Знать-то я все это знал. Но вместо всего того влез на камень, разинул рот и распустил по ветру поганый язык, смердевший болотом. Туристы сразу все поняли, похватали мешки, затоптали угли и скрылись так быстро, что я еще некоторое время не мог остановиться, давясь слюной на очередном обороте. В темном кустарнике защелкало, заухало, захихикало, заверещало. Но вместо лешего из-за кола со звездой вышел лесник. В одной руке он держал записную книжку, в другой — автоматическое перо. Пристальные глаза его излучали фосфорический свет.

— За-за-замечательно! — стал хлопать пером по книжке, громко высморкался в руку, чихнул, сунул нос между страниц: — Можно повторить: «.. в ухо, в глаз, ноздрю и роги — перепендея болотного…»?

— В дых… — выплюнул я недосказанное, как застрявшую в зубах кость и пробормотал, смутившись: — В детдоме научили!

И сразу стало тоскливо. Темнел ночной лес без всяких звуков. Тлели, но не мерцали звезды. Даже весело веявший ветерок стих. В задумчивости я вернулся к монотонно рокотавшей речке, где в черных омутах молчаливо и устало дремали рыбы, поднимающиеся на нерест. Недосказанная брань шершавила язык. В кустах на деревенской стороне опять что-то засветилось. Я взмахнул кочергой, как саблей, и стал пробираться на свет, желая на этот раз досказать туристам все, что о них думаю.

Возле речки, в зарослях березняка и ольховника, спряталась приземистая банька. Тускло светилось оконце, принятое мной за костер. Я заглянул в него и обомлел, увидев молодую обнаженную женщину. Капли воды блестели на розовой распаренной спине. Мокрые волосы липли к округлым плечам. Чуть склонившись, она вдевала ноги в тот самый шнурок, что я вытянул из воды удочкой.

Я отпрянул, смутившись увиденного. За спиной послышался осторожный шелест сухой прошлогодней травы. Боясь быть застигнутым за срамным делом, я бесшумно отступил за глухую стену бани под густо разросшийся куст черемухи.

Хрустнула сухая ветка, к баньке крадучись подошел лесник. Заглянул в оконце, швыркая носом. Дверь распахнулась, обдав темные заросли сырым и жарким духом пара. Вместо девицы из бани выскочила мокрая старуха в долгополой рубахе. Завопила, размахивая кривым коромыслом:

— Чтоб ты окривел, стукач хренов… Ни житья, ни покоя. В уборную без догляда сходить нельзя…

— Я должен знать все! — ничуть не смутился лесник, отстраняясь от нее. — Я не какой-нибудь… Созерцатель, но — соглядай! — он с гордым видом помахал записной книжкой возле носа старушки. Та, несвязно ругаясь, едва не огрела его коромыслом, но лесник ловко увернулся от него и пропал в кустах. Не дожидаясь, когда сам буду замечен, я крадучись выполз из-за стены и стал выбираться к дому.

Возле печки нещадно коптила соляркой оставленная лампа. Дурные от потемок мухи срывались с насиженных мест, бились головами в тускло мерцавшее стекло и падали в изнеможении. Порыв ночного ветра шевельнул ставни. Строгий лик с почерневшей иконы зорко следил за всяким движением в доме. Скреблись за печкой мыши. Посапывал сытый кот, судорожно подергивая во сне усами. Я смотрел на него с завистью и старался так же ни о чем не думать. Мне было жаль ведьмачившую старушку, а до конца месяца еще так далеко.

Среди ночи коту приспичило выйти. Он стыдливо мякнул возле моего изголовья. «Потерпишь» — подумал я сквозь сон. Зачирикали пташки под окном, рассвело. Я порылся в обрывках ускользающих снов и, не найдя ничего путнего, открыл глаза. Темный лик глядел на меня пристально и насмешливо. Откуда-то дурно попахивало. Я скосил глаза на пол и увидел против изголовья зловонную кучу. Кот, как не в чем ни бывало, лежал на одеяле и мирно посапывал. Я лягнул его:

— Ты зачем это сделал?

Кот муркнул, невинно раскрыв глаза и позевывая: «Я же предупреждал!»

— Орать надо было!

Стараясь не сердиться, я схватил его за шкирку, распахнул дверь и пинком выпроводил на прогулку. Кот вылетел как мяч и сшиб с ног проходившую мимо старушку.

Ночь, сырой кустарник, банька со светящимся окошечком, распаренная девица и старуха с коромыслом — все разом промелькнуло в голове. Я взглянул на пожилую соседку, засомневался во всем виденном ночью и помог ей подняться на ноги. Ладонь ее была мозолиста, рука морщиниста и дрябла. Лучистые, но немолодые глаза смотрели со страхом и с удивлением. В них была ясность утра и застарелая усталость от жизни, чего никогда не бывает у нечисти, жадной до удовольствий бытия.

— Ты так кота покалечишь и меня убьешь! — охнула она.

— Надо же воспитывать! — стал оправдываться я.

— Разве сразу отучишь от дурного? Марфа его баловала, — старушка опустила голову, попинала ногой камушек, не решаясь что-то сказать. Я распахнул дверь, приглашая в неприбранный после ночи дом. Она вошла, увидела папашино ружье, всплеснула руками, взглянув на меня пристально:

— Знать, не в лес ушел, коли без ружья… Утопился, поди. Перед тем как пропасть — захожу, а он здесь вот сидит и слезами заливается. А сам пьянющий… Думала мать ему жалко. До седых волос ведь с ней прожил. А он и говорит: «Бог меня так любит. За мою душу страдания принял. А я ее и водкой, и табачищем, и грехом… Нет мне прощения!» — Да как завоет. Совсем сдурел от пьянства, — вздохнула старушка.

Может, и утопился. Жаль было папашу. Но я мало его знал, чтобы долго печалиться.

— А еще у Марфы старинная книга была. Издалека туристы приезжали и рядились купить за хорошие деньги. Ее-то ты нашел?

— Нет!

— Значит, украли! — опять вздохнула старушка, перебирая подрагивавшими пальцами узелок платка под подбородком. Обвела неприязненным взглядом потолок и стены: — Убрать бы надо! Скоро Марфе год. Поминки справить положено. Какой ни есть народишко, а знал ее! Купика вина, пряников, пшена. Буду жива — помогу кутьи наварить.

— Чего торопишься, туда не опоздаешь? — усмехнулся я, пристально заглядывая ей в глаза.

— Устала! — всхлипнула она. — Внучку не на кого бросить, а то бы давно померла! — бесстрашно взглянула на образ.

— Где ж у меня деньги на такие покупки? — смущенно спросил я и развел руками. — Разве у кого заработать? Так я согласный.

— А Марфа на этот случай оставила! — старушка сунула сухонькую ладонь в щель между стеной и полом, и достала скрученные трубкой, обернутые клеенкой деньги.

Утро было тихим. Не дул по пади ветер, не баюкала волна, как-то странно присмирели мухи в доме. Робко перекликались пташки, монотонно шумела речка под окнами. Не слышно было пилы и топора во дворе Домового. На его двери висел огромный замок, а сам он, как сказала старушка, уехал ночью в город искать жену на место прежней.

Заскрипели ржавые навесы. Распахнулась тяжелая дверь уборной, срубленной крепко и просторно лет сто назад. Вчерашние туристы, выпровоженные с кладбища, провели там ночь. Они хмуро оглядывались, грозно горбатились и раскуривались, напуская на себя устрашающий вид. Взвалив на плечи мешки, становясь похожими на колючих морских пауков, побрели своим бессмысленным путем.

— Выпить есть? — крикнул вслед лысый старик.

Они только сильней задымили сигаретами и прибавили шагу.

Едва я успел отчистить папашино ружье, ко мне пришел трезвый старик и, спросив вместо приветствия, есть ли выпить, уважительно покосился на двустволку.

— У меня тоже хороше ружжо было! — пожаловался, почесывая лысину. — Туристы украли за ведро водки. Теперя за туннелей заяц прохода не дает, потешатся…

Известное дело, нет в лесу зверя нахальней зайца: среди всех таежных обитателей только он рискует не по надобности, а из озорства. И все же я не поверил рассказам старика про чудного зайца. Подумал, или мозги у старика повредились белой горячкой, или леший в заячьем обличье потешается над пьяным.

— Ты зайца-то стрели, неча изгаляться… Попей-ка с мое, ее, родимую, опосля дражнись, — старик приосанился и взглянул на образ в углу с достоинством человека, сознательно несущего по жизни тяжкий крест.

Я зарядил ружье одним из позеленевших патронов, завернул в лист лопуха пару печеных рыб и отправился на охоту. Старик шагал рядом и все строил в уме козни против хитрого зайца:

— Ты сперва спрячься. Я за туннелю выйду, будто бы с ним поперепираться. А ты из-за спины подкрадись и пальни. Пусть знат…

Пересмешник. Я и с краденным ружжом… Ого-го!

— Так он тебя и ждет? — недоверчиво поглядывал я на старика. Нос его посинел, зато в глазах появился живой блеск.

— Как ружжо украли, он всегда там сидит! К чему бы?

Мы прошлись по шпалам вдоль берега. Из-за поворота открылся портал тоннеля, обросший зеленью берез. Был он выложен из серого камня умелыми человеческими руками с таким искусством, что казался нерукотворным и ничуть не портил берег с лесом и скалами.

Из тоннеля веяло сыростью, мазутом и гарью. Тьма сгущалась, пока изза поворота не показался свет. Старик вышел, щурясь от солнца, взглянул на гору, ухмыльнулся и подмигнул, обернувшись ко мне. Все еще не веря ему, я все же взвел курок и, крадучись, вышел. На камне под обгорелым комлем березы сидел здоровенный заяц и прядал ушами. Увидев меня с ружьем, он скакнул в сторону. Я выстрелил, и вокруг зайца поднялось облачко пыли. Зверек обернулся, выпучив знакомые глаза, с верещанием подпрыгнул на месте и бросился в кусты.

Старик завопил, выдергивая клок волос с затылка:

— Промазал, козий глаз! Теперя ишши пташку в небе! — Он стал ощупывать ружье, вынул у меня из кармана патрон, потряс его: — Дроб-то где, крючок тебе в ноздрю? — Вынул пыж, вытряхнул на ладонь крупные кристаллы соли и расхохотался: — Чо, думаю, у зайца морда знакома… Сейчас проверим, — торопливо развернулся и зашагал в обратную сторону.

Неподалеку от деревушки, там, где песчаный залив врезался в сушу, по пояс в воде стоял лесник с выставленным в море удилищем и сосредоточенно смотрел на неподвижный поплавок. Старик сел на берег, стал весело кричать и потешаться:

— Чо ядра-то мочишь, пень трухлявый? Сам знашь… Здеся рыбы не быват.

Лесник оборачивался к нему хмурым, страдальчески сосредоточенным лицом, почесывал зад в воде и молча продолжал удить рыбу.

Несколько патронов были заряжены дробью и пулей. Я перетряс их и стал подниматься на гору. Побродив по лесу и не встретив ни раненого зайца, ни зверя, ни птицы, стал спускаться к деревушке по причудливым скалам, заросшим мхом и кустарником. Пылающая синь моря сверкала подо мной. В небе приветливо светило полуденное солнце. Вдали, за горизонтом, чуть виднелись дымящие трубы. И если напрячь слух, можно было услышать утробное урчание города. Но он был далек, а ветер дул с северо-востока, не поднимая волны: лишь ради забавы поплескивал морской рябью по утесистым берегам: «Баю-баюшки-баю!»

Под эту песню я любил всех живущих внизу. А там с ведром воды ковылял от речки лесник в сырых штанах. Он тяжело передвигал ноги, то и дело останавливался, отдыхая и почесываясь. Я закинул ружье на плечо, сбежал к нему.

— Давай помогу по-соседски!? — подхватил ведро.

Лесник метнул на меня колючий взгляд, но ведро отдал. Неуклюже переставляя ноги, зашагал к дому, указывая путь.

— Что с ногами? — спросил я на ходу.

— Полиартрит! — настороженно ответил он.

— Зачем в воду лезешь? Хуже застудишься.

— А чтобы вылечить. Цивилизованный мир давно лечатся стрессами…

Я ничего не понял, пожал плечами, оглянулся. Лесник ведро из моих рук не выхватывал и был не против, чтобы я вошел в его дом, увешанный сучками, пеньками и рогами. В углу, в дорогом блистающем окладе, висела большая икона. Побаиваясь поднять на нее глаза, и, желая быть принятым за человека, я зажмурился и приложил щепоть ко лбу… Ничего. К животу — пронесло… И в плечи не ударило.

Я так обрадовался, что готов был натаскать леснику воды ведрами хоть бочку. Откуда силы взялись — помог переколоть дрова Ведменихе, развешал березовые веники на чердаке у старушки. Помог бы и старику, но он куда-то скрылся. Я вошел в свой дом, радостно встал под бабушкиной иконой, вскинул щепоть ко лбу и… пришел в себя сидящим на полу с вздувающейся шишкой на том самом месте, где недавно была предыдущая.

Моя нечаянная радость прошла. Я приложил ко лбу мокрую тряпку, косо взглянул на черный, старый, немытый образ. «Может быть, он неправильный?» — подумал и лег на койку, обиженно поглядывая в угол. Пытливые глаза пристально и строго наблюдали за мной: без ненависти, без любви, без страсти, будто желали знать, как поведу себя на этот раз. Я же просто лежал без всяких мыслей в голове. Кот свернулся у меня на животе, заурчал, позевывая: «Не дело шляться по лесу с ружьем и не приносить добычу…»

И снова заболоченными своими мозгами я пытался понять хоть что-нибудь из того, что происходило вокруг. Вечерело. Пташки за окном пели ночные песни, шелестела листва. Кот, поворочавшись и подергавшись, понял, что кормить не будут, сменил песню, потом умолк и вскоре вынужден был отправиться на ловлю мышей. А я опять пошел к людям.

Вся деревня по вечерам собиралась на насыпи и ждала поезд из города. Несколько раз в неделю, сюда, к заброшенному полустанку, приползал тепловоз с двумя обшарпанными вагонами, с лавкой на колесах. Город милостиво слал в глухие места хлеб, водку, пряники и другую снедь, надменно подкармливал жителей ненужной ему дороги, мстительно припоминая им былые обиды.

По морю уже шла волна с юго-запада. Срывая пену с ее гребней, с гор дул противостоящий волне ветер. И билась она о берег с резким гулом, откатывалась с сердитым шипением. Лица жителей деревни тоже были злы. Ведмениха, помахивая прутиком, щурила глаза в морскую даль, туда, где за хмарью дымили трубы города. Упрямые морщинки резче обозначились на ее лице, холодели глаза. Был сердит старик: кряхтел, скрежетал зубами от вынужденной трезвости, придвинулся ко мне, зашептал, кивая на Ведмениху:

— Отчего, думашь, с прутом ходит? Не знашь!? — язвительно ухмыльнулся. — Я отраву пью, а она — кровь… Убогий-то еле ходит… Смекай!

Лесник в стороне от всех внимательно поглядывал на собравшихся, прислушивался, время от времени что-то строчил в записную книжку. К его ногам жался тощий пес, боязливо рычал и поскуливал. Едва я шагнул к ним, он тявкнул, бросился в подворотню, а Лесник уставился на меня немигающими глазами и приглушенно пробормотал: