От страшных снов, где вязок смысл и мглист,

от глыбы ночи в льдистых каплях света,

стоящей над душой, как террорист,

от всех вопросов, обращенных ввысь,

срывающихся в бездну без ответов;

от прошлых лет, прозрачных, как вода,

в которую мечтаешь погрузиться,

сгорая от любви и от стыда,

но не войдешь повторно никогда,

мне — атеисту — нечем откупиться.

Я вышла к морю. Тающий залив,

весной пропахший, утоляет жажду,

смягчив окрестный мир и увлажнив.

Нет повода бросать на ветер: «Стражду!»

Сухих травинок иглы да репей

торчат из-под слабеющего снега.

Плывут в глазах обрывки лучших дней.

Блаженная во всем разлита нега.

Жизнь воздала и так уже сполна.

А эта нежность в феврале — избыток.

Но воздуха прибрежная волна

пьянит, как незатейливый напиток.

Хоть оттепель, до лета далеко.

В пылу под солнцем плавящихся льдинок —

мне видится не юноша в трико —

генсек Хрущев, снимающий ботинок.

Как беззащитен март, как уязвим!

Не согревает облака овчинка…

Течет вода, смывая снежный грим,

разоблачая трещины, морщинки.

Ветшает жизнь, не требуя починки.

Весенний день уходит, словно дым.

Едва ль другим придется по нутру

сей мир, который стал со мною схожим.

Дрожа, как ветка вербы на ветру,

он только мой — тревожный, тонкокожий;

его, и взгляд, его создавший, тоже

когда-нибудь с собою заберу.

Обновиться: поклеить обои с узором трав,

передвинуть всю мебель, сменить наконец тахту,

старый тополь спилить за окном, это он не прав,

перечеркивая перспективу и чистоту.

Представлять, что обиды и горести позади,

по инерции двигаться дальше, активно жить.

В глубине обветшавшего шкафа с трудом найти,

словно прошлое, серое платье и перешить.

Сколько шмоток скопилось за годы — не износить!

Сколько книжек пылится на полках — не перечесть!

Накалилась, как в лампе, внутри из вольфрама нить.

Задыхаясь, схватиться за сердце, куда-то сесть…

Все оставить, как есть.

О чем дубы осенние шумят?

Желтея, листья пахнут, как страницы

старинного романа. Фолиант,

который умудрился сохраниться

в запаснике «Публички», вновь открыт.

Забытым сочинителем был создан

горчащий аромат, давнишний быт.

И мы с тобой вдыхаем этот воздух

и видим еле теплящийся след

любви прошедшей — свет меж облаками.

А тайный смысл — потерянный предмет —

как золотистый желудь под ногами.

С каждым годом все весомей слово.

Называя дерево и птицу,

вызываешь образ из былого,

дав возможность к сути возвратиться.

На задворках ночи, у предела,

где от пустоты укрыться нечем,

забывая собственное тело,

не рекой желаешь стать, а речью:

продолженьем жизни, предложеньем,

выводящим из воды на сушу,

изложеньем, точным отраженьем,

тем, что рвется с выдохом наружу.

Эта такса самоуверенная, кривоногая любит снег,

потому что следы свежей и желтеют пятна,

она нюхает, лижет их; она обожает всех:

жизнь прекрасна, проста, ароматна и так понятна…

Суматошная, рыжеватая — рвется всегда вперед —

похожая на свою хозяйку, как будто одной с ней крови.

Вот выпустить поводок бы, но что-то ведь не дает…

Ненавистное чувство долга — болезнь свекрови.

Возле жизни укромной любые излишки нескромны,

не прельщает желание громких свершений и славы.

Пахнет мелкой душицей и выпечкой постной церковной.

Проходя вдоль нагретой стены вширь разросшейся Лавры,

перейдя Монастырку, за мглистым намоленным садом

попадаешь почти на край света, где не уцелели

довоенной больницы строенья: скосило фасады,

и прошедшее время забилось в глубокие щели.

Флигелек в отдаленье торчит обгорелый, как спичка,

и его опалило пристрастным державным пожаром.

Морг — без окон и двери, осталась гнилая табличка.

Смерть закончилась здесь и уже не случится, пожалуй.

Это лето теперь не снаружи меня — внутри.

Закрывая глаза, видишь реку и сонм песчинок,

просмоленное солнце, янтарный загон зари,

свежей просеки рыжие пни, молодой малинник;

видишь одноколейку и чувствуешь аромат

черных шпал закопченных, расплывшегося мазута,

словно есть в этой жизни возможность вернуть назад

все, что раньше любила. Вмещает в себя минута

и дорогу и лес… — не подсказывай, я сама, —

старый велик, темнеющий ельник, репей в овраге.

А откроешь глаза — пустота за окном, зима —

снежно-белый, бескрайний, заоблачный лист бумаги.

Моя рука — его в миниатюре.

Да и сама я на отца похожа.

Но то, что было свойственно натуре,

что оказалось внешности дороже,

исчезло вместе с ним, предполагая

неповторимость личности, загадку.

И в сущности-то, я совсем другая,

хоть к этому привыкла недостатку.

Но в зеркале единство обнаружив,

в муть отраженья с жаром очевидца

нырнуть пытаюсь, с каждым годом глубже,

и с папиной улыбкой возвратиться.

А я не тороплюсь, останусь тут.

Часы идут, шуршит листва на ветке.

Годами создаваемый уют

с изысканностью выцветшей виньетки,

барочным сном, порочным рококо,

роскошным прошлым, как плющом, увитый…

Как в этих стенах стариться легко,

век доживать вдвоем с кариатидой!

Хотя плечо ослабло, не страшусь

быть вместе с ней поддержкой и опорой

мгновений чудных, сохраняя груз

обид горячих, радостного вздора.

Менялось все, а этот дом стоял.

Поэтому и не спешишь наружу.

Ночное небо отразив, канал

вплывает внутрь, заполоняя душу.

Налей мне водочки, и будет, как у всех,

уютным дом. Дадим себе поблажку —

отпразднуем сегодня первый снег.

Наденет город белую рубашку.

Мы вспомним этих и помянем тех,

чьи души оказались нараспашку.

Метет снаружи, превращается вода

в кристаллы сна — в серебряной порфире

забвения замерзшая среда.

А здесь сквозняк гуляет по квартире,

как гость, презревший слово «никогда»,

забывший, что уже не в этом мире.

Небрит, простужен, непростительно незрим,

Молчание — упрека подоплека —

воздушным шлейфом тянется за ним.

Ему там плохо, знаю, одиноко.

Но мы нальем еще, поговорим,

на талый след уставясь у порога.

Похолодало. Там, где жарко, быть убитым —

хотя и малый риск, но все же есть.

Кто в молодости был космополитом,

с годами патриотом станет здесь.

Еще не старость, но какая-то усталость…

Зачем чужой Акрополь, Колизей?

Лишь то и согревает, что осталось

в сознании — в кругу родных идей:

Опочка сонная, туда ведет дорожка

из незабвенных, но избитых слов,

пустырником пропахшая Пустошка

и в ближнем зарубежье — Могилёв.

Заходишь с мороза в кафе — шоколадом

здесь пахнет, корицей, настоечкой горькой.

Но чтобы согреться, мне много ли надо —

двойной капучино, где сахара горка

на облачке пены без тени обузы

не тонет в пучине, подтаяв отчасти.

А рядом за столиком слышно — французы

воркуют красиво о счастье. О, счастье!

Французский язык ведь настроен на это,

я с ним отдыхала, забыв про нагрузки

(был в школе одним из любимых предметов).

Не то что великий, могучий наш русский:

задуматься стоит лишь — счет обнаружишь

за кофе, за воздух, сгустившийся, что ли.

Заплатишь, окажешься снова снаружи

с заснеженным небом в кристалликах соли.

Щегол Мандельштама и бабочка Фета

уже упорхнули… Весной разогрета,

я майского снова ловила жука.

А он зависал виртуозно в полете,

садился на дерево, как вертолетик.

Тянулась с панамкой рука.

Какая бомбошечка: усики, глазки!

Вот крепкий орешек из солнечной сказки,

в белесых ворсинках брюшко, жесткокрыл.

В руке, сохраняющей тяжесть живую,

держала его, ощущая: живу я.

Казалось, пропал прежний пыл.

Поймаешь опять и задержишь в ладони,

назад возвращаясь, где нас не догонят

отчаянье, глупость, обида и стыд.

Блаженно стоишь под раскидистым кленом

ребенком — той девочкой, вечно влюбленной

во всех, кто летит и жужжит.

День из детства. За окнами сумерки:

двор осенний то в охре, то в сурике,

фонарей золотые шары.

Допоздна задержались родители,

но меня тут без них не обидели.

Я одна принимаю дары.

За буфетной рассохшейся дверцею,

где хранились душистые специи,

сахар в вазе лежал — целый воз.

Потому-то с тех пор одиночества

мне, как сладкого вечером, хочется —

рафинада спрессованных звезд.