И дож ответил?..

Что он срочно вызван

На заседанье. Но оно, должно быть,

Закончено: я видела недавно

Сенаторов, садившихся в гондолы;

Да вон последняя из них скользит

Меж барками, столпившимися тесно

В сверканье вод.

О, если б он вернулся!

Он очень был расстроен в эти дни;

Года, безвластные над гордым духом,

Не властны даже и над плотью смертной,

Что, кажется, в душе находит пищу,

В душе столь быстрой и живой, что вряд ли

Прах послабее вынес бы. Но годы

Не властны и над горем, над обидой.

Обычно у людей его закала

Гнев и тоска при первой страстной вспышке

Развеиваются, а в нем навеки

Все остается. Мысли, чувства, страсти,

Дурные и хорошие, ничуть

Не дышат старостью. На лбу открытом

Рубцы раздумий — мысли многолетней,

Не дряхлости. В последние же дни

Как никогда взволнован он. Скорей бы

Он возвращался! Я одна умею

Влиять на дух его смятенный.

Верно.

Его высочество разгневан страшно

Бесстыдством Стено, что вполне понятно.

Но нет сомненья, что уже обидчик

Приговорен за свой поступок наглый

К суровой каре — и отныне будет

Честь женщины и знатность крови чтить!

Да, оскорбленье тяжко; но меня

Не клевета, столь грубая, тревожит,

А потрясенье, вызванное этим

В душе Фальеро, пламенной и гордой,

И строгой… да, ко всем, за исключеньем

Одной меня. И я дрожу при мысли

О том, что будет.

Несомненно, дож

Подозревать не может вас.

Меня?!

И Стено не дерзнул! Когда, пробравшись

Как вор, в мерцанье лунном он на троне

Ложь нацарапывал свою, то совесть

Его терзала, тени на стенах

Стыдились клеветы его трусливой!

Его бы круто проучить!

Проучен.

Как? Есть уже решенье? Осудили?

Я знаю то, что он изобличен.

И в этом все возмездье для мерзавца?

Мне трудно быть судьей в своем же деле

И угадать, какою карой можно

Воздействовать на дух развратный Стено;

Но если суд не глубже потрясен,

Чем я, презренной клеветою этой

Виновного отпустят на свободу

Влачить свое бесстыдство или стыд.

А жертва за поруганную честь?

Та честь плоха, которой нужны жертвы,

Которая зависит от молвы.

"Она лишь имя"[43], — римлянин пред смертью

Сказал; и верно, если шепот может

Ее создать и погубить.

Но сколько

Вернейших жен глубоко б оскорбились

Таким злословьем! Дамы ж подоступней

(В Венеции их много) завопили б,

Неумолимо требуя суда!

Они бы этим доказали только,

Что слово ценят, а не свойство. Первым

Не так легко сберечь невинность, если

Ей нужен ореол; а утерявшим

Лишь видимость невинности нужна,

Как нужны украшенья и наряды,

А не сама она; им важно мненье,

Им хочется, чтоб верили в их честь,

Как хочется красивыми казаться.

Для знатной дамы странны эти мысли.

Их мне отец внушил; они да имя

Вот все наследство.

Нужно ль вам наследство

Жене главы Республики и князя?

Будь я за мужиком — и то другого б

Я не ждала, полна к отцу любовью

И благодарностью за то, что руку

Мою он отдал другу своему

Старинному — Валь-ди-Марино графу

И ныне — дожу.

Руку — но и сердце?

Одно не отдается без другого.

Но столь большая разница в летах

И — доскажу — в характерах несходство

Сомненье вызывают в людях: вправду ль

Такой разумен брак и счастье прочно?

По людям люди судят; я же сердцем

Покорна долгу; он многообразен,

Но не тяжел.

Вы любите Фальеро?

Все то люблю я, что любви достойно

И благородно. Я отца любила:

Он научил меня распознавать,

Что следует любить и как беречь

Порывы лучшие натуры нашей

От низкой страсти. Руку он мою

Фальеро отдал, зная, что он храбр,

Великодушен, благороден — истый

Солдат, и гражданин, и друг. Все это

В нем есть — отец был прав. А недостатки

В нем те, что свойственны высоким душам,

Повелевать привыкшим. Горд он очень;

В нем пыл страстей неукротимых — плод

Патрицианства и тревожной жизни

Политика и воина. В нем остро

И чувство чести; в должных рамках это

Достоинство, а вне границ — порок;

И этого боюсь я в нем. Он крайне

Был вспыльчив прежде; этот недостаток

Настолько был обуздан благородством,

Что робкая Республика вручала

Ему всегда важнейший пост — от первых

Боев и до последнего посольства,

Откуда к нам вернулся дожем он.

А прежде брака — неужели сердце

Для юного красавца не забилось

Ни разу, для того, кто парой стал бы

Красавице, как вы? Ни разу после

Не встретился такой, кому могла бы

Дочь Лоредано, будь она свободна,

Женою стать?

На первый ваш вопрос

Ответ — мой брак.

А на второй?

Не нужен

Ответ.

Прошу простить; не обижайтесь.

Я не в обиде, я удивлена:

Как может сердце, связанное браком,

Гадать, кого б оно теперь избрало,

Забыть свой первый выбор?

Первый выбор

Как раз внушает мысль порой, что можно б

Разумней выбрать, воротись былое.

Возможно. Мне такие мысли чужды.

Смотрите: дож. Уйти мне?

Да, пожалуй,

Так лучше; он, по-видимому, в мысли

Ушел глубоко… Так задумчив он!

Есть в арсенале некий Календаро

Филиппо; восемьдесят человек

В его команде, и большим влияньем

На них он пользуется. Он, я слышал,

Смел, дерзок и отважен; популярен

И сдержан в то же время. Хорошо бы

Его привлечь. Почти уверен я,

Что Израэль Бертуччо сделал это,

Но следует…

Простите, государь,

Что вас я прерываю; но сенатор

Бертуччо, ваш племянник, поручил мне

Соизволенья попросить у вас,

Ему назначить время для беседы.

Пусть на закате… стой: соображу…

Нет; передай, — в два ночи.

Государь мой!

Прости, родная! Что ж не подошла ты,

Дитя мое? Тебя я не заметил.

Вы размышляли. И притом ушедший

Ваш офицер, возможно, с важной вестью

Явился от Сената.

От Сената?

Как мне мешать посланцу и Сенату?

Они вам служат.

Мне — Сенат?! Ошибка!

Ведь это мы Сенату служим все.

Венецией не герцог разве правит?

Он будет править. Но оставим. Темы

Есть веселей. Как чувствуешь себя?

Гуляла? Нынче пасмурно, но тихо;

Веслом легко работать гондольеру.

Или подруг ты принимала? Или

За музыкой все утро провела

Одна? Скажи: чего бы ты хотела,

Что дать еще способен дож безвластный?

Немного блеска? Развлечений скромных

На людях или дома? Сердцу скрасить

Унынье дней, потраченных на мужа,

Столь старого и занятого столь.

Скажи — все будет.

Вы всегда добры;

Но нечего просить мне и желать

Лишь видеть вас почаще и — спокойным.

Спокойным?

Да, мой добрый дож! Зачем вы,

Всех сторонясь, блуждаете один?

У вас на лбу печать суровой думы,

И если разгадать ее нельзя,

То все же видно…

Все же видно? Что же?

Что видно в ней?

Что сердце неспокойно.

Но это вздор, дитя! Забот вседневных,

Ты знаешь, очень много у того,

Кто правит шатким этим государством.

Нам Генуя грозит извне; внутри

Есть недовольство; вот я и задумчив,

И менее спокоен, чем всегда.

Но эти же причины были прежде,

А были вы тогда не тот, что нынче.

Простите мне, но в сердце вашем тяжесть

Иная, чем заботы о стране.

Для опыта и дарований ваших

Легки заботы; нет — необходимы,

Ум охраняя от застоя. Вас ли

Взволнуют вражьи козни и опасность?

Вас, кто вовек пред бурей не склонялся,

Кто восходил, ни разу не споткнувшись,

К вершинам власти — и достиг вершин,

И, стоя там, глядел спокойно в бездны,

Не ощущая головокруженья?!

Пусть в порт ворвется генуэзский флот

Или мятеж плеснет на площадь Марка

Не дрогнете. А если пасть придется,

То — как и перед битвой — с ясным лбом!

Теперь — другого рода ваши чувства;

Страдает гордость, не патриотизм.

Увы! Я гордость утерял: лишили!

Да, гордость — грех, что ангелов низверг.

Ему всех легче поддается смертный,

Кто с ангелами схож природой духа:

Тщеславен низкий; лишь великий горд.

Был гордым я твоею честью, гордость

Храня в душе. Но — перестань об этом.

Ах нет! Всегда деля со мною радость,

Позвольте мне участвовать и в ваших

Печалях. Я ведь никогда ни слова

О ваших государственных делах

Не спрашивала. Не теперь, я знаю,

У вас тревога алчная. Позвольте ж

Мне облегчить иль разделить ее.

С тех пор как Стено вам злословьем глупым

Смутил покой, вы крайне изменились;

Хочу смягчить вас, чтоб вы стали прежним.

Стал прежним?! Знаешь приговор для Стено?

Нет.

Под арест на месяц.

Разве мало?

Не мало! для галерника, кто спьяну

Под плетью на хозяина ворчит;

Но не для хама, кто с расчетом мерзким

Пятнает честь и женщины и князя,

И где? на троне! на твердыне власти!

По-моему, довольно, что патриций

Изобличен во лжи и клевете;

Потеря чести — хуже наказанья.

Но у таких нет чести! Только жизнь

Презренная? Но суд не отнял жизни!

Не смерти ж вы хотите за обиду.

О нет — теперь; пускай живет, покуда

Он жив; на смерть утратил он права!

Его прощенье — приговор для судей:

Теперь он чист, вина легла — на них.

О, поплатись безумный этот лгун

За вздорный пасквиль кровью молодою

Душа моя ни радости не знала б,

Ни сна без тяжких сновидений.

Разве

Суд неба не назначил кровь за кровь?

А клеветник — он более убийца,

Чем льющий кровь. Боль или позор удара

Смертельней ранит чувство человека?

Людской закон за честь не кровью ль платит,

И не за честь — за меньшее, за деньги?

Кровь за измену — не закон ли наций?

Ужель ничто — наполнить ядом жилы,

Где кровь текла здоровая? Ничто

Тебе и мне обрызгать грязью имя

Столь чистое? Ничто — унизить князя

Перед лицом народа? Уронить

Почтенье то, с каким взирают люди

На юность женщин и мужскую старость?

На вашу честь и наше благородство?

Об этом пусть бы кроткий суд подумал!

Бог нам велит прощать своих врагов.

А бог своих простил? Не проклял разве

Он сатану?

Не нужно слов безумных!

Господь равно простит и вас, и ваших

Врагов.

Аминь! Прости им бог.

А вы?

И я, когда на небе встречусь.

Только?

Что им мое прощенье? Дряхлый старец;

Унижен, презрен, высмеян… Что им

Мое прощенье или гнев мой? Оба

Равно ничтожны… Слишком долго жил я…

Но бросим это… Ах, дитя мое!

Дочь Лоредано храброго, жена

Моя обиженная! Ах, не думал

Отец твой, дочь за друга выдавая,

Что сраму предает ее! Увы!

Срам без вины, срам — беспорочный! Если б

Твоим супругом был другой, любой,

Не дож венецианский, — эта мерзость,

Позор и грязь не пали б на тебя!

Столь юной быть, прекрасной, доброй, чистой

И так страдать! И мщенья не найти!

Но я отомщена любовью вашей,

Доверьем, уваженьем. Знают все,

Что чисты вы, что я верна. Чего ж мне

Еще желать, вам — требовать?

Могло бы

Все лучше быть. Но, что бы ни случилось,

Останься доброй к памяти моей.

К чему вы это говорите?

Так…

Твое, коль не людское, уваженье

Хочу хранить и мертвый, как живой.

Что за сомненья? Разве я не чту вас?

Поди сюда и выслушай, дитя.

Отец твой был мне друг. Случайно стал он

Обязан мне за некие услуги,

Скрепляющие дружбу честных. После,

На смертном ложе, нашего союза

Он пожелал — но вовсе не платя мне:

Со мной давно расчелся дружбой он.

Нет! Красоте твоей осиротелой

Хотел он дать убежище от бед,

Что здесь, в гнезде порока скорпионьем,

Бездомной бесприданнице грозят.

Не стал я спорить, ибо с этой мыслью

Встречал он легче свой последний миг.

Мне не забыть вопрос ваш благородный,

Не чувствую ли в юном сердце склонность

К другому, с кем счастливей быть могла б;

А предложенье ваше о приданом,

Завидном для любой венецианки?

А ваш отказ от прав, отцом врученных?

Да, не был то каприз безумный старца,

Порыв обманный дряхлого желанья,

Алкающего красоты девичьей,

Невесты юной. Страсти я смирял

И в молодости огненной; и старость

Не пожрана проказой сладострастья,

Пятнающей седины у развратных,

Веля им пить последние подонки

Восторгов, изменивших им давно,

Иль покупать себе жену-рабыню,

Бессильную отвергнуть эту честь,

Но чувствующую себя несчастной.

Наш брак иной: тебе свободный выбор

Я предоставил; ты же — подтвердила

Отцовский.

Да! И подтвердила б так же

Пред небом и землей! И не пришлось мне

Жалеть себя; но вас порою — да:

При виде ваших горестей последних.

Я знал, что я с тобой суров не буду;

Я знал, что мне тебя томить недолго;

Что скоро дочь любимого мной друга,

Достойная отца — умна, богата,

В расцвете полном женственности, будет

Свободна вновь для выбора, пройдя

Чрез годы испытанья умудренной.

Наследовав мой титул и богатства,

Ценой епитимьи не очень долгой

Со старым мужем, не боясь ни кляуз

Судейских, ни завистливой родни,

Она, дочь друга старого, сумеет

Найти того, кто по годам ей ближе,

А верным сердцем предан так, как я.

Мой государь! Я лишь отцовской воле,

Его предсмертным словом освященной,

Да сердцу внемлю, выполняя долг

И верностью супругу отвечая.

Надежд надменных я чужда; приди он,

Ваш смертный час, — я это докажу.

Я верю, зная искренность твою…

Любовь же из романов я считал

И в юности иллюзией — непрочной

И часто роковой. Я в самых страстных

Моих годах приманки в ней не видел,

Коль есть любовь такая, — и не вижу.

Но уваженье, нежное вниманье,

Забота о твоем благополучье,

Уступчивость желаниям невинным,

Содействие достоинствам, незримый

Надзор за недостатками пустыми,

Что юности присущи, — осторожный,

Не резкий, чтобы, исправляясь, ты

Самой себе приписывала выбор;

Доверье, дружба, ласковость и гордость

Не красотой твоей, а поведеньем,

Любовь отца, а не безумье страсти

Вот чем я думал заслужить твою

Привязанность.

Она всегда была.

Да, верно. Видя разницу в годах,

Ты все ж меня избрала. Верил я

Отнюдь не внутренним моим иль внешним

Достоинствам, — я им не доверял бы

И в двадцать пять, не в восемьдесят лет,

Я верил чистой крови Лоредано,

В тебе текущей, и твоей душе,

Творенью бога, истинам отцовским,

Усвоенным тобою, вере, чести

И честности — им верил как своим!

Вы были правы; я вам благодарна

За эту веру: с ней все больше крепнет

Почтенье к вам.

Где чувство чести есть

Врожденное и с детства развитое,

Там брак — скала; где нет его — где мысли

Приманок ищут, жажда удовольствий

Ничтожных гложет сердце или похоть

В нем корчится, — я знаю хорошо:

Там нечего мечтать о чистом чувстве;

Нет чистоты, коль кровь заражена.

Хотя бы муж всем отвечал желаньям;

Будь он мечтой поэта воплощенной

Иль в мраморе изваянной красой,

Будь полубогом, будь Алкидом[44] в полном

Величье мужественности — бесплодно:

Пустое сердце не привяжет он.

Лишь добродетель созидает браки:

Изменчив грех, невинность неизменна.

Одно паденье — навсегда паденье:

Разнообразья ждет порок, но солнцем

Стоит невинность жизнь, и свет, и славу

Даруя всем, кто на нее глядит.

Так чутко, зорко разбираясь в людях,

Зачем, простите, весь вы отдаетесь

Ужаснейшей из роковых страстей,

Смущая мысли ненавистью стойкой

К ничтожнейшему Стено?

Ты ошиблась.

Я возмущен не Стено; если б им

Давно бы он… Но нет, оставим это.

Но что же так волнует вас теперь?

Венеции поруганная слава,

Где попраны закон и государь.

Ах, но зачем смотреть на дело так?

Не так смотрел я до тех пор. Позволь

Договорить мне… Взвесив это все,

Женился я. Никто не осудил

Намерений моих: мой образ действий

Их оправдал, а твой — был выше всяких

Похвал. Я и родня тебя дарили

Свободой, уваженьем и доверьем.

Дочь рода, нам дававшего князей,

Свергавшего чужих князей, была ты

Вполне достойна первой стать из дам

Венеции.

К чему ведете вы?

К тому, что негодяй дохнул заразой

На это все, — разнузданный тот хам,

Кого средь пира вывести велел я

За безобразье, чтобы впредь умел

Себя вести он в герцогских покоях!

И негодяй на стенке след оставил

Зловредный яд обугленного сердца,

И тот разлился общею отравой,

И честь жены и мужа в гнусной шутке

Трепали все! И дважды негодяй

(Кто оскорбил уже девичью скромность

Бесстыдством в отношенье свиты юной

Твоей — в присутствии знатнейших дам)

За то, что был — и по заслугам — выгнан,

Мстит, очернив супругу суверена,

И правый суд его друзей не видит,

В чем тут вина!

Но ведь ему — тюрьма.

Тюрьма таким — замена оправданья,

А он отбудет смехотворный срок

В своем дворце. Но с ним покончил я.

Теперь с тобой.

Со мной, мой государь?

Да, Анджолина. Ты не удивляйся:

Я медлил с этой тягостью, но чую:

Мне жить недолго. Надо, чтобы ты

Усвоила наказ мой; в этом свитке

Найдешь его.

Не бойся: все на пользу

Тебе. Потом, в удобный час, прочтешь.

Мой государь! Живым и мертвым вас

Я буду чтить. Но пусть подольше длятся

Дни ваши — и счастливей, чем теперь!

Гнев стихнет, вновь вы станете спокойным,

Каким вам должно быть, каким вы были.

Я стану тем, кем должен, — иль ничем!

В те дни или часы, что остаются

Для оскверненной старости Фальеро,

Не озарится благостным покоем

Его закат! И отсветы былого,

Небесполезной, небесславной жизни,

Смягчающие приближенье ночи,

Мой смертный час уже не усладят.

Чего желать мне? Лишь оценки должной

Всей крови той, и пота, и трудов

Душевных, мной затраченных во славу

Моей страны. Ее слугой — слугой,

Хоть я и вождь, — сойти к моим отцам

Хотел я с именем таким же светлым,

Как и у них. Мне отказали в этом!

Погибнуть бы под Зарой!

Там спасли вы

Страну. Живите — и спасете вновь.

Второй подобный день ей будет лучшим

Упреком и — отмщением для вас.

Подобный день бывает раз в сто лет;

Немногим меньше прожил я; фортуне

Достаточно однажды мне послать

То, что она дарит любимцам редким

В немногих странах, и не каждый год.

Но что болтать? Венеция забыла

День тот и мне пора забыть. Прощай,

Голубка Анджолина: в кабинете

Ждет много дела, а часы бегут.

Но помните, кем были вы.

Не стоит!

Припомнив радость — радость не продолжишь,

А вспомнив горе — воскресишь его.

Еще: как вы ни заняты, молю вас

Для отдыха минуту отыскать,

Вы так тревожно в эти ночи спали,

Что вас — нередко я будить хотела,

Но не решалась, веря, что природа

Осилит мысли, мучившие вас.

Час отдохнув, к работе вы вернетесь

Со свежей силой, с ясной головой.

Спать не могу я — и нельзя, хоть мог бы;

Как никогда быть начеку я должен.

Но — несколько еще ночей бессонных,

И славно я усну, но где?.. Неважно!

Прощай, мой друг.

Позвольте мне минутку

Побыть близ вас, всего минутку! Я

Вас не могу таким оставить.

Что же,

Пойдем, дитя; прости мне; создана ты

Для лучшей доли, чем делить мою,

Что меркнет нынче в глубине долины,

Где смерть сидит в плаще из тьмы всесильной.

Когда уйду я (может быть, скорей,

Чем даже годы указуют, ибо

Кругом, внутри и вне идет броженье,

Грозящее так населить кладбища,

Как ни война не в силах, ни чума),

Когда ничем я стану, пусть хоть имя

Того, чем был я, с нежных губ твоих

Слетит порой, в душе возникнув тенью

Того, кто просит памяти, — не слез!..

Идем, дитя, идем. Дела не терпят.