Мой дед, бывший механик парохода, часто вспоминал про какой-то город на нашей реке, которого нет ни на одной карте. Он говорил, что много раз видел с фарватера красивые каменные дома за высокими тополями, большую мраморную лестницу, которая, спускается к самой воде. А причала у города нет. Не видел он в том городе ни людей, ни лодок, один только сторожевой катер на якоре: маленький, но внушительный, тот своим видом отбивал всякую охоту приставать самовольно. Дед гулко, до слез, кашлял от едкого махорочного дыма, виновато поглядывал на слушателей, думая, что ему не верят, и начинал оправдываться:
— Сколько раз уговаривал кэпа подойти к берегу и встать на якорь, будто пробоина или машину клинит. А тот все за свои лычки трясся: ему на дома указываешь, а он пальцем в карту — нет города, значит, причаливать нельзя, а то покажут и пробоину, и машину, и куськину мать. Так и проходили, все рядом да около.
Бабушка у меня была тоже с причудами: раз двадцать за день могла спросить об одном и том же, имена внуков путала, а детство свое хорошо помнила, и рассказывала о нем не сбиваясь, не переиначивая.
Я же детства не помнил совсем: говорили — тринадцати лет утонул, долго лежал в реанимации, а когда пришел в себя — будто заново родился. Мне так много и навязчиво рассказывали про меня, бывшего, что я даже невзлюбил утопленника.
Бывало, кто-нибудь только посмотрит на меня затуманенным взглядом, я уже знаю, о чем начнется разговор и стараюсь улизнуть с глаз.
Особенно жалеть о забытом мне не приходилось. Я стал легко и с интересом учиться, раньше других понял, чего хочу добиться в жизни и как это сделать.
Будущее представлялось мне ясным, а жизнь казалась устроенной просто и надежно, как бабушкин сундук. В переломном возрасте, когда все взрослые резко поглупели, я посмеивался даже над дедом, в семьдесят лет вздыхавшем о каком-то городе, которого нет… Со мной ничего подобного случиться не могло.
В суетные дни перед защитой диплома заболел мой преподаватель — рецензент.
Времени было в обрез, мне пришлось разыскать его домик в старом пригороде, где в древних домах, окруженных старыми, высокими тополями, доживала свой век профессура доисторических времен. Дверь мне приоткрыла сморщенная старушка, опасливо зыркнула через щель.
— Нет его, — торопливо прошамкала беззубым ртом. — В больницу ушел. Вернется через два часа, а то и к обеду.
Я побродил по оттаявшим улочкам с веселыми разливами луж, вышел к клубу, размещенному в старой церкви со срубленными куполами. Над полукруглым окном кассы висела афиша. На загрунтованной расслаивающейся фанерке рукой уборщицы или очень нетрезвого художника, вкривь и вкось расплывались неряшливые синие буквы: «„ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ДЕТСТВА“. Нач. 11, 13, 15 и 19 час».
Буквы «Нач.» были затерты чьим-то послюнявленным пальцем, над ними вписано авторучкой: «отправление».
Часы показывали без четверти одиннадцать. Сияло полуденное солнце, но в воздухе висела весенняя прохлада утра. Возле клуба неторопливо бродили отощавшие за зиму куры, с любопытством и с опаской косились на прохожих.
Народу у кассы не было. Прижимая к груди аккуратный сверток, на высоком крыльце, возле тяжелой кованной железом двери, стояла одна только стройная девушка в черных брючках и тонком свитере Я отметил про себя, что она очень даже в моем вкусе и, внимательно разглядывая афишу, думал, как с пользой скоротать время, не имея при себе учебника? Мне показалось, что девушка пристально следит за мной. Уже складывалась в голове первая фраза, которая должна была поразить ее воображение глубиной ума, высокой эрудицией и тонким юмором, рука непроизвольно выгребла из кармана всю мелочь, поскольку я сомневался — хватит ли ее на два билета. Девушка решительно шагнула ко мне:
— Вам на одиннадцать часов? — спросила голосом, от которого я вдруг растерялся. — У меня — лишний билет…
Мы вошли в крошечное фойе без окон. Здесь в ожидании сеанса томились несколько скучавших парочек. Я почувствовал, что уже готов показать себя с лучшей стороны, посмотрел на девушку внимательно, даже чуть было не раскрыл рот, но она, мило улыбнувшись, отошла к группе знакомых. Я вздохнул и посмотрел ей вслед: это была именно та, которую так хотелось встретить уже несколько лет сряду. Пришлось пройти в полупустой зал одному и занять место.
Перед третьим звонком моя незнакомка подошла ко мне и села рядом, на место указанное в ее билете, хотя других свободных было много.
Снова сбитый с толку происходящим, я стал лихорадочно подбирать слова для беседы. Погас свет, зазвучала музыка. Кто-то подошел в темноте, склонился над моей соседкой и шепнул ей несколько слов. Она встала, положив мне на колени сверток, сказала, что скоро вернется. Но закончился фильм, а девушка так и не появилась.
Народ потянулся к выходу. Щурясь от полуденного солнца, я вышел к кассе, внимательно осмотрелся, сел на свободную лавочку. Нужно было спешить к рецензенту, но что делать со свертком? Я вынужден был развернуть его и обнаружил под газетой потрепанный томик Марка Твена. Это был шанс. Щелкнув авторучкой, я вернулся к той самой афише, которая через несколько минут обещала новой партии зрителей «отправление» в страну детства, на чистом уголке нацарапал: «Твена пришлось взять с собой, звоните по телефону… Игорь».
После встречи с преподавателем, в трамвае, от безделья получасовой езды, я вновь развернул сверток и наугад раскрыл книгу, а когда оторвал глаза от слегка затрепанных страниц, салон был пуст, водитель, лязгнув раздвижной дверью, раздраженно крикнул: «Отстой!» Мне пришлось пересесть в другой трамвай и выбираться домой с другого конца маршрута.
Вместо подготовки к госэкзаменам я два дня читал, и впервые делал это не по программе. Покачивались тополя под окнами, сигналили машины на перекрестке, нечленораздельно урчали на кухне водопровод и приемник городской трансляции.
Последний вдруг затрещал от попавшего в сеть электрического разряда, затем из него громко и внятно прозвучал поставленный актерский баритон: «Не бойся, в конце пути ты встретишь ту, которая послала тебя».
Я бросился на кухню, до отказа повернул регулятор громкости. Раздались какие-то хрипы, шипение, потом приемник и вовсе умолк.
По моим соображениям художественная литература создается для отдыха, зачем истязают школьников всякими там образами татьян и катерин я не понимал. То, что происходило со мной после чтения этой книги, было наваждением: вместо подготовки к последнему экзамену я глотал строчку за строчкой, страницу за страницей, хотел остановиться и не мог.
Ну, наконец-то… С негодованием перевернул последнюю страницу, собираясь, принять душ, привести в порядок чувства, зашвырнуть книгу на самую дальнюю полку и забыть о прочитанном. Но под обложкой лежала тонкая калька. Это была карта со схемой знакомой мне окраины города, где расположен леспромхоз и ветка узкоколейной линии до поселка лесорубов… Вдоль схемы полотна тянулась цепочка красных стрелок. Пунктирная линия отрывалась от узкоколейки возле поселка и уходила в сторону горной речки, о которой я слышал от плотогонов. Это был приток, впадавший в реку километрах в тридцати за городом. Пунктирная линия тянулась до его устья, спускалась по Большой реке, затем поднималась по другому притоку к горным вершинам. Часть карты была исписана мелким каллиграфическим почерком. Это были примечания к маршруту.
Даже моих скромных знаний географии хватало, чтобы усомниться в ее достоверности. Я заказал в библиотеке крупномасштабную карту области и, сравнив ее с найденной, убедился, что, вычерченный прямым, маршрут, в действительности, должен делать огромный круг. При желании к конечной цели — к какому-то каменному лесу — можно было добраться дня за два, а не тащиться в обход две недели. Кому понадобилось с такой аккуратностью тратить силы и уйму времени на изготовление фальшивки?
Впервые я столкнулся с тем, чего не мог объяснить и случилось это в самое неподходящее время. Злой и возмущенный чьей-то нелепой шуткой, я вышел из библиотеки — нужно было, во что бы то ни стало, сосредоточиться и заставить себя не думать о взбалмошной девчонке с ее книгой и картой. И тогда я сказал себе:
— Странный способ назначать свидания! Могла бы просто позвонить… Ну что ж, у меня есть последипломный отпуск, недели за полторы я пройду этот маршрут.
Пожалуй, девчонка стоит того…
От знойного июльского солнца пузырилась смола на желтых штабелях досок.
От запаха черных шпал слегка кружилась голова. Я сидел на толстом бревне возле леспромхоза, наслаждаясь беззаботностью и свободой: институт был закончен, а работа еще не началась. На моем поношенном в студенческих стройотрядах костюме защитного цвета расплывались темные пятна пота. Жара тяготила, но солнце уже катилось к западу.
Какой-то несерьезный, похожий на игрушечный, состав вагонов около часа неподвижно стоял на рельсах узкоколейки в ожидании тепловоза. Среди обшарпанных платформ для перевозки леса к нему был прицелен зелененький пассажирский вагон с распахнутыми дверьми. Сидячие места были давно заняты.
Пассажиры, успевшие захватить жесткие деревянные сиденья, томились и прели в духоте. Те, кому мест не досталось, лениво бродили вдоль полотна, сидели под солнцем, не находя тени. Рядом со мной, на бревне, устроилась хлопотливая бабка, она пыталась открыть бутылку лимонада для внучки.
— Эй, парень, помоги?! Молотком пробку насаживали, что ли? — Отмахнулась сердито от внучки:-Да погоди ты, сейчас дядя откроет!
Складным ножом я снял с горлышка пробку, согнув ее почти вдвое. Белая, сверкающая пена, вырвалась из бутылки и заскользила по темному стеклу.
— Вы не скажете, — осторожно спросил я, — где продают билеты на этот поезд?
— Какие билеты? Поезд-то рабочий, туда все бесплатно едут. Ну, а обратно — как повезет! Ты никак впервой? В гости к кому? Или в Каменный лес?
Я вздрогнул, метнул на старушку удивленный взгляд, пробормотал растерянно:
— Просто, на рыбалку… А что за Каменный лес?
— Кто его знает, — ответила бабка, отдуваясь от жары, и вытерла лицо кончиками тонкого платка. — Ходят туда такие, — окинула меня усталым взглядом, — вроде тебя. — И вдруг рассмеялась:-Каменный лес, лес чудес!.. Ты погляди на нее… Анька, ты чо же посуду бьешь? Вот приедем, все как есть мамке расскажу.
Пассажиры — лесорубы, жители лесных поселков, домовитые косари — беззлобно переругивались, плевали шелухой орешек и семечек, бросали окурки на чуть не шипящую от зноя насыпь. Наконец показался тепловоз в застарелых подтеках солярки и машинного масла. Машинист в черной, прокопченной спецовке что-то крикнул рабочим. Гулко звякнул металл, состав вздрогнул и тут же тронулся.
Я подхватил тяжелую спортивную сумку, в несколько прыжков догнал вагончик, нога плотно стала на рубчатую подножку. Впереди была неизвестность и, помеченный на странной карте кружочком, первый пункт дальнего маршрута.
Поезд то спешил, продираясь сквозь дебри леса. Ветви берез скрежетали по окнам. По нескольку часов мы ждали чего-то на разъездах, возле древних, умирающих деревушек, где среди дворов бродили полудикие свиньи, мычали коровы и кричали петухи. Чуть волнуясь, я всматривался в загорелые лица молодых хуторянок, хотя путь мой только начинался.
Стало темнеть, похолодало. Тепловоз упрямо тащил состав все выше в горы.
Сумеречные верхушки елей проплывали в мрачных низинах, густой кустарник все тесней обступал полотно, постукивая ветвями по обшивке вагона. Невидимые тучи призрачно носились в черном небе, гасили и открывали блеск холодных звезд.
Я дремал, свернувшись улиткой и уткнувшись лицом в тугую сумку на коленях, пытался представить себе Каменный лес. Картины, возникавшие в воображении, были одна причудливей другой.
В холодных сумерках медленно и сонно остановился поезд. Из вагона вышли последние пассажиры. У подножья склона, на который забрался состав, смутно виднелись рубленые дома поселка, прикрытого плотным сырым туманом предутренней тайги. Туман чуть подрагивал и шевелился, цепляясь за острые крыши жилья, за влажные пихты и ели.
Скользя и прыгая среди огромных рытвин, разбитых колесами тяжелых машин, среди застоявшихся луж, увязая в подсыхающей жирной грязи, я добрался до двухэтажного бревенчатого дома. Еще издали понятно было, что это контора.
Достал карту и фонарик, еще раз прочитал в примечании: «Путь от поселка до д.
Литвиновка можно проделать на попутных лесовозах. Машины отходят от здания конторы в семь часов утра».
В который раз я отыскал на карте узловатую схему горных хребтов и между ними — площадь с ноготок, испещренную причудливыми значками: чья-то рука тонким пером и черной тушью старательно вывела с десяток не то клякс, не то странных фигурок, названных каменным лесом!
Жмущийся к земле туман постепенно сползал по пади, открывая вид на поселок.
Приглушенно хлопнула калитка, на изколдобленную улицу вышла женщина в ватнике и в резиновых сапогах. Она подошла, привычно хлюпая и чавкая надежной, непромокаемой обувью, пристально оглядела меня с ног до головы.
— Ты к кому, парень?
— Лесовоз жду, на реку!
— В Каменный лес, что ли?
— На реку! — упрямо повторил я, подергиваясь от озноба.
— Чо в туфлях-то? Хоть бы оделся потеплей, лето нынче дождливое.-0-ох, громко зевнула, отошла на сухую возвышенность, потопталась на месте, ожидая кого-то. Через минуту к ней подошла другая женщина, тоже в сапогах, в ватнике и в теплом платке. Поглядывая на меня, они вполголоса заспорили. Мимо прошел мужчина в брезентовой куртке. Женщины перебросились с ним несколькими словами и закричали разом:
— Эй парень? Мужик на деляну, ступай за ним!
Скрытые от меня бревенчатыми стенами конторы, за поворотом стояли остывшие за ночь лесовозы. Водитель, усевшись за руль, молча открыл дверцу кабины и убрал свою телогрейку с сиденья.
— Тебе на реку? — спросил, включая стартер. Критически окинул взглядом мою одежду. — Хлебнешь лиха! Ну да отобьешь охоту, и то ладно! — он тихо рассмеялся, что-то вспомнив; — Из вашего брата, ходоков до Каменного леса, я многих обратно вывозил; кого из Литвиновки, кого из Караваевки. Опухнут от гнуса и обратно, в город.