказала «любовь», а потом добавила, что «любовь может оказаться самым страшным словом на свете». Все сделалось ясным. Непомерная любовь, которую Клотильда испытывала к этой девочке, видевшей в ней свою героиню, зависевшей от нее, но, повзрослев, сдавшейся обыкновенным инстинктам. Девушка хотела теперь Любви. Она хотела свободы любить, выйти замуж, иметь детей. И тут рядом с нею оказался молодой человек, которого она могла любить. Она понимала, что он ненадежен, понимала, что во всех отношениях он ей не пара, но все это, — проговорила мисс Марпл уже не столь возвышенным тоном, — не способно отвратить девочку от мальчика. Не способно. Юные женщины любят испорченных молодых людей. Так было всегда. Они по уши влюбляются в паршивцев. Они абсолютно уверены в том, что способны перевоспитать их. А приличные, добрые, надежные, степенные мужья в мои молодые годы получали заверения в сестринской любви, что, сами понимаете, их вовсе не удовлетворяло. Верити влюбилась в Майкла Рэфьела, и тот был готов начать жизнь с чистого листа, жениться на этой девушке и никогда больше не смотреть в сторону прочих девиц. Не могу сказать, что жизнь сулила им радужные перспективы, однако любовь эта, как сказал архидиакон, была настоящей. Итак, они собрались вступить в брак. И Верити, полагаю, написала Элизабет и сообщила ей, что намеревается выйти за Майкла Рэфьела. Брак намеревались до поры до времени держать в секрете, потому что Верити, на мой взгляд, прекрасно понимала, что готовит побег. Она бежала от жизни, которую не могла больше терпеть... бежала от любимого человека, которого любила все же не так, как любила Майкла. И ей не позволили бы этого. Разрешения на брак не предвиделось; можно было ожидать, что ей станут чинить всевозможные препятствия. Посему, подобно многим молодым парам, они решили бежать. Оба были совершеннолетними, им не было необходимости мчаться в Гретна-Грин[22]. Поэтому Верити обратилась к архидиакону Брейбазону, старому другу, проводившему ее конфирмацию... просто к верному другу. Было назначено венчание, день и время; девочка, наверное, даже втайне купила подвенечное платье. Вне сомнения, они должны были где-то встретиться. И прибыть к этому месту по отдельности. Похоже, что Майкл пришел, но так и не дождался ее. Должно быть, он ждал. Сперва просто ждал, а потом, наверное, попытался выяснить, что произошло и почему она не пришла. Думаю, ему прислали записку, может быть, даже письмо. Старательно подделанное под ее почерк, сообщающее, что она передумала. Все, мол, кончено, и она уезжает на какое-то время, чтобы все забыть... что-нибудь вроде того. Однако не думаю, чтобы Майклу могла просто прийти в голову истинная причина ее неявки, отсутствия вестей от нее. Он даже на мгновение не мог подумать, что на самом деле она убита — преднамеренно, жестоко, быть может, в порыве безумия. Клотильда не могла допустить расставания с предметом своей любви. Она не намеревалась позволить ей бежать, не намеревалась отпустить к молодому человеку, которого ненавидела и презирала. Она намеревалась сохранить Верити при себе, удержать ее на свой собственный манер. Однако я не могла поверить тому, что... не могла поверить в то, что она задушила воспитанницу, а затем изуродовала ее лицо. Не думаю, чтобы у нее хватило духа на это. Наверное, она разобрала кирпичи рассыпавшихся стен оранжереи, сложила их заново, прикрыла землей и дерном. Девушка уже получила свое питье, должно быть, смертельную дозу снотворного. Греческая, видите ли, традиция. Чаша цикуты — пусть в данном случае она была с другой отравой. А потом похоронила Верити в своем саду, прикрыла ее тело кирпичами, землей и дерниной...

— А остальные сестры так ничего и не заметили?

— Миссис Глинн тогда жила не здесь. Муж ее был жив, и они вместе находились за границей. Но Антея находилась в доме и, как мне кажется, отчасти что-то подозревала. Конечно, об убийстве она еще не догадывалась, однако прекрасно знала, что Клотильда в дальнем конце сада насыпает горку, чтобы засадить ее цветущим кустарником чистой красоты ради. Думаю, что правда постепенно дошла до нее.

И тогда Клотильда, став на сторону зла, совершив злое и покорившись злу, без всяких угрызений совести приступила к следующему шагу. Наверное, она даже наслаждалась своим планом. Она имела определенное влияние на лукавую и распущенную деревенскую девчонку, которая время от времени клянчила у нее подачки. Я думаю, что Клотильда без труда уговорила ее съездить на пикник или экскурсию в какое-то удаленное место, расположенное милях в тридцати или сорока. Место она наверняка подобрала заранее. Там задушила ее, изуродовала и забросала землей, листьями и ветками. Кто мог бы заподозрить ее в подобном поступке? Она подбросила убитой сумочку Верити и цепочку, которую та носила на шее, и, наверное, переодела ее в вещи, оставшиеся от Верити. Она надеялась на то, что новое преступление останется сокрытым еще какое-то время, а сама тем временем распространяла слухи о том, что Нору Броуд видели в машине Майкла, видели в его обществе. Возможно, она пустила в обиход слух о том, что Верити разорвала помолвку из-за его неверности с этой девушкой. Наговорить она могла всякое — и, думается, наслаждалась, бедная погибшая душа, каждым своим словом.

— Почему вы назвали ее этими словами — бедная погибшая душа, мисс Марпл?

— Потому что, — ответила та, — не могу представить себе горшей муки, чем претерпела Клотильда, десять лет обитавшая в вечной скорби. Живя, понимаете ли, тем единственным, что у нее осталось. Она удержала Верити, удержала ее при себе в «Старом особняке», в саду, оставила при себе навсегда. Сначала она даже не поняла, что это значит... страстное желание, чтобы девушка вновь ожила. Не думаю, чтобы она когда-нибудь страдала от угрызений совести. Едва ли ей было даровано подобное утешение. Она просто страдала... и страдание это длилось год за годом. Теперь я понимаю, что именно хотела сказать Элизабет Темпл. Понимаю, быть может, даже лучше, чем она сама. Любовь — ужасная вещь. Она открыта для зла, она может оказаться принадлежащей к числу самого страшного, что только есть на земле. А ей приходилось жить с этим бременем день за днем, год за годом. Знаете, мне кажется, что Антея боялась именно этого. Мне кажется, что она все время более четко понимала, что именно натворила Клотильда, и боялась, что старшая сестра догадается об этом. Боялась того, что может еще прийти ей в голову. Это же Клотильда послала Антею на почту с посылкой, в которой находился черно-красный свитер. Она наговаривала мне на Антею, утверждала, что у нее голова не в порядке, что, посчитав себя задетой или из ревности, Антея может совершить невесть что. Мне кажется... да, кажется, что в не столь уж далеком будущем с Антеей могло приключиться самоубийство по причине нечистой совести...

— И тем не менее вы жалеете эту женщину? — спросил сэр Эндрю. — Такое зло подобно злокачественной опухоли, раку. Оно рождает только страдание.

— Конечно, — проговорила мисс Марпл.

— Полагаю, вам уже рассказали о дальнейших событиях той ночи, — проговорил профессор Уэнстед, — после того, как ваши ангелы-хранители увели вас?

— Вы имеете в виду Клотильду? Помню, она схватила приготовленный для меня стакан молока. Она еще держала его, когда мисс Кук вывела меня из комнаты. Наверное, она выпила его, так?

— Да. Вы предполагали, что подобное может случиться?

— Нет, я не думала об этом — во всяком случае, тогда. Наверное, подумав хорошенько, я смогла бы догадаться об этом заранее.

— Ее никто не мог остановить. Она действовала быстро, и ведь никто не подозревал, что в молоке может оказаться что-то не то.

— Так, значит, она выпила молоко...

— Это вас удивляет?

— Нет, подобный поступок с ее стороны кажется мне вполне естественным, так что удивляться нечему. На этот раз она захотела бежать от всего того ужаса, в котором жила. Так же как Верити захотела бежать от той жизни, которую вела в этом доме. Очень странно, однако, что обрушившееся на нее воздаяние так тонко гармонирует с вызвавшей его причиной.

— Похоже, что вы больше жалеете ее, чем убитую ею девушку.

— Нет, — возразила мисс Марпл, — это разная жалость. Верити мне жаль, потому что она столь многого не получила, хотя и была близка к цели — к жизни, полной любви, преданности и служения избранному человеку, истинно любимому ею. Она подлинно была Верити, истиной во всем. Ей не достался желанный удел, и теперь ничто не может наделить им ее. Мне жаль ее потому, что она не получила столь многого. Однако она избежала того, что была вынуждена перестрадать Клотильда. Скорби, горя, страха, возрастания в себе зла, поглощения им... Клотильде пришлось жить со всем этим. Среди печали, несчастной любви, которой нельзя было возвратить, среди двух сестер, подозревавших ее, боявшихся ее, рядом с так и не выпущенной ею из дома девушкой.

— Вы имеете в виду Верити?

— Да, Верити. Похороненную в саду, в приготовленной Клотильдой гробнице. Она осталась в «Старом особняке», и мне кажется, Клотильда знала об этом. Возможно, она даже видела ее. Или ей казалось, что видела — иногда, когда выходила в сад, чтобы сорвать веточку полигонума. Тогда она должна была ощущать особенную близость к Верити. Ничего худшего с ней не могло случиться... не могло ведь, согласитесь со мной? Худшего нельзя придумать...