Он остановился в облаке пыли, поднятой спортивным автомобилем, и внимательно посмотрел на ворота, закрывающие въезд на частную дорогу. Ворота были внушительные. На самом верху висел знак «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН». Немного ниже была надпись: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ ПО СУДУ». На правом столбе ворот было уведомление: «ПРОВОЛОКА ПОД ТОКОМ», а на левом плакат: «ЗА ОГРАДОЙ ЗЛЫЕ СОБАКИ».

Сама ограда была семь футов в высоту и сделана из самых толстых металлических прутьев. Поверху ее была протянута колючая проволока, а ограда тянулась в обе стороны от узкого проезда, пока не исчезала из поля зрения.

Томми вышел из автомобиля и открыл ворота. Они соответствовали описанию, которое ему дал мускулистый рыжеволосый дежурный на заправке в деревне в двух милях отсюда. Томми проехал через ворота, вышел, аккуратно закрыл их, вернулся в автомобиль и поехал дальше.

Он ехал по узкой частной дороге со скоростью сорок пяти миль в час, напевая себе под нос. Таков был Томми Римес. Он не походил на обычного ученого так же, как его мощный спортивный автомобиль не походил на машину, которую предпочитают обычные ученые — и поступал Томми всегда не так, как обычные ученые. Фактически, у большинства людей, с которыми он общался, не закрадывалось ни малейшего подозрения, что он вообще имеет какое-то отношение к науке. Например, Питер Дэйзелл, который начнет в ужасе отмахиваться, если кто ему скажет, что Томми Римес является автором статьи в «Философском журнале» «О массе и инерции тессеракта»[1], вызвавшей такие споры.

И была некая Милдред Холмс — не играющая никакой роли в деле о Катапульте Пятого Измерения, — которая подняла бы изящно изогнутые брови в скучающе-недоверчивой манере, если бы кто-то при ней предположил, что Томми Римес именно тот самый Томми Римес, чьи «Дополнения к механике континуумов Херцлога» произвели такой фурор в научных кругах. Она надеялась рано или поздно заставить Томми сделать ей предложение, поэтому считала, что знает о нем все.

Ведя машину по узкой дороге, Томми слегка сомневался, что поступает правильно. Телеграмма на желтом бланке в его кармане походила, скорее, на розыгрыш, но все же имелась слабая вероятность, что она была важнее пропущенного теннисного матча. В телеграмме было написано:

ПРОФЕССОР ДЕНХЭМ В ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ОПАСНОСТИ ИЗ-ЗА ЭКСПЕРИМЕНТА ОСНОВАННОГО НА ВАШЕЙ СТАТЬЕ О ДОМИНИРУЮЩИХ КООРДИНАТАХ И ТОЛЬКО ВЫ МОЖЕТЕ ПОМОЧЬ ЕМУ ВО ИМЯ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ ПРИЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО

А. ФОН ХОЛТЦ

Ограда тянулась по обе стороны от дороги. Миля или полторы узкого проезда, огороженного и защищенного от злоумышленников, как только возможно.

Интересно, подумал Томми Римес, а что бы я сделал, если бы навстречу поехал другой автомобиль?

Он старался больше не думать о телеграмме. Он ей не верил. Он не мог ей поверить. Но он, также, не мог и проигнорировать ее. И никто бы не смог, ни ученые, ни обычные люди со среднеразвитым любопытством. Статья о доминирующих координатах была напечатана в Физическом Журнале и описывала мир, в котором нормальные координаты каждодневного существования изменили свои функции. Координаты времени, вертикального, горизонтального и бокового направлений поменялись местами, и человек пошел на восток вместо того, чтобы пойти на запад, причем в конец улицы, а не в начало. С одной точки зрения, это была математическая шутка, но она приводила к некоторым захватывающим, глубокомысленным заключениям.

Но Томми не мог не думать о телеграмме даже тогда, когда на дороге появился цыпленок и пошел, дико размахивая крыльями, прямо на автомобиль. Цыпленок все же поднялся в воздух перед самым автомобилем, пролетел над капотом, как кучка верещащих перьев, ударился о наклонное ветровое стекло, скользнул по нему вверх, пролетел над головой Томми, теряя перья, и с пронзительными криками упал на дорогу позади автомобиля. В зеркало заднего вида Томми увидел, как он поднялся и побежал назад по дороге.

Идея моя заключалась в том, раздосадовано сказал себе Томми по поводу статьи, упомянутой в телеграмме, что человек может распознать лишь три пространственных и одно временное измерение. Так что. даже если бы его зафитилить во многомерный космос, он все равно не увидел бы разницы. Он все равно оказался бы в плену трех пространственных измерений Вселенной. И что тут такого, от чего у Денхэма могли бы возникнуть проблемы?

Впереди появился дом, низенький, хаотичный на вид бунгало с огромным кирпичным сараем позади. Дом профессора Денхэма, а сарай, конечно же, был лабораторией, в которой он производил свои эксперименты.

Томми инстинктивно нажал на педаль газа. Автомобиль прыгнул вперед. И тут произошла авария. Перед ним внезапно появились еще одни ворота, сделанные из тонких труб с натянутой на них непокрашенной проволочной сеткой, Томми заметил их слишком поздно и не успел затормозить. Автомобиль содрогнулся от удара, раздался скрежет и звон стекла. Томми инстинктивно пригнулся, поскольку одна из труб ударила прямо в ветровое стекло. Двойное стекло раскололось пополам, покрылось трещинами и прогнулось, но не разлетелось на кусочки. Автомобиль остановился, запутавшись колесами в проволоке, сорванной с ограды. Ворота вырвались из петель и аккуратно накрыли капот автомобиля. Завизжали шины. Томми Римес выругался шепотом и вылез из автомобиля, чтобы осмотреть повреждения.

Он уже решил, что не случилось ничего непоправимого, когда из кирпичного сарая позади дома появился человек. Это был высокий, худощавый молодой человек, который пошел к нему, размахивая руками и крича:

— Вы не имеете никакого права здесь ездить! Вы должны сразу уехать! Вы повредили частную собственность! Я сообщу профессору! Вы должны заплатить за повреждения! Вы должны…

— Черт побери! — сказал Томми Римес, увидел, что радиатор пробит. Струйка ржавой воды уже бежала по траве.

Молодой человек подошел ближе. Бледный молодой человек, как отметил Томми. Молодой человек со щетиной коротко подстриженных волос и с очками в роговой оправе на близоруких глазах. Губы его были толстые и очень красные по контрасту с бледностью щек.

— Разве вы не видели знаки на воротах? — сердито спросил он с любопытным акцентом. — Разве вы не видели, что нарушителям запрещают… входить? Вы должны уйти сразу! Вы будете преследоваться судом! Вы будете заключены в тюрьму! Вы будете…

— Вы фон Хольц? — раздраженно спросил Томми. — Меня зовут Римес. Вы мне телеграфировали.

Размахивающие руки замерли посреди взволнованного жеста. Близорукие глаза за толстыми линзами расширились. Розовый язык облизнул красные губы.

— Римес? Герр Римес? — запинаясь, спросил фон Хольц и подозрительно заявил: — Но вы не… Вы же не можете быть герром Римесом, автором статьи о доминирующих координатах!

— Это еще почему? — сердито спросил Томми. — Я также герр Римес, автор других статей, таких, как «Механика континуума» или «Масса и инерция тессеракта». И согласно последнему выпуску журнала философии… — Он посмотрел на красную струйку, бегущую из радиатора, и с сожалением пожал плечами. — Я хочу, чтобы вы позвонили в деревню и прислали кого-нибудь, кто отремонтирует мой автомобиль, — коротко продолжал он. — А затем объясните мне, что это за телеграмма — шутка или нет?

Он вытащил желтый бланк и протянул его, ощущая инстинктивную неприязнь к худощавому человеку перед ним, но стараясь подавить свои чувства.

Фон Хольц взял телеграмму, прочитал ее, бережно разгладил и возбуждено сказал:

— Но я думал, что герр Римес… что он почтенный джентльмен! Я думал…

— Вы послали эту телеграмму, — сказал Томми. — Она озадачила меня ровно настолько, чтобы заставить примчаться сюда. Из-за этого я чувствую себя круглым дураком. В чем дело? Это что — действительно розыгрыш?

Фон Хольц яростно покачал головой.

— Нет! Нет! — выкрикнул он. — Герр профессор Денхэм находится в ужасной, в смертельной опасности! Я… Я почти обезумел, герр Римес! Оборванцы могут схватить его!.. Я телеграфировал вам. Я четыре ночи не спал. Я работал! Я сломал свою голову! Я почти обезумел, пытаясь вернуть герра профессора! Ия…

Томми уставился на него.

— Четыре дня? — спросил он. — Что бы там ни случилось, но это продолжается четыре дня?

— Пять, — нервно сказал фон Хольц. — Но только сегодня я подумал о вас, герр Римес. Герр профессор Денхэм чрезвычайно хвалил ваши статьи. Он говорил, что вы единственный человек, способный понять его работу. Пять дней назад…

— Раз он уже пять дней находится в опасности, — скептически проворчал Томми, — значит, не в таком уж он затруднительном положении, иначе все бы уже кончилось. Так вы позвоните механику? А потом поглядим, что тут у вас происходит.

Фон Хольц снова замахал руками и отчаянно сказал:

— Но это срочно, герр Римес! Герр профессор в смертельной опасности!

— Да что с ним такое?

— Он там остался, — сказал фон Хольц, снова облизывая губы. — Он там застрял, герр Римес, и вы единственный…

— Застрял? — еще более скептически сказал Томми. — Посреди штата Нью-Йорк? И я один могу ему помочь? Это все больше и больше похоже на тщательно продуманный, но не очень забавный розыгрыш. Я проехал шестьдесят миль. Хорошая шуточка, верно?

— Но это правда, герр Римес, — в отчаянии сказал фон Хольц. — Он там застрял. Он изменил систему координат. Это был эксперимент. И он остался в пятом измерении!

Наступила мертвая тишина. Томми Римес тупо глядел на него, затем откашлялся. Он снова ощутил инстинктивную неприязнь к этому молодому человеку. Бесспорно, он так рассердился, что, когда ему починят автомобиль, он тут же сядет и уедет подальше отсюда, если не сделает это раньше. Но пока что сбежать было не так-то легко. Одна шина автомобиля совсем спустила, так что колесо стояло на ободе, а из радиатора медленно капали на траву последние капли. Так что Томми достал портсигар, закурил сигарету и сардонически сказал:

— Пятое измерение? Не слишком ли шикарно? Большинство из нас отлично проживают в трех измерениях. Четыре уже являются роскошью. Так зачем же пятое?

Фон Хольц в свою очередь побледнел от гнева. Он замахал руками, остановился и произнес с подчеркнутой вежливостью:

— Если герр Римес соизволит последовать за мной в лабораторию, я покажу ему герра профессора Денхэма и стану убеждать, что герр профессор в чрезвычайной опасности.

У Томми возникло внезапно впечатление, что фон Хольц говорил все это всерьез. Он мог быть безумцем, но он был серьезен. И, несомненно, существовал профессор Денхэм, и это был его дом и его лаборатория.

— Ладно, давайте, я посмотрю, — менее скептично сказал Томми. — Но, знаете ли, это весьма невероятно.

— Это невозможно, — натянуто ответил фон Хольц. — Вы правы, герр Римес, это весьма невозможно. Но это — факт.

Он повернулся и пошел к большому кирпичному сараю позади дома. Томми последовал за ним, совершенно не верящий, но все же начинающий сомневаться достаточно для того, чтобы задаться вопросом, какой именно ужасной природы могла быть чрезвычайная ситуация в таком тихом месте? Конечно, фон Хольц мог быть сумасшедшим. Мог быть.

Странные, ужасные мысли пробегали у Томми в голове. Сумасшедший, балующийся наукой, мог совершить невероятные вещи, ужасные вещи, а затем потребовать помощи, чтобы уничтожить следы невообразимого убийства.

Томми был напряжен и встревожен, когда фон Хольц открыл дверь похожей на сарай лаборатории.

— После вас, — кратко сказал Томми.

Он почти что дрожал, когда ступил внутрь. Но в интерьере лаборатории не было ничего ужасного. Это было огромное помещение с высоким потолком и бетонным полом. В одном углу стояла динамо-машина, соединенная с четырехцилиндровым двигателем внутреннего сгорания, с которым был также соединен сцеплением непонятный большой барабан с несколькими сотнями футов цепи, обернутой вокруг него. На пульте управления были амперметры и вольтметры, и очень чувствительный динамометр на собственном стенде, а также электрический токарный станок и комплексное оборудование для работы с металлами. Еще была электрическая печь с застывшими на полу возле нее брызгами металла, так же были миниатюрные формы для отливок, и в конце комнаты — гигантский соленоид, который, очевидно, когда-то висел на балках, а теперь был явно поломан, потому что валялся на боку, ничем не поддерживаемый.

Единственным неопознанным аппаратом было странное приспособление у одной стены. Частично оно походило на пулемет из-за длинной латунной трубки, напоминающий ствол, торчавший из него. Но ствол уходил в полностью закрытый алюминиевый корпус, в котором не было видно никаких отверстий для подачи патронных лент.

Фон Хольц двинулся прямо к нему, снял крышку с конца медного ствола, поглядел в него и взмахом руки подозвал Томми.

У Томми снова вспыхнули подозрения, и он подождал, пока фон Хольц отойдет от аппарата. Но в тот момент, когда он взглянул в латунную трубку, он забыл обо всех сомнениях, подозрениях и предосторожностях. От изумления он забыл все на свете.

На конце латунной трубки была линза. Трубка оказалась чем-то вроде телескопа, направленного в закрытую алюминиевую коробку. Но Томми даже на долю секунды не мог поверить, что видит отлично сделанную и удачно освещенную миниатюру. Он смотрел в телескоп и видел нечто, находящееся на открытом воздухе. Несмотря на то, что другой конец трубки уходил в алюминиевую коробку. Несмотря на толстые кирпичные стены лаборатории. Он смотрел и видел пейзаж, который не должен был — и который не мог — существовать на Земле.

Там были чудовищные, размером с деревья перистые папоротники, едва колышущие широкими листьями. Телескоп, похоже, глядел на пологий откос, и деревья-папоротники, похоже, скрывали более далекий горизонт, но между инструментом и откосом обзор закрывала путаница листьев, сквозь которую с трудом просматривался лежащий на откосе огромный стальной шар.

Томми глядел на него. Шар, несомненно, был искусственным. Томми отчетливо видел места соединения болтами. И в шаре была дверь, а по бокам от нее застекленные окна.

И пока Томми смотрел на нее, дверь приоткрылась и чуть-чуть заколебалась, словно кто-то внутри не решался выйти, а затем распахнулась, и наружу вышел человек. И Томми изумлено воскликнул:

— Боже мой!

Человек был совершено обычного вида, одетый в обычную одежду, и в руке держал совершено обычную вересковую трубку. Томми сразу же узнал его. Он достаточно часто видел его фотографии. Это был профессор Эдвард Денхэм, у которого было столько открытий, что их названия начинались со всех букв алфавита, автор «Полимеризации псевдо-металлического нитрида», а также владелец этой лаборатории и всего ее содержимого. Да, но Томми видел его на фоне деревьев-папоротников, которые считались ископаемыми уже много миллионов лет назад, с каменноугольного периода.

Профессор посмотрел на свою вересковую трубку, нагнулся и стал что-то подбирать с земли. Когда он выпрямился, у него в руке была горстка коричневых сушеных листьев. Он набил ими трубку, зажег спичку и закурил. Он мрачно пускал клубы дыма, окруженный чудовищной растительностью. Над огромным цветком затрепетала бабочка с размахом крыльев в целый ярд. Она порхала над ним, словно чего-то ждала, расцветка у цветка была пунцовой, слишком яркой, какой не бывает в современной природе.

Денхэм с любопытством глядел на нее и с отвращением на лице курил сухие листья. Затем повернул голову и что-то сказал через плечо. Дверь в шаре снова открылась. И Томми Римес снова был ошеломлен.

Потому что из шара вышла девушка — самого современного, самого обычного вида девушка. Аккуратное спортивное платье, стройные ножки, коротко подстриженные волосы…

Томми не видел ее лица, пока она не повернулась и улыбнулась, что-то отвечая Денхэму. И тогда Томми увидел, что она завораживающе красива. Он шепотом выругался.

Бабочка зависла над гигантским цветком, потом полетела дальше, сверкая разноцветными крыльями. И громадный красный цветок медленно закрылся.

Денхэм смотрел бабочке вслед. Потом посмотрел на девушку, которая улыбалась бабочке, уже исчезнувшей из поля зрения телескопа. И во всей фигуре Денхэма было явно видно уныние. Томми смотрел, как девушка протянула руку, положила ее на плечо Денхэма и похлопала, явно пытаясь его ободрить. Она улыбнулась и о чем-то заговорила, Денхэм сделал странный жест и, сгорбившись как арестант, пошел обратно в стальной шар. Девушка последовала за ним, на ее лице теперь, когда Денхэм не видел ее, была написана усталость и беспокойство.

Томми забыл про фон Хольца, лабораторию и все на свете. Если бы его первоначальные подозрения фон Хольца хоть как-то оправдались, тот был бы уже полдюжины раз убит. Но Томми забыл обо всем, кроме зрелища в телескопе.

Почувствовав прикосновение к плечу, он резко поднял голову. Фон Хольц глядел на него, бледный, с усталыми, встревоженными глазами.

— С ними все еще в порядке? — спросил он.

— Да, — изумлено ответил Томми. — Кто эта девушка?

— Это дочь герра профессора Эвелин, — встревоженно сказал фон Хольц. — Я думал, герр Римес, что вы все уже рассмотрели в дименсиоскопе.

— В чем? — спросил Томми, все еще ошеломленный увиденным.

— В дименсиоскопе, — ответил фон Хольц. — Это вроде телескопа, только в нем можно наблюдать другие измерения[2]. Она, — фон Хольц тронул латунную трубку, — легко поворачивается в любом направлении, как и у обычного телескопа.

Томми тут же снова уставился в окуляр.

На этот раз он увидел целый лес папоротниковых деревьев. По их листьям прыгали маленькие, напоминающие белок существа. Томми направил трубку еще дальше, и перед его глазами возник теперь весь пейзаж. Лес папоротников отступил. Томми увидел край большого, зловещего болота, над которым струился густой туман. Что-то двигалось в этом тумане, что-то огромное и ужасное, с длинной, точно змея, шеей и крошечной головкой на ее конце. Но из-за тумана Томми плохо разглядел ее.

Он направлял дименсиоскоп в разные стороны и просмотрел много миль окружающего ландшафта. Там были обширные рощи зарослей, перемежаемые пустошами. Раза три-четыре он видел в болоте неуклюже ворочающиеся чудовищные фигуры.

Затем он заметил на горизонте что-то сверкающее и наклонил трубку, чтобы получше это рассмотреть, и тут у него сперло дыхание. Потому что там, далеко, на самом горизонте, был город. Город был высоким, сверкающим и очень странным. Ни у каких земных городов не было таких высоких сверкающих башен. Ни у каких городов, построенных человеком, не струился золотистый свет со всех стен и вершин зданий. Это скорее походило на мечту художника, воплощенную в драгоценных металлах, с прячущимися в дымке расстояния подробностями.

И что-то летело по воздуху около города. Пристально и одновременно недоверчиво Томми напряг глаза и увидел, что это машина. Самолет, аэроплан, совершенно не похожий ни на что, созданное когда-либо на Земле. Он стремительно несся к городу, полетел прямо на один из величественных шпилей и исчез в золотом сиянии.

В состоянии шока, настоящего физического шока, Томи вернулся к осознанию окружающего настолько, чтобы почувствовать прикосновение фон Хольца к плечу и услышать его резкий голос:

— Ну, герр Римес? Теперь вы убедились, что я вам не лгу? Теперь вы убедились, что герр профессор Денхэм нуждается в помощи?

Томи несколько раз мигнул и снова осмотрел лабораторию. Кирпичные стены, испачканный горючим двигатель в углу, бетонный пол и электропечь с опоками для отливок…

— Ну, да… — ошеломлено сказал Томмми. — Да, конечно!

Мысли его внезапно прояснились. Сам не зная, почему, он поверил всему, что увидел. Денхэм и его дочь были где-то в другом измерении, в каком-то непонятном пока что устройстве в форме шара. И они были в беде. Это было очевидно по их позам и манере держаться.

— Конечно, — повторил он. — Они, там… ну, где бы то ни было, и не могут вернуться. Но как мне кажется, над ними не нависла никакая опасность…

Фон Хольц облизнул губы.

— Оборванцы еще не нашли их, — сказал он резким тоном. — Но прежде, чем профессор отправился в шаре, мы видели оборванцев. Мы наблюдали за ними. Если они найдут профессора с дочерью, то станут убивать их медленно, наслаждаясь их мучениями, заставляя молить о смерти. Вот чего я боюсь, герр Римес. Оборванцы бродят по папоротниковым лесам. Если они найдут герра профессора, то станут вытягивать из него все жилы по одной, пока он не умрет. А мы сможем только смотреть…