Пока летят большие капли,

Мир успевает измениться.

Исчезли злость, лопата, грабли;

Застыла пятая страница

Забытой книги на веранде.

Проснулась кошка на минуту.

Зашел Виталий вместе с Надей,

Когда уже лило повсюду.

И между нами напряженье

Пропало. Я присела рядом.

Такое верное решенье

Дождь подсказал, идя над садом.

Ты внес букет намокших лилий,

Их сам прилежно ставил в вазу.

И все на время всех простили,

Играя в карты… Но не сразу.

Из метро мы выйдем на «Сенной».

Солнце греет здесь из жалости, стыдливо.

Пахнет хлебом, вечной нищетой.

Выпьем водочки, не хватит денег —

пива.

Пей до дна. На дне легко, тепло.

Пирожком закусим это счастье.

Чтоб не знать, что время утекло, —

не смотри, очнувшись, на запястье.

Мост горбатенький и улиц резкий крен —

нашего сознанья искаженье.

Если ты боишься перемен,

постоим, покурим без движенья.

Бог простит нам эту благодать.

В хаосе весны, смещенной к лету,

я могла бы долго так стоять,

не стремясь ни к темноте, ни к свету.

Смотрели на меня, как два нездешних солнца,

два глаза голубых. Таких огромных глаз,

нарушивших закон естественных пропорций,

я не встречала здесь. Гипноз на этот раз

удался. Скользкий склон в пространстве тесном, плоском,

и реку, и камыш — всё видела насквозь

застывшая вблизи прозрачная стрекозка:

прослойки всех миров, времен, земную ось,

движение луча, сорвавшегося в воду,

полуденный, как век заполоненный, час,

в небрежном ветерке растущую свободу,

два радужных пятна размытых — вместо нас.

У ласточки слепая в сердце прыть

и в голосе восторженные нотки.

Как хорошо, что птичий век короткий:

не успевает разлюбить.

Хорошо и страшно жить на свете —

Как на воду черную смотреть.

Поперек реки гуляют сети.

Слову «сеть» созвучно слово «смерть».

Не дождемся свежего улова.

Сеть сосед проверит — инвалид.

Колокольчик полевой лиловый

По нему, прислушайся, звонит.

Рядом — свалка: хлам, железа груда…

Не стараясь ничего понять,

Постоим еще чуть-чуть, как будто

Нам с тобою нечего терять.

Не из тяжести недоброй — из огня,

Нежности и слез бессильной влаги

Я хотела, чтобы у меня,

Оформляясь в слове на бумаге,

Получился бы достойный образец

Прочности — весомей горной глыбы,

Крепче стен кирпичных, наконец,

И меня от жизни защитил бы.

Вдруг понимаешь, уезжая,

Как любишь этот город. Ведь

Ты не такая уж чужая,

И жизнь, все время дорожая,

Здесь обесценивает смерть.

Спеша на чартер полуночный,

Ты видишь мост издалека,

Канал, скамейку, дом песочный

И куст, почти без листьев, тощий,

Прорвавший местность, как тоска.

Так оставлять все это жалко! —

Забрать с собой, вдохнув, как дым,

Казанский, бледный свет под аркой,

Двор проходной, горшок с фиалкой,

Оставшись вечно молодым.

Я бы хотела сидеть на пологом склоне,

Там, где растет осина, а рядом — ясень,

Тянется поле вдали и в тумане тонет,

День догорает июльский, прозрачен, ясен.

Я бы хотела сидеть — не дышать — так тихо,

Чтобы услышать, как листья дрожат на ветке,

Чтоб за спиной, из глуши напряженной, дикой,

Взгляд темноты ощутить леденящий, меткий.

Я бы хотела так долго там оставаться,

Мраком пока не затянутся все детали, —

Чувствовать рядом локоть, плеча касаться,

Просто сидеть и смотреть на твои сандалии.

Как в бане, воздух густ перед грозой.

И ходят тучи тучные, как бабы,

Тяжеловесной радуя красой.

Гремят тазы, и свет струится слабый.

Вот-вот и нас из шайки обольют

Живой водой из черного колодца.

И, может быть, на несколько минут

Забытый первозданный мир вернется.

Я вышла в двенадцать часов на крыльцо.

Припудрен был воздух морозной пыльцой.

Светло, словно днем, было всюду;

Писать было можно, читать без труда,

Как будто извергла иная среда

Из недр своих звездную груду.

И мрачные мысли всплывали со дна

Сознания, точно старались сполна

Бессонный занять промежуток.

Угрюм, точно туча, и бледен, как мел,

По небу полуночи ангел летел.

Размах его крыльев был жуток.

Цепенея, смотрю на чугунный цветок:

Между прутьев вплетен, как в терновый венок,

Принесен из нездешнего сада.

Разделяя на сторону эту и ту,

Проводя между жизнью и смертью черту, —

В бесконечность уходит ограда.

Гонит воды, вскрывая сугробы, весна,

И отходит с трудом от нестрашного сна

Прежней жизни застывшая груда.

За решеткой кладбищенской время течет,

Но в другом направленье, теряя отсчет.

И смотрю я как будто оттуда.

И это всё? — Волна у ног, песок,

Гортанный голубиный голосок,

Два облака, стоящих в мертвой зоне.

Всей жизни незатейливый сюжет

Из тьмы сомнений вынесен на свет —

Перед тобой лежит как на ладони.

Мне мало ветра, серенькой воды,

В которой отражаются следы

Линялого застиранного неба.

Лед пламени, горячий арбалет —

Все то, чего на этом свете нет,

Теперь для нас насущным стало хлебом.

Лет четыреста церковь стоит. В глубине — полумрак.

От молитв и от слез прихожан эти стены устали.

Не людей они видят, а тени скользящие, прах.

Хмуры лики святых: потемнели от долгой печали.

Жирный запах елея разлит, словно жидкий сургуч.

Здесь неловко глазеть, а креститься, не веря, — нелепо.

Но раскрыто, как триптих, окно, сбоку — солнечный луч.

Восковая свеча — только слепок луча, грубый слепок.

Снова строчки приходят… Не стоит писать ни о чем,

если жизнь упорхнет из любого силка птицелова,

не подхватишь, сказав пару фраз, не накроешь сачком,

не удержишь в садке полноценного меткого слова,

ускользнет, утечет ручейком из ладоней твоих,

золотистым отливом, речным ароматом волнуя.

О, как пылки когда-то мы были! Как холоден стих

по сравненью с касанием рук и теплом поцелуя!

Мы живем с тобой в пустой квартире —

минимум комфорта: стол, кровать;

серенький скворечник смастерили,      

чтобы легче было умирать.

Нежным солнцем северным согреты,

вскормлены чувствительной средой…

И не то что просвистели это,

просто все давным-давно не то.

Дармоеды, эмигранты, птицы

(для таких несносны холода),

мы хотим обратно возвратиться,

но, беда, забыли вот — куда.

Осиротел навек пригород бедный мой,

переменился так… Или же я не та?

Здесь, оставляя мне только любовь и боль,

ржавчина октября выела все цвета.

Зябко. Осенний свет тает, как парафин.

В парке по вечерам вижу порой отца:

куртка мелькнет вдали — в роще рябых осин,

и полетят к земле плоские их сердца.

Он-то умел смотреть сквозь пустоту и мрак.

Помню, что мы всегда спорили горячо.

Кажется, если вдруг резко ускорить шаг —

можно его догнать, можно обнять еще.

Согласись, в новостройке легко позабыть о прошлом?

Свежей краской пропахли и дом и листва за домом.

Можно вновь подобреть, поглупеть, стать для всех хорошим,

выходить на балкон с сигареткой по пояс голым,

Будто бы и тебя здесь слепили по ходу дела

из  остатков раствора, из кашицы придорожной

с добавлением нежности, патоки, чистотела   

и вдохнули надежду, с которой теперь возможно,

череду  обескровленных  замерших лет минуя,

быть  довольным вполне, потому что ты есть на свете, —

как бы дали еще один шанс или жизнь иную,

и сопутствует ей юго-западный теплый ветер.

Там сердце падало, а за спиной

в затылок горячо дышали: «Ася…»

Подумать не успела — что со мной? —

ведь здравый смысл туда не допускался.

Нырнув в объятья, как в зеленый пруд,

мы плавно шли на дно глубокой лени.

Лишь сны правдивы… Хоть они не лгут!

Как сладок плен запретных сновидений!

Люблю я зиму, но не эту — ту,

сулящую глазам и сердцу отдых:

голландских подмастерьев желторотых

пейзажей роскошь, быта нищету

на временем обветренных полотнах.

Здесь мягок свет и мир не так жесток…

Танцуя от уютной жаркой печки,

невдалеке от Бога человечки

оравой дружной вышли на каток,

вода для них заледенела в речке.

Здесь, заметая крыши, башни, снег

застыл в обворожительном полете,

задорный смех завис на звонкой ноте,

и конькобежец, замедляя бег,

за рамки ускользая, стал бесплотен.

Закрой, прошу, роман, какие нынче книжки!

Двумерный дуализм — для психики урон.

Героя Львом назвав, фамилию дать Мышкин —

ведь даже не смешно — по мне, так это слишком

дешевая игра, плохой оксюморон.

Насильно вовлечен  в сплошные передряги,

он все же остальных пытается понять,

идет навстречу им, исполненный отваги,

душевного тепла, пьянящей слезной влаги,

но каждый новый шаг — лишь гибели печать.

Тут хочешь или нет, а станешь идиотом,

тем паче что одно безумие окрест.

Контекст, как вену вскрыв, слинять бы черным ходом,

уплыть бы по реке с весенним теплоходом.

Но автор — это Бог, и Он дарует крест.

Если, как герой Марселя Пруста,

под осенним солнцем догорая,

в прошлое уйти, всмотревшись грустно

в густо отцветающие  чувства,

в поисках потерянного рая,

то найдешь единственное место —

где ты счастлив был, о том не зная,

где так много было не известно, —

там в саду у старого сарая

ящик для игрушек открывая.

В тот сумрачный лес, где гуляет насупленный Фрейд,

сбежавший от смерти с пронырливой прытью паучьей,

во тьму подсознанья, где кажется истиной бред,

и я проскользну по тропинке в завалах дремучих,

пройду, продираясь сквозь иглы сосновые, сучья,

и, тайных надежд собирая духмяный букет,

с самою собой повстречаюсь в обличии лучшем —

божественном, но оставляющем выжженный след.

Что-то бубнила себе под нос, горячо шептала,

прижимаясь к еловой щетине, к небритой родной щеке,

в рифму и невпопад — во сне, натягивая одеяло,

а чаще — по ходу дела, с поклажей и налегке.

Боялась не успеть сказать, боялась, что не расслышит,

не оценит запредельную преданность — те слова,

которые окрыляют, поднимают всё выше и выше,

оправдывают жар и трепет, возвращая на них права.

С теми, кто был со мной, с теми, кого любила,

с ветром балтийским, с рекой полноводной, с лесной тропой,

даже когда отворачивалась и молчала, я говорила,

думая, что с Богом, оказалось — сама с собой.

Ныряя в мутную воду истории, не всякий поймет

почему эта местность зовется до сих пор «Форелью».

Крупная рыба ушла глубоко под лед,

вместе с ней и другие, хлопнув прозрачной дверью.

Под облупленной краской ДК скрывается особняк

Щербатова, переделанный в психбольницу,

она же, в двадцать втором, вставая под красный флаг,

носила имя Огюста Фореля — психиатра и ясновидца,

которому, как ни странно, нравился социализм,

наравне с эсперанто, c гипнозом и трезвой шуткой.

Какая-то защищенность была, радовал классицизм —

приют для заблудших душ, отчаявшегося рассудка.

Теперь в корпусах обитают нормальные. Сквер

и заглохший фонтан во дворе больше не служат раем.

Но, приглядываясь к жильцам, видишь: каждый на свой манер

истеричен, безумен, попросту — невменяем.