Пылала панская клуня. Отблески пламени высвечивали небольшой усадебный дом с мезонином. По двору метались люди. Кто-то закладывал бричку, на нее спешно усаживалась челядь.

Селяне, перебегая от дерева к дереву, палили по дому. Сивоусый из Межиричей постреливал из своей «манлихеровки» по темным окнам дома. И каждый раз с удовольствием прислушивался к звону разбитого стекла.

– Ты куды шмаляешь, Юхим? – спросил его сотоварищ.

– Та по викнам, – добродушно ответил Юхим. – Красыво дзэнькае!

– Яка польза – по викнам?

– А шо ж, по людям? Там же, на второму этажи, повно панив. И ихни бабы, и диты! Хай тикают! А добро нам останется… О! Слухай!.. Чуешь, як красыво дзэнькнуло!

Один из повстанцев, закинув карабин за спину, уже бежал от дома, держа в руках огромную бутыль.

– Ты куды, Петро?

– Карасин сховаю! На год хватит!..

– От дурный! Карасин! Ты дывысь, шо люды несуть!

Люди несли одеяла, ковры, красивые лампы с хрустальными висюльками…

Юхим подбежал к покинутому хозяевами дому. Под ногами хрустело стекло. Из разбитого окна высунулась чумазая физиономия какого-то хлопца.

– Дядько Юхим! Мы вже тутечки. А шо ще робыть?

– Подывысь, шо там есть?

– Та вже все ростяглы. Тильки картынкы на стинах и осталысь.

– А ну кынь одну! – попросил Юхым.

Хлопец исчез и тут же высунул в окно большой писанный маслом портрет вальяжного господина, в широком золоченом багете.

– Ни! Поклады на место! А шо там ще?

– Кресло! Тилькы дуже тяжоле.

– Ну, потрудысь!

И хлопец вывалил из окна громоздкое кресло, красивое, прихотливо изогнутое, обтянутое шелковым штофом.

– Сава! Савелий! – обернувшись, закричал в темноту Юхим. – Пидганяй сюды бричку!

…Возле полицейской управы скучились брички, кареты с беженцами. Подъезжали еще какие-то таратайки. Горели факелы в руках слуг, и это театральное освещение только усиливало драматизм происходящего.

Испуганно гомонили женщины, дети, держащие на руках кошек, собачек, кукол. Взрослые рассказывали друг другу о нападениях на усадьбы. Истории были похожи и состояли главным образом из аханья и восклицаний.

Наскоро одетые, но сохранившие благообразие господа обступили пристава Карачана.

– Иван Григорич, громят Успеновку!

– Спасайте, Иван Григорович, Шагаровку. Там все горит!

Растерянный Карачан едва успевал отвечать на просьбы, мольбы съехавшихся сюда за спасением землевладельцев:

– Счас, господа! Счас! – И, обернувшись, крикнул в темноту: – Бычков! Езжай в Шагаровку!

– Шо ж я з одной рукой?

– Давай-давай!

– Слухаюсь!

– Баланюк!

– Баланюк поскакав в Святодуховку! – раздалось из темноты.

– Это ты, Якым? Бери, хто там еще есть! Скачить в Успеновку!

– Зараз! – ответил Яким Лепетченко. – Тилькы коней напоим!

Карачан стоял у ворот полицейской управы в окружении умоляющих его помещиков.

– Иван Григорьевич, ради Бога! В Новоселках бандиты! Там моя Анна Федоровна осталась!

– Та шо ж я сделаю? – закричал Карачан. – Все мои люды в разъезде. Я один тут! На все Гуляйполе!..

…К усадьбе пана Данилевского подступали хлопцы из ватаги Нестора Махно под командой Семенюты.

– Имение не палить! – велел Андрей. – Ты, Карета, подпали только он тот сарайчик, что на краю. Шоб светлее было!.. Спички есть?

– Кресало!

Хлопцы открыли беспорядочную стрельбу по усадьбе, полезли через ограду.

Каретников у крытого камышом сарая чиркал обломком напильника о кремень. Потянулся слабенький дымок. Трут начал тлеть…

Раздув огонек на конце фитиля, Семен сунул трут в пучок сухой травы, принялся фукать, закрыв слезящиеся от дыма глаза. И вот уже робкое пламя поползло вверх, к камышовой крыше. Огонь быстро охватил сарай. А где-то рядом кричали перепуганные куры, гоготали гуси, визжали свиньи…

В доме Данилевских, однако, паники не было. В высоких, кое-где уже разбитых окнах играли отблески пламени. Командовал здесь молодой пан Владислав, дослужившийся уже до прапорщика, – его, похоже, даже увлекала возможность настоящего, не учебного боя.

– Вы, папа, лучше уйдите в покои, – попросил он отца. – И, пожалуйста, не выглядывайте в окна.

Но пан Данилевский, в халате и ночном колпаке, приникнув к окну, держал в руках инкрустированную капсюльную двустволку. Он отмахнулся от сына и, что-то выцелив, выстрелил. Судя по его взгляду, промазал. Немудрено: мечущиеся огни, мечущиеся люди, крики, треск, дым. Это не охота с загонщиками и собаками на кабана. И рука подрагивает, и глаз бегает.

– Винцуся, а ты почему здесь? – увидев юную сестричку, возмущенно спросил Владислав. – Эй, кто-нибудь! Отведите девочку в покои!

Девочку увели.

Пули, разбивая стекла, впивались в стены. Разлетелись куски позолоченного багета: картина, изображавшая одного из Данилевских в казацком чекмене, наклонилась набок.

Владислав приказал работникам:

– Павло! К тому окну… Грыць, беги на чердак! Со слухового окна хорошо видно… Алешка, давай сюда!

В руках работников оказались дорогие ружья из коллекции Данилевских. Все эти хлопцы не раз принимали участие в охотничьих панских забавах, знали дело и неслучайно считались гайдуками.

– Степан! Возьми мою трехлинейку! – Прапорщик кинул винтовку конюху. Молодой Данилевский был в одной нательной рубахе, но в пылу боя он разорвал ее, приник к окну с длинноствольным револьвером в руке.

Усадьба огрызалась огнем. Из окон летели жаканы и картечь.

…Прямо перед лицом Федоса картечь выломала штакетник, осыпав хлопца щепками. Он выдернул крупную занозу из щеки, размазал рукавом кровь.

Весь двор освещался пламенем горящего сарая, и приблизиться к дому было невозможно, не попав под обстрел.

Федос обернулся к Семенюте:

– Отстрелюються, падлюки! Дай бомбу, Андрюха, я з тылу зайду.

– Не надо! – сказал Семенюта и исчез.

Он отыскал Хшиву, который методично, но без особого прицела палил из револьвера в сторону дома, явно наслаждаясь самой стрельбой.

– Хшива, гуляйпольского пристава знаешь?

– Видел когда-то. Но познакомиться не довелось, – усмехнулся Шмерко.

– От и хорошо, шо не познакомился. Бежи до полиции, скажеш приставу Карачану, шо пан Данилевский просит помощи. Обязательно Карачану!

– Шуткуете? Зачем он вам, той Карачан?

– Очень даже нужен!

– А-а, шо-то понимаю. – На лице Хшивы мелькнула плутоватая улыбка. – Я мигом!

И он растворился в темноте…

…Карачан все еще находился в окружении землевладельцев, когда к полицейской управе прибежал разгоряченный Хшива. В свете факелов его худое и обычно бледное лицо казалось багровым. Блестели капельки пота.

– Пан пристав! – закричал он взволнованно. – Пан Данилевский просят подмогу!

Выстрелы были хорошо слышны даже издали, и виднелось зарево в стороне усадьбы Данилевских.

– Сам вижу! Только некого послать, одын на хозяйстве остався.

– Пан просыли, щоб вы самолично.

– И коней нема, все в разгоне, – откашлялся пристав. – А ты хто?

– Я?.. Это… казачок. У пана генерала в прислугах, – нашелся Хшива. – Так шо передать?

– Передай… – Карачан сам не знал, как поступить. – Передай, може…

– За «може» мне от пана батога достанется.

– Сгинь! – Пристав отвернулся. Но, вздохнув, принял новое решение: – Скажи пану, счас явлюсь!

Хшива заторопился обратно.

– Чорт бы побрал этих отставных генералов, – пробормотал пристав. Взяв карабин, он громко обратился к помещикам: – Господа, может, хто со мной? Надо помочь Данилевскому.

Никто не откликнулся.

– Ну, может, хоть коня хто дасть?

И снова молчание. Волна людей, осаждавших пристава, даже как бы отступила.

– Эх, господа! Перебьют вас бунтовщики по одиночке! – упрекнул Карачан землевладельцев и неохотно ушел в темноту.

На дороге, ведущей к усадьбе Данилевских, Андрей Семенюта и Хшива ждали пристава. За их спинами, неподалеку, догорал сарай и были слышны сухие щелчки револьверных и винтовочных выстрелов, буханье дробовиков. Там все освещалось вспышками огня. Но канава, где залегли анархисты, оставалась во мраке.

Семенюта и Хшива заслышали далекие шаги. Андрей, передернув затвор, послал в казенник «манлихера» патрон.

Вскоре на фоне неба выделился черный силуэт Карачана.

– А шо! Храбрый! – прошептал Хшива с оттенком уважительности.

Семенюта только хмыкнул. Прицелился, выстрелил. С пятнадцати шагов нельзя промахнуться. Пристав резко остановился, словно стал прислушиваться к близкой уже перестрелке, и затем медленно опустился на землю.

Семенюта подошел к приставу, убедился, что тот мертв. Вернулся к Хшиве уже с двумя карабинами на плече:

– От тепер можно позаботиться и о свидетелях. Понял?

– Да я еще раньше все поняв. Идем пана добывать!

– Все! Будем отступать. Войну з паном Данилевским мы сегодня не выиграем, – твердо сказал Семенюта.

По одному, по двое уходили Каретников, Калашник, Шаровский, Семенюта, братья Лепетченки, Лашкевич, Хшива Шмерко, Федос. Пригасающее пламя отражалось на их потных, усталых, измазанных сажей лицах. Ружья несли так, как несут грабли и косы идущие с работы крестьяне.

Это был их первый бой. А сколько еще боев многих из них ожидало впереди!

Светало…