А спустя три дня, солнечным вечером, они ждали на станции поезда. Стояли в сторонке, все той же кучкой. Гуляйпольцев на станции всегда было много: кто приходил сюда подзаработать грузчиками или носильщиками, а то и просто так, на поезда посмотреть, на приезжих и отъезжающих. Так что компания гуляйпольских хлопцев здесь никаких подозрений ни у кого не пробуждала. Выделялся среди них своим богатырским ростом Петро Шаровский. Видимо, на него как на носильщика была главная надежда.

Пыхтя, окутываясь паром, локомотив втащил на станцию состав. И сразу все, кто был на перроне, разом забегали. Лишь ватага во главе с Семенютой осталась на месте.

– Якый вагон? – спросил Федос.

– Вон тот, красивый! – указал Семенюта на сине-желтый вагон класса «микст» с неизменными торжественными орлами под окнами и с надписями «Первая Екатерининская железная дорога». Такой красавец вагон был единственным на всей дороге и постоянно находился в пути: либо катился из Бердянска в Вену, либо, наоборот, возвращался из Вены в Бердянск, богатеющий с каждым годом азовский порт.

Из сине-желтого вагона неторопливо стали выходить пассажиры…

Осторожно, поддерживаемый проводником, по ступенькам спустился представительный толстяк, с ним супруга в дорожной шляпке, с собачкой на руках…

Лихо соскочил с подножки пожилой военный с длинной, не по росту, саблей на боку. Этот, надо думать, прибыл в командировку или на короткую побывку домой.

Неуклюже, бочком, осторожно ступая, слез усатенький джентльмен в котелке…

Седобородый вальяжный господин с саквояжиком, в дорожном плаще с бархатными отворотами, с сигарой во рту, оглядел платформу, ни на ком не задерживая глаз. По виду крупный промышленник, владелец завода или даже нескольких. Его проводник особенно почтительно взял под локоток. И было зачем: серебром блеснула рублевая монета, переходя из руки в руку.

Парни растерянно переглядывались: Антони не было.

Вот спустились на перрон дама с горничной… Священник… Еще две дамы… И все. И больше никого. Остальные, видно, ехали до Бердянска.

– Може, вагон перепуталы… чи случилось шось? – шепотом спросил Федос у Семенюты.

Семенюта не ответил. Он тоже был взволнован, но старался не подавать виду.

Промышленник между тем направился к багажному вагону, откуда поездные носильщики в форменных фартуках, с бляхами на груди, уже выносили несколько тяжелых, заграничной работы заводских ящиков с крупными надписями по-немецки и по-русски: «Обращаться с осторожностью», «Мануфактурное производство заводов “Зингер”». Вокзальный жандарм в кепи на французский манер, украшенном отливающим на закатном солнце орлом, бросил взгляд на господина, на ящики и проследовал мимо.

А господин с сигарой как будто только сейчас заметил компанию подростков.

– Эй, огольцы! – басовито крикнул он. – Кто хочет заработать?

– Я поторгуюсь, – предложил Федос. – А вы пидождить пока там, под тополями.

– Эх! – раздосадованно сбил картуз набок Семенюта. – Ладно. Иди.

Федос тут же оказался возле господина.

– Ящички пиднесты? – спросил он, примеряясь к грузу. – Три… пять… шисть ящикив? Три рубли-с.

– У вас, однако, и цены!

– Це ще й дешево.

– Три рубля! Надо же!

– Но-но, дядя! Попридержи коня! – уже начал сердиться Федос.

– Грабитель! Капиталист! – Господин рассмеялся, приблизился к пареньку и негромко, но уже знакомым голосом приказал: – Зови хлопцев, Федос! Да побыстрее!

Федос даже рот открыл от изумления. Но постарался скрыть радость, коротко, в два пальца, свистнул.

– Дурной, чи шо? – рассердился Семенюта и не тронулся с места.

– Та то ж Антони! – толкнул его в бок сообразительный Шмерко. – Багаж приехал!

…Хлопцы, как муравьи, облепили ящики, весело потащили их за палисадник, к пристанционной площади. Рослые Шаровский и Щусь несли каждый по ящику. Тощенький Тимош Лашкевич еле ковылял с саквояжиком, который тоже, видать, был нелегок. Семенюта шел сзади, покрикивая на хлопцев, как артельщик.

На площади их ждали две телеги. Свалив груз в кузова, они уселись сами…

И лишь вдали от станции господин наконец избавился от бороды, усов, сбил пудру с «посеребренных сединой» волос – и стал Вольдемаром Антони. Обнялся с Семенютой, с Федосом, приветливо махнул рукой остальным.

– Ну, рассказывайте, что у нас тут творится?

– Махно арестован, – сообщил главную новость Семенюта. – Допрашивают крепко. Молчит.

Тень пробежала по лицу Антони:

– В Александровске?.. Там мастера.

Еще засветло они добрались до хутора Тернового, состоявшего из одной-единственной крытой соломой хаты, клуни и обнесенного лозовым плетнем гусятника. Здесь хозяйничал, как в отдельном государстве, селянин Трохим Бойко. Ящики занесли в клуню, Федос нетерпеливо сбил крышку с одного из них.

– Только осторожно! – предупредил Антони.

Под слоем промасленной бумаги и картона оказались черные, похожие на консервные банки, цилиндры с длинными деревянными ручками.

– Бомбы, – пояснил Антони. – Новейшие. Германское изобретение. Капсюльные…

Он открыл саквояж, извлек оттуда одну из деревянных коробок с изображением сигары, где, как оказалось, лежали рядком, каждый в своем гнездышке, поблескивающие медной желтизной запалы.

– Без этих штучек бомба не взорвется. Ввинчиваешь в бомбу. Дергаешь за шнурок и кидаешь куда надо. Через четыре секунды… шенерфиндунг! – ввернул немецкое словцо Вольдемар.

Федос, взяв гранату за длинную деревянную рукоять, взвесил ее на руке.

– Таку заразу я шагов на сто кыну, – сказал он.

Пооткрывали и другие ящики. Там было иное оружие. Все в смазке.

– Карабины «манлихер»… Пистолеты «манлихер»… – перечислял Вольдемар.

– И як это все удалось достать? – восторгался Семенюта.

Антони улыбался. Он любил такие моменты, когда оказывался в центре внимания.

– По правде говоря, там, за кордоном, даже рады заработать на нашей революции. Провезти сложно, а достать – не очень… Давайте очищать смазку! В дороге я раз десять «смазывал».

– Не побоялысь открывать ящики? – изумился Шаровский.

– В переносном смысле. Австрийскую пограничную стражу «смазывал», потом российскую, таможню одну, таможню другую, кондукторов, грузчиков, даже шпика одного, уж очень он интересовался, что в ящиках. Правда, того я по-другому «смазал»: турнул с поезда.

Вольдемару ответили дружным смехом.

– Трохим! – приоткрыв дверь клуни, позвал Семенюта. – Давай какие-небудь тряпки! – И в радостном волнении потер руки. – Добро! От эт-то добро! Тепер раздать бы его в надежные руки.

– Так в чем же дело? – спросил Антони.

– Ну, не тут же будем роздавать. Перевезем в Туркменовку. Хутор большой, и народ там дружный. Сагитированный, «злой». Земли хотят! В случай чого – не выдадут… И Трохим пускай живет спокойно. Будет у нас как эта… как конспиративна квартира.

Скрипели возы. Когда в сумерках они подъезжали к хутору Туркменовка, лошади, почуяв жилье, заржали, подняли лай собаки.

В сарае при свете «летучей мыши» Семенюта и Федос стали раздавать оружие селянам.

– Нам в Межиричи хоть штук десять ружжов надо б, – попросил сивоусый селянин. – И ще чогось. Може, револьверт?..

– Хватит и шести карабинов, – отрезал Семенюта. – Другим не достанется.

– Так мы тильки для ученых… котори солдатчину пройшлы, – не унимался сивоусый.

Его оттеснил малорослый, с задубевшим лицом пахарь:

– Нам в Святодуховку с пяток гвинтовок. У нас пан злющий. Його просто так не выкурыш.

– Выкуривать, земляк, не годится, – возразил тощий мужичок в очках. – В России, говорят, жгуть усадьбы. То по глупости. Нам так не надо. Скот, анбары, машинерия всяка, ну, там, лобогрейки, к примеру, веялки… Сгинет в огне добро. А оно ж нам потом, после панов, сгодится.

– Согласный, – вступил в разговор еще один крестьянин. У него из-за плеча выглядывали стволы трех только что полученных карабинов. – Все палыть не будем. Но одну-другу усадьбу надо, шоб, значится, паны напужалысь и розбиглысь, як тараканы.

– Одну-другу, це – конечно…

Руки тянулись к тускло поблескивающему смертоносному металлу. Заскорузлые, кривые, как клешни, пальцы с черными ногтями принимали оружие. Звякали затворы – проверяли на исправность.

– И мени запышы одну! – попросил хуторянин. – Я из Сеножаровки!

– «Запиши»! – передразнил его Семенюта. – Тебе тут шо, бухгалтерия? Тут все тайком. Без бумаг.

– Ну, если без бумаг, тоди давай две… Сын з армии от-от прийде.

Возле клуни Федос остановил какого-то селянина, который держал в охапке несколько гранат.

– Стой! Ты хоть знаешь, як цю бомбу кидать?

– Та чого там! Пояснылы! Шплинтык вытянуть, за мотузочку смыкнуть – и кыдай!..

– Дывысь! А то шплинтык кынеш, а бомбочку в руках оставыш!

– Я грамотный, слесарю при молотилках…

Скрипя, отъезжали возы. Скрывались в предрассветной темени.

Тиха украинская ночь…

…В Гуляйполе Андрей Семенюта с хлопцами вернулся уже утром. Сразу же отправились к Антони, который уехал домой еще из Тернового. Не хотел светиться.

– Ну, как все получилось? – спросил Вольдемар.

– Основное роздали в Туркменовке. И еще в пяти селах, – доложил Андрей. – И в двух хуторах… Немного себе оставили, а то все раздали.

– Известно, селяне всякое дармовое добро под себя тянут. А вот поднимутся ли? – спросил Антони.

– Поднимуться. Народ распаленный, как угли в самоваре… Не сегодня завтра заполыхает…

Осторожный стук заставил их встревожиться. Вынув из кармана револьвер, Семенюта подошел к двери:

– Хто?

– Я, Омельян… Махно Омельян.

Андрей открыл дверь. Старший брат Нестора, поправляя сползающую на глаз повязку, протиснулся в горницу. Семенюта тут же задвинул дверной засов.

– Ружжа, кажуть, роздалы, – стоя у самой двери, не решаясь пройти дальше, упрекнул Семенюту Омельян. – Братка в тюрьме, так про мене сразу ж и позабулы… А я… я хоть и з одним глазом, а солдат… вцелю лучшее, як другий з двома…

Семенюта усмехнулся:

– Не позабулы мы тебя. Нет. А только ты, Омельян, считай, отвоевался. Да и жинка у тебя, говорят, на сносях. Так что ты уже лучше землю паши.

– Ага! Землю! Тры десятыны з четвертью. Рази це земля? А трете дите родыться – чем кормить? А за третим дитем – може, й четверте, пьяте появляться. У мене хоть глаза и нема, а все остальне на мести. Та ночью, по правди говоря, глаза не особенно и нужни…

– Все, Омельян! Ты у нас жонатый. Мы тебя на развод назначаем, як этого… як племенного бугая. А мы, молодые-холостые… эх! – Семенюта отплясал несколько коленцев, наигранно веселясь. – Ты повевал. Тепер и нам малость войны оставь. Все, все, Омельян! Додому!

И он вытолкал Омельяна за дверь.

– Ничого! Братка из тюрьмы выйде, я у вас два ружжа реквизирую! – пригрозил Омельян уже из-за двери.

На лице Семенюты все еще играла улыбка. Антони был серьезен.

– Говоришь, заполыхает? – Выждав, когда стихнут шаги Омельяна, Вольдемар вернулся к прерванному разговору.

– Сам видишь! Революция пришла, а это стихия. Ты верно выбрав, где ударыть. Тут запорожцы: народ вольный, отчайнодушный, власти не прызнает. От дедов пошло, от прадедов… Скилько раз тут уже полыхало! Полыхнет и еще!

– Да, да… – сказал Антони, погруженный в свои мысли. – А Нестора надо вызволять.

– Думали, Вольдемар. Есть такое предложение: свидетелей поубивать и пристава. Только не знаем, чем все это может обернуться. Хто говорит: нема свидетелей, не будет и суда. А хто – наоборот: поскорее засудят.

– Те, кто говорит, что наоборот – правы. Есть протоколы допросов. Этого им достаточно, если погибнут свидетели.

– Ну, а если жывые? Еще ж хуже.

– Дело-то было ночью. Свидетели могут и засомневаться, – размышлял Антони, нащупывая ту единственную нить, благодаря которой можно было вызволить Нестора. – Ну, попробуй, разберись в сумерках, Нестор бежал или кто-то другой. Может, он, а вроде и не он…

– Гениальная у тебя голова, Вольдемар! – восхитился Семенюта. – Ну а скажи тогда, шо сделать, шоб они на следствии засомневались?

– Есть разные способы. Просто хорошо поговорить, воззвать к совести. Или напугать. На крайний случай – подкупить.

– А с приставом як? Пристава не подкупыш.

– Карачан нам на суде действительно не очень нужен, – твердо сказал Антони. – Без Карачана у его протоколов совсем другая цена. Важно, чтоб свидетели засомневались.

– От! – радостно подытожил разговор Семенюта. – Я хлопцям так и говорил: дождемся Вольдемара, он подскажет.