Может быть, я подавил бы свою врожденную деликатность, скорчил бы наглую физиономию, и сказал бы: «Плыви к папе, детка!» Но, взглянув на нее в другой раз, успокоился — если не двадцать пять, то, по крайней мере, на двадцать три года она выглядела. Все шло по плану и выбор был за мной. Я небрежно покосился на смятый миллион в ее ладошке, пожал плечами:

— Сдачи нет, рассчитаемся в зале. Место указано в билете.

Она выщипнула его из моей руки, вспорхнула на крыльцо и исчезла за дверью.

Я еще несколько минут постоял у входа, выискивая глазами интересующий меня тип. Второй незнакомки, не было. В глубинах фойе прозвучал звонок и я неторопливо шагнул к двери…

Через полтора года после путешествия в Каменный лес была моя свадьба.

Женился я по страсти и по мечте, будучи уверенным, что невеста — та самая незнакомка, которая дала мне карту, но вскоре понял, что жестоко ошибся. Она тоже ошиблась, представляя себе брак чем-то вроде безлимитного доступа к исполнению своих желаний за счет мужа. Кроме дальних мечтаний о заграничных пляжах и круизах, в круг ее желаний входили обеды в ресторане, цветы, дискотеки и всякого рода увеселительные клубы. Моей зарплаты хватало на неделю такой жизни. Она становилась раздражительной и на период моего безденежья уходила к родителям. Однажды я бне смог найти денег на цветы к 8 марта и она язвительно посоветовала мне сдать кровь. Видимо что-то произошло с моим лицом, она вдруг раскричалась:

— Хочешь иметь молодую, красивую жену — плати, или ищи себе кухарку.

Впервые, я посмотрел на нее пристально и отстраненно, заметив, остренькие крысиные зубки. С трудом сдерживая желание раздавить, брезгливо отодрал ее от себя, как клеща, а через год встретил веселую юную спортсменку.

Восходящая звезда конькобежного спорта по-своему любила меня. Но любовь была третьестепенным делом в ее жизни. Между соревнованиями и чемпионатами, междугородними и международными звонками, между тренировками и нужными встречами, нам с ней жилось очень даже хорошо. Она была добрым и отзывчивым другом, которого мне так не хватало в юности.

Вторая жена ничего от меня не требовала, кроме того, чтобы я не мешал ей идти к своей цели. Моей спортсменке грезилась корона: она была ее страстью, предназначением и долгом перед кем-то свыше. В то время я еще не мог понять, зачем калечить нормальную человеческую жизнь ради того, чтобы в какой-то год, среди какого-то круга посвященных, очень недолго чувствовать себя первой и лучшей в мире. А потом, уступив эту корону другой претендентке, исчезнуть и затеряться среди «бывших» королей и королев.

Однажды я сказал ей, что устал от одиночества, от ожиданий и своих вынужденных измен, что я хочу иметь семью, а не партнера, ведь мне уже за тридцать. Она всплакнула, поцеловала меня, собрала медали, кубки и переехала к тренеру. По тому, как он увозил ее, я понял, что они — давние любовники и соратники из недоступного для меня мира.

Разошлись мы проще простого, поскольку не были зарегистрированы. Она по-прежнему звонила мне по датам и по душевным порывам, мы изредка встречались как друзья и как любовники, но никогда не начинали разговор о возобновлении совместной жизни. Она рекомендовала меня своим подругам из «бывших» королев, искренне желала счастья, уверяя, что была бы хорошей тетей моим детям, но сама могла позволить себе стать матерью разве только, получив корону…

Я вошел в зал, когда он был уже заполнен и последние зрители без разбора занимали пустующие места. Осмотревшись, не сразу узнал свою незнакомку: соседнее кресло занимала вполне взрослая девушка покрупней моей первой жены и помельче второй. Рассеянно поглядывая вокруг, она возбужденно работала челюстью, перемалывая жвачку. Слегка разочарованный манерами, я подсел и представился:

— Игорь Васильевич! Будем знакомы.

— Надежда! — она улыбнулась, перестав жевать, и вновь протянула ладошку с миллионом. Рука у нее была красивой, при взгляде в ее небесно-голубые глаза я на миг почувствовал себя птицей, парящей над майской рекой, правильной формы лицо, прямой нос. Губы… Да! Губы были нарисованы.

— Сдачи у меня нет, — сдерживая зевок, кивнул я на деньги. — После концерта можем зайти в кафе и разменять! — Это был самый примитивный тест на съемность.

Она никак не отреагировала на него: только сжала в кулачке кредитку и быстрей заработала челюстями.

Нетерпеливые хлопки прокатились по первым рядам. Занавес раскрылся и на сцену выскочил певец в легких прозрачных одеждах. Как десять и пятнадцать лет назад на вид ему было тридцать лет. Кумир заскакал, заблеял под дружные аплодисменты, ослепляя зрителей белизной вставных зубов, запел о раздиравших его страстях, все больше распаляясь, разжигая похоть в зрителях. Как дворовой недопесок, оттесненный матерыми кобелями от загулявшей сучки, он с воплями терся о мужиков-музыкантов и их инструменты. Зал гудел, моя очередная незнакомка ерзала в кресле и молотила челюстью свою жвачку.

Мне вдруг стало жаль певца, так откровенно унижающегося перед толпой в свои солидные годы. Чтобы подавить внутреннее достоинство и освободиться от возрастной усталости, он, наверное, травит себя наркотой. А после концертов медсестра откалывает его успокоительными и сердечными препаратами.

Концерт закончился. Незнакомка с обнадеживающим именем Надежда бросила на меня оценивающий взгляд. Она уже не жевала.

— Ну и как? — спросил я.

Она пожала плечиками и вполне вразумительно ответила:

— Ничего!.. Ничего особенного. Мне хотелось посмотреть на него живьем: а то все по телеку да на афишах.

Чтобы заполнить чем-то вынужденную паузу я начал пересказывать ей слухи о певце из желтых газет. Она вполне благоразумно кивала, помалкивала, и я никак не мог понять ни круг ее интересов и знакомств, ни, даже, ее возраст.

Мы зашли в кафе. Было поздно и безлюдно. Цепко приглядываясь к посетителям, возле стойки покуривали честные проститутки, которых я уважал после первого брака. Ненавязчиво звучала музыка. Я взял пару бокалов, шоколадку и бутылку шампанского, скромно определив размер расходов на нынешний вечер.

— За что же мы выпьем? — спросил, пристально вглядываясь в ее лицо, которое при хорошем электрическом освещении бара начинало беспокоить меня. — За наше знакомство?.. Хотя, если у вас есть предложения…

Она, чуть смущаясь, пролепетала:

— У меня завтра именины. Баба печет пирог… — Эта фраза с головой выдала ее возраст, запакованный одеждой и замазанный макияжем. «Что за времена? — чертыхнулся я. — Иной школярке с виду все тридцать. На другую многодетную матрону посмотришь, ей бы в школу ходить… То ли мир меняется, то ли мы с годами все хуже ориентируемся в нем?»

Я изобразил ничего не значащую улыбку, бросил взгляд на часы над стойкой и подвел черту под неудавшимся знакомством:

— Вот как?! — приподнял бокал. — Ну, тогда за ваши семнадцать лет!

— Восемнадцать! — поправила меня она, смелея. — Когда я родилась, маме с папой тоже было по восемнадцать.

«Года на четыре постарше меня», — усмехнулся я и сказал:

— Ну, что ж, не забудьте завтра от моего имени поздравить маму и папу с именинницей. Я им завидую! Если бы у меня была такая дочь, я бы, наверное, сейчас чувствовал себя счастливей.

— Они не живут со мной, давно, — девушка опустила длинные, похоже, что свои, природные, ресницы и в глазах ее, как мне показалось, блеснули слезы. — Я выросла с бабушкой. Она сейчас печет пирог… — Надя вскинула мгновенно просохшие глаза, в них была надежда на чудо. — Можно вас попросить… Вы извините, если это так глупо. Я в классе всегда врала, что встречаюсь с отцом, а мне не верили… Завтра у меня будут мои школьные друзья — они уже все работают… — Она тряхнула головой и, решившись, выпалила: — Приходите ко мне на день рождения… Пожалуйста. Когда сможете…

Я захохотал, откинув голову. Из облачка табачного дыма в нашу сторону обернулись проститутки, подслеповато щуря свои воспаленные глаза.

— Вы меня покажите друзьям вместо папы? — спросил я.

Она пожала плечиками и покраснела. Ей очень шло смущение. А мне так не нравились ее ровесницы, искалеченные нынешними телепрограммами, которые под личиной раскованности позволяли себе обыденную наглость.

— Неужели так старо выгляжу? — спросил я, перестав смеяться.

— Ну почему? Совсем еще не старый. — не вполне уверенно пробормотала она, опять смутившись. — Солидный, интересный мужчина… Мои родители сразу после школы поженились, а потом разошлись.

Ее приговор подстегнул меня — надо было торопиться, ведь мне, действительно, шел четвертый десяток. Подумать только, уже пережил Христа, а толком еще ничего не сделано. Два брака, поход к Каменному лесу, и тот с брачком. В мои годы люди докторские диссертации защищают, а я, всего лишь пишу кандидатскую, которая никем никогда не будет востребована. Впереди — пустота. У моей второй жены была хотя бы цель — пусть эфемерная, обманная, картонная, но Корона.

— Бабушка тебя не потеряла? Уже поздно. Ты в каком районе живешь? — грубовато перешел я на ты.

Она назвала район, в котором я не был с тех самых пор, как получил там карту.

Вспомнилась весна, загородный клуб со снесенным куполом, тополя, солнце и иллюзии. Молодость — это иллюзии и ничего больше. Как только начинаешь это понимать — возврат к прошлому невозможен.

— Тем более пора спешить, — тайком вздохнул я. — Район ваш нынче пользуется дурной славой. Трамвай уже не ходит. Доедай-ка шоколадку и вперед — к бабе. Я тебя посажу на мотор, — как-то ворчливо, по-отцовски забрюзжал вдруг я, входя в роль папаши.

Я взял ее за руку, помог застегнуть пуговицы шубки, демонстрируя, что она моя взрослая дочь или юная сестра. Взоры проституток стали томны и внимательны.

— Телефон есть?

— Угу!

— Записываю, — щелкнул я авторучкой и дал ей свою визитку. — Значит, так: приедешь домой — сразу звони. Если в течение получаса не будет звонка — сам звоню бабушке.

Я остановил такси. Лицо шофера не понравилось. Второй седоусый пенсионер-шабашник вызывал доверие, хоть и заломил цену не по совести. Я оплатил ему вперед не торгуясь, записал номер машины.

— Значит так, папаша! Подвезешь к самому дому и проследишь, чтобы в подъезде ее не обидели. Потом свободен. — Раскрыв дверцу, я нарочито громко сказал: — Бабушку поцелуй и, звони сразу как приедешь, иначе РОВД на рога поставлю.

Я хотел чмокнуть ее в щеку, чтобы показать шоферу какой я заботливый брат или отец, но наткнулся на податливые, отзывчивые губы.

— Обо мне никто так не заботился, — с благодарностью всхлипнула она на ухо.

Звонок телефона в моей квартире раздался ровно через полчаса. Была полночь.

— Игорь Васильевич, вы придете завтра? — спросила она голосом школярки, получившей четвертную двойку по пению.

— Приду, — сказал я. — Диктуй куда. — И пробормотал: — У меня должок перед вашим районом.

Она назвала адрес и опять попросила, волнуясь:

— А можно, перед друзьями я буду называть вас на «ты»?

— Да хоть сейчас называй, мне будет только приятно.

«Хорошая девчонка, — думал, кладя трубку на аппарат. — Эх вы, родители…

Ромео и Джульетта XX венка».

Весна выдалась на редкость капризной: то светило солнце и теплело на улицах, то примораживало, как в январе. Я вышел из трамвая. С хмурого неба сыпалась белая крупка, ветер нес ее по застывшим лужам. Знакомый клуб был выкрашен, гордо поблескивал восстановленным куполом и крестом. Пожилая монахиня неторопливо выметала высокое крыльцо. Из-за кованной подновленной двери вышел румяный рыжебородый поп в рясе. Поеживаясь на ветру и весело жмурясь от падающей на ресницы крупки, он зычно пробасил:

— Отдохнула бы, матушка, — и, размахивая широкими рукавами, направился к приземистому домику с крестом над воротами.

Район и прежде был ветхим, но чистым. Когда-то здесь жили приличные люди.

Теперь он стал откровенно убог и грязен. Мусорные кучи высились прямо за воротами домов и во дворах бараков, пластиковые бутылки валялись под заборами, за которыми была слышна нерусская тарабарщина.

Двухэтажный дом из почерневшего бруса, где жила именинница, был родным детищем района: деревянная лестница с выломанными перилами и пропахшая мочой, шприцы, бутылки и окурки на площадке между этажами. Я нажал кнопку звонка. Дверь распахнула она, в лицо мне ударила волна грохочущей музыки и запах праздничного стола. Надя, раскрасневшаяся и счастливая, пискнула и повисла у меня на шее. Я похлопал ее по спине, подыгрывая, ради той, предопределившей многие мои удачи и неудачи.

Квартира была очень скромной и очень чистой, с забубенным уютом поддерживаемым только женскими руками. В тесной комнатке за накрытым столом сидели две девицы и четверо парней. Я был усажен на почетное, давно ждущее меня место, по почтительно примолкшим голосам понял, что «папу» с любопытством ждали и теперь смущены его респектабельным видом.

Двое парней с сереющими лицами и остекленевшими глазами были типичными представителями будущего слоя отечественных алкоголиков. Третий — спортивного вида и со здоровым цветом лица, на котором уже складывалось выражение холуйства и надменной наглости, видимо, возил или охранял богатенького предпринимателя. Я сразу прикинул, что он — парень Нади.

Неприметная девушка — ее тень, ждущая своего часа, чтобы прибрать к рукам какого-нибудь неудачливого поклонника своей подруги-красавицы, сидела в уголке и тайком наблюдала за мной. Она мне понравилась. Из таких, знающих, чего хотят в жизни, нередко получаются хорошие жены.

На первых минутах знакомства только двое были для меня непонятны. Она сидела, вытянувшись в струнку и водила глазами, видимо, срезанная на середине фразы моим появлением. Он — радующийся возможности выпить и закусить, не думать о работе, уже слегка осоловел. Я присмотрелся к ним внимательней и понял, что это юные супруги из бывших одноклассников.

На столе нетронутым был пирог, стояли запечатанными бутылки сухого вина, шампанского и хорошей водки. Под столом стояла пустая, распитая катанка. Едва утихла суета с моим усаживанием «гусыня» строго повела немигающими глазами и «дошипела», прерванную моим появлением, фразу: — … Она на меня матом, а я ей как ска-за-ла — ее от прилавка сдуло…