Тщательно уложив блондинистые волосы, попудрив носик и подкрасив губы, Виктория расположилась на балконе «Тио» – снова в роли современной Джульетты, ждущей своего Ромео.

И Ромео явился – в положенный срок. Оглядываясь по сторонам, он шел по лужайке.

– Эдвард! – окликнула его Виктория.

Молодой человек задрал голову:

– А, вот ты где!

– Поднимайся сюда.

– Иду.

Через секунду он был уже на балконе.

– Здесь спокойнее, – сказала Виктория. – А потом спустимся, и Маркус даст нам что-нибудь выпить.

Эдвард растерянно уставился на нее:

– Послушай, ты ведь сделала что-то с волосами?

Виктория раздраженно вздохнула:

– Если кто-то скажет что-то по поводу моих волос, ей-богу, тресну по башке.

– А мне больше нравилось, как было раньше, – изрек Эдвард.

– Вот так Катерине и скажи!

– Катерине? А она тут при чем?

– При том. Это же ты посоветовал мне подружиться с ней. Я подружилась. И ты, надо думать, не представляешь, чего мне это стоило!

– Где ты пропадала все это время? Я уже забеспокоился.

– Забеспокоился? Неужели? И где же я, по-твоему, была?

– Ну, Катерина передала мне твое сообщение. Ты сказала ей, что срочно уезжаешь в Мосул, что у тебя важные и хорошие новости и что в свое время ты со мной свяжешься.

– И ты поверил? – едва ли не с жалостью спросила Виктория.

– Я подумал, ты вышла на какой-то след, а Катерине, естественно, много сказать не могла.

– А тебе не приходило в голову, что Катерина врет, а меня треснули по голове?

– Что? – вытаращился Эдвард.

– Что усыпили хлороформом и держат под замком?

Эдвард встревоженно огляделся.

– Господи, что ты такое говоришь! Я и представить не мог… Послушай, не нравится мне здесь разговаривать. Может, пойдем в твою комнату?

– Хорошо. Ты мой багаж привез?

– Да, оставил внизу, у швейцара.

– Потому что, когда целых две недели не имеешь возможности переодеться…

– Виктория, что происходит? Так… У меня здесь машина. Давай поедем в Девоншир. Ты ведь там не бывала?

– В Девоншир? – удивилась Виктория.

– Ох, извини. Есть такое местечко под Багдадом. В это время года там очень мило. Ну же, соглашайся. Мы с тобой целую вечность не были вместе.

– Да, с самого Вавилона. Но что скажет доктор Рэтбоун? Что подумают в «Оливковой ветви»?

– К черту доктора Рэтбоуна! Этот старый дурень у меня уже поперек горла стоит.

Они сбежали по ступенькам к тому месту, где стоял автомобиль Эдварда. Сначала ехали по широкой, обсаженной деревьями улице, пролегавшей через город в южном направлении. Потом Эдвард свернул, и дальше они катили уже по петляющему, кочковатому проселку через пальмовые рощи, по мостикам над ирригационными каналами. Деревья, в основном абрикосовые и миндальные, только начинали цвести. Молодые люди как будто перенеслись в сказку. За рощей, совсем близко, нес свои воды Тигр.

Они вышли из машины и неторопливо зашагали между цветущими деревьями.

– Какая прелесть! – Виктория вдохнула всей грудью. – Как в Англии весной.

Воздух был теплый и мягкий. Прогулявшись, они сели на упавшее дерево. Над головой тихо покачивались ветви с розовыми цветками.

– А теперь, дорогая, – сказал Эдвард, – расскажи мне, что с тобой случилось. Я ужасно измучился.

– Правда? – Она мечтательно улыбнулась.

А потом начала рассказ. Как вместе с Катериной отправилась помыть волосы. Как ее усыпили хлороформом. Как очнулась разбитая, с больной головой. Как сбежала и совершенно случайно наткнулась на Ричарда Бейкера. Как назвалась Викторией Понсфут Джонс и целую неделю играла роль приехавшей из Англии студентки-археолога.

В этом месте Эдвард расхохотался.

– Ты – чудо, Виктория! Такая выдумщица – заслушаешься…

– Знаю, – вздохнула Виктория. – С дядьями – да, присочинила. И с доктором Понсфутом Джонсом, и, еще раньше, с епископом…

И тут она вдруг вспомнила, о чем собиралась спросить Эдварда в Басре, когда миссис Клейтон отвлекла ее приглашением на коктейли.

– Хотела спросить: как ты узнал о епископе?

Она почувствовала, как напряглась его рука.

– Как? Да ты же сама мне сказала, неужели не помнишь? – поспешно, слишком поспешно сказал Эдвард.

Виктория посмотрела на него. Удивительно, думала она потом, как одна глупая детская обмолвка могла вызвать такие последствия.

Своим вопросом Виктория застала Эдварда врасплох. Подготовленного заранее ответа не было, и лицо его оказалось вдруг беззащитным, как будто с него упала маска.

Она смотрела на Эдварда, и, словно в калейдоскопе, узор вдруг сдвинулся, смешался, сложился в другую картину – и ей открылась правда. Хотя на самом деле все случилось, может быть, и не совсем вдруг. Вопрос этот – как Эдвард узнал о епископе – сидел у нее в подсознании, не давая покоя, понемногу, медленно подвигая ее к единственному, неминуемому выводу: Эдвард узнал о епископе Лэнгоу не от нее, а от кого-то другого. То есть от мистера или миссис Клипп. Но встретиться с Эдвардом после ее прибытия в Багдад Клиппы не могли, потому что он был тогда в Басре. Следовательно, Эдвард узнал все раньше, до своего отъезда из Англии. Он знал, что Виктория едет в Ирак с ними, а значит, чудесное совпадение никаким совпадением не было. Все было спланировано заранее.

Глядя в открытое, беззащитное лицо Эдварда, Виктория вдруг поняла, что имел в виду Кармайкл, когда назвал Люцифера. Она поняла, что он увидел в конце длинного коридора консульства: то же самое юное, прекрасное лицо, на которое она смотрела сейчас.

Как пал ты с небес, о Люцифер, сын зари?

Не доктор Рэтбоун – Эдвард! Эдвард, играющий незаметную роль секретаря, но в действительности все контролирующий, планирующий, направляющий и использующий доктора Рэтбоуна как прикрытие. И ведь тот предупреждал ее – уходи, пока еще не поздно…

Она смотрела в это прекрасное лицо зла, и в какой-то момент вся ее глупая, слепая, детская, по сути, любовь растворилась. Девушка вдруг поняла, что ее чувства к нему никогда и не были любовью. Что-то подобное она испытывала чуть раньше к Хамфри Богарту, а еще раньше – к герцогу Эдинбургскому. Она пленялась блеском. И Эдвард никогда ее не любил, а всего лишь расчетливо использовал свое обаяние. В тот день он легко, без всяких усилий, пустил это оружие в ход, забросил крючок, и она тут же клюнула. Как последняя дурочка.

Поразительно, сколь многое может пронестись через человеческое сознание в считаные мгновения. Не надо раздумывать, ломать голову. Оно просто приходит само собой. Озарение. Знание и понимание. Возможно, все дело в том, что это понимание оформилось давно, но лежало где-то внизу.

И в то же время инстинкт самосохранения, не уступавший в быстроте мыслительному процессу, удержал на ее лице выражение глупого, бездумного восторга. Она безотчетно осознала нависшую над ней смертельную опасность и поняла, что спасти ее может единственная имеющаяся на руках карта. И Виктория немедля пустила ее в ход.

– Так ты все знал! – воскликнула она. – Знал, что я приезжаю! Должно быть, сам все и подстроил… О, Эдвард, какой ты замечательный!

Ее лицо, пластичное, способное передать любое движение души, отражало сейчас одну-единственную эмоцию: почти слепое обожание. И реакцию на эту ее эмоцию она увидела на другом лице – облегчение и чуточку презрительную усмешку. Виктория как будто даже читала его мысли: «Дурочка! Готова проглотить все, что угодно… Я могу вертеть ею, как захочу».

– Но как тебе это удалось? Должно быть, у тебя огромное влияние. Ты совсем не такой, каким притворяешься. Ты – Царь Вавилонский!

Самодовольная улыбка осветила его лицо. За фасадом скромного, симпатичного молодого человека Виктория видела власть и силу, красоту и жестокость.

«А я – всего лишь христианская рабыня», – подумала она.

– Но ты же любишь меня, правда? – поспешно и взволнованно добавила девушка последний искусный штришок (о том, чего он стоил ее гордости, никто никогда не узнает).

Эдвард уже и не старался особенно скрывать пренебрежение. Дурочка. Как и все женщины. Каждая готова поверить, что ты ее любишь, а больше им ничего и не надо. Ни малейшего понимания грандиозности задачи строительства нового мира – только бы вымолить любовь! Вот уж действительно рабыни, и ради достижения своих целей пользоваться ими надо как рабынями…

– Конечно, я тебя люблю.

– Но для чего это все? Расскажи мне. Чтобы я тоже поняла.

– Новый мир, Виктория. Из грязи и пепла старого мира поднимется новый.

– Продолжай.

Эдвард заговорил, и Викторию едва не захватила, едва не унесла предложенная им мечта. Все старое, отжившее, плохое должно самоуничтожиться. Жирные старики-толстосумы, цепляющиеся за свое богатство и препятствующие прогрессу. Тупые фанатики-коммунисты, пытающиеся учредить на земле свой марксистский рай. Будет война, тотальная война на полное уничтожение. И потом – новые Небеса и новая Земля. Небольшая группка избранных, существ высшего порядка, ученых, специалистов сельского хозяйства, управленцев – молодых людей вроде Эдварда, юных Зигфридов нового мира, свято верующих в свое особое предназначение. И когда война исчерпает себя, они выступят из тени и возьмут власть.

Безумие, но безумие конструктивное. В потрясенном, расколотом и распадающемся мире такое могло случиться.

– Но подумай, – сказала Виктория, – сколько людей должно прежде погибнуть.

– Ты не понимаешь – это все совершенно неважно. Они ничего не значат. НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТ НИКАКОЙ ЦЕННОСТИ.

Они ничего не значат – Эдвард руководствовался этим кредо. И внезапно, без всякой на то причины, перед мысленным взором Виктории возникла грубая глиняная миска, склеенная битумом и пролежавшая в земле три тысячи лет. Мелкие предметы повседневной жизни, семья, четыре составляющих дом стены, пара почитаемых, дорогих сердцу вещей – вот что имело значение, вот что было ценно. Тысячи простых, самых обычных людей, занятых своими делами, работающих на земле, делающих горшки, растящих детей, радующихся и горюющих, поднимающихся со светом и ложащихся спать вечером – это они имели значение, а не Ангелы со злобными лицами, возжелавшие построить новый мир и не замечающие тех, кто пострадает от их планов.

Осторожно, подбирая каждое слово – потому что здесь, в Девоншире, смерть могла быть рядом, – она сказала:

– Ты – чудо, Эдвард. Но как же я… Что я могу сделать?

– Ты хочешь… помочь? Ты веришь в это?

Ей достало благоразумия не бросаться в омут с головой. Внезапное обращение было бы подозрительным.

– Думаю, я верю в тебя! Все, что ты скажешь, я сделаю.

– Молодчина, – похвалил он.

– Для начала, зачем я вообще понадобилась тебе здесь? Наверняка же была какая-то причина?

– Разумеется, была. Помнишь, в тот день я тебя сфотографировал?

– Помню.

(Ну и дуреха, мысленно обругала себя Виктория. Как возгордилась! Только что не растаяла от счастья.)

– Меня поразил твой профиль. Поразил сходством кое с кем. Вот я тебя и щелкнул, чтобы удостовериться.

– И кого же я напоминаю?

– Женщину, доставившую нам кучу неприятностей. Ее имя – Анна Шееле.

– Анна Шееле… – Виктория уставилась на него в полном недоумении. Чего-чего, а этого она точно не ожидала. – Ты хочешь сказать… По-твоему, она похожа на меня?

– Сбоку, в профиль, так просто не отличишь. Черты практически одни и те же. И уж что совершенно невероятно, у тебя над верхней губой, слева, есть крохотный шрам…

– Знаю. У меня в детстве была оловянная лошадка с острыми ушками. Я на нее упала и поранилась. Вообще-то, он почти и не заметен, особенно под пудрой.

– Так вот, у Анны Шееле отметина на том же самом месте. Это и сыграло решающую роль. Вы примерно одного роста, фигурой схожи. Она на три или четыре года старше. Единственное заметное отличие – цвет волос. Ты – брюнетка, она – блондинка. У тебя другая прическа. Глаза темнее, но за тонированными стеклами этого не видно.

– И поэтому тебе было нужно, чтобы я приехала в Багдад? Из-за того, что я похожа на нее?

– Я подумал, что это сходство может оказаться полезным.

– И ты все организовал… А Клиппы? Кто такие Клиппы?

– Они – никто. Просто делают, что им говорят.

Молодой человек произнес это таким тоном, что по спине у Виктории пробежал холодок. Словно изрек с нечеловеческой отстраненностью: «Их долг – повиноваться».

В этом безумном проекте определенно ощущался некий религиозный привкус. Эдвард, подумала она, сам себе Бог. Вот что самое страшное.

– Ты сказал, что Анна Шееле – руководительница, царица пчел?

– Надо же было сказать что-нибудь, чтобы сбить тебя со следа. Уж слишком много ты знала.

«Если б не случайное сходство с Анной Шееле, меня бы уже не было», – подумала Виктория, а вслух сказала:

– Так кто же она на самом деле?

– Анна Шееле – доверенный секретарь Отто Моргенталя, американского и международного банкира. Но не только. Она превосходно разбирается в финансах. У нас имеются основания предполагать, что Анна Шееле отслеживает наши финансовые операции. Три человека представляли для нас наибольшую опасность, и двое из них, Руперт Крофтон Ли и Кармайкл, уничтожены. Остается Анна Шееле. По нашим сведениям, в Багдаде ее следует ждать через три дня. Но сейчас она исчезла.

– Исчезла? Где?

– В Лондоне. Как будто в воздухе растаяла.

– И никто не знает, где она?

– Возможно, Дэйкин знает.

В том-то и дело, что Дэйкин не знает, подумала Виктория. Так где же Анна Шееле?

– И что, у тебя даже догадок никаких нет?

– Кое-что есть, – протянул Эдвард.

– Что?

– Анна Шееле обязательно должна приехать в Багдад на конференцию, которая, как тебе известно, начнется через пять дней.

– Так скоро? Я и не знала…

– Мы держим под наблюдением все пункты въезда в страну. Разумеется, она появится здесь не под своей фамилией. И не прилетит на правительственном самолете. Мы установили это по своим каналам. Мы также проверили списки предварительного бронирования частных лиц. Среди пассажиров БОАК значится некая Грета Харден. Мы провели расследование, и оказалось, что никакой Греты Харден в действительности не существует. Имя и фамилия – вымышленные. Адрес – фальшивый. Мы считаем, что Грета Харден и есть Анна Шееле. – Эдвард помолчал, потом добавил: – Ее самолет прибудет в дамасский аэропорт послезавтра.

– А потом?

Он вдруг посмотрел ей в глаза.

– А потом придет твоя очередь.

– Моя?

– Ты займешь ее место.

– Как в случае с Рупертом Крофтоном Ли? – осторожно, почти шепотом, спросила она.

В ходе той замены Руперт Крофтон Ли погиб. И когда Виктория займет место Греты Харден, кто-то – предположительно Анна Шееле – тоже погибнет.

Эдвард ждал, и Виктория знала, что если он на секунду усомнится в ее преданности, то и она погибнет, не успев никого предупредить.

Нет, нужно согласиться и доложить обо всем мистеру Дэйкину.

Она вздохнула:

– Я… я… ох… Я не смогу, Эдвард. Меня же раскроют. Я не могу говорить с американским акцентом.

– У Анны Шееле практически нет никакого акцента. Кроме того, у тебя все равно будет ларингит. Это подтвердит один из лучших в данной части света врачей.

У них повсюду свои люди, подумала Виктория.

– Что мне нужно будет делать?

– Ты прилетишь из Дамаска в Багдад под именем Греты Харден и сразу сляжешь. Наш врач разрешит тебе подняться перед самой конференцией. И там, на конференции, ты выложишь перед ними документы, которые будешь иметь при себе.

– Подлинные документы? – спросила Виктория.

– Разумеется, нет. Мы заменим их нашими.

– И что будет в этих документах?

Эдвард улыбнулся:

– Убедительные доказательства масштабного коммунистического заговора в Америке.

У них все спланировано, подумала Виктория. Все предусмотрено.

– И ты действительно думаешь, что у меня получится?

Теперь, войдя в роль, ей уже не составляло особого труда произнести это с искренним волнением.

– Уверен, что получится. Ты играешь с таким удовольствием и так убедительно, что не поверить тебе практически невозможно. Это я уже заметил.

– Вот думаю о Клиппах, – задумчиво произнесла она, – И чувствую себя такой дурочкой…

Эдвард самодовольно рассмеялся.

«Но и ты изрядный болван, – злорадно подумала Виктория, удерживая на лице маску обожания. – Был бы поумней, не проболтался бы тогда в Басре. И тогда бы я тебя ни за что не раскусила».

– А что доктор Рэтбоун? – спросила вдруг она.

– В каком смысле? Что ты имеешь в виду?

– Какая у него роль? Просто прикрытие?

По губам Эдварда скользнула жестокая усмешка.

– Рэтбоуну ничего не оставалось, как только принять наши условия. Знаешь, чем он занимался все последние годы? Клал себе в карман три четверти пожертвований, поступавших со всего света. Использовал деньги на собственные нужды. Самое ловкое мошенничество со времен Горацио Боттомли[20]. Так что Рэтбоун полностью в наших руках. Мы можем разоблачить его в любую минуту, и он прекрасно отдает себе в этом отчет.

В душе Виктории шевельнулось теплое чувство благодарности к старику с благородным высоким лбом и жадной низкой душой. Пусть и мошенник, но ему ведома жалость, и он пытался предупредить ее.

– Все складывается на пользу нашему Новому порядку, – продолжал Эдвард.

С виду нормальный, в своем уме, подумала Виктория, а на самом деле – настоящий безумец. Да и кто не рехнется, беря на себя роль Бога? Правы те, кто говорит, что смирение – христианская добродетель. Именно смирение помогает сохранять здравомыслие и оставаться человеком…

Эдвард поднялся.

– Нам пора. Тебя еще нужно переправить в Дамаск, а там наши планы уже разработаны до послезавтра.

Виктория не заставила просить себя дважды. Теперь бы только выбраться из Девоншира, вернуться в Багдад, в отель «Тио», под опеку шумного, жизнерадостного Маркуса, и тогда Эдварда можно будет не опасаться. Ей предстоит сыграть двойную роль: дурача Эдварда слепой, противной преданностью, одновременно втайне противодействовать его планам.

– Думаешь, мистер Дэйкин знает, где сейчас Анна Шееле? Может быть, мне удастся это выведать? Может, он и намекнет…

– Вряд ли. И в любом случае Дэйкина ты больше не увидишь.

– Мы условились встретиться сегодня вечером, – на ходу придумала Виктория. От слов Эдварда по спине у нее пробежал холодок. – Ему может показаться странным, если я не приду.

– На данном этапе операции это уже неважно. Наши планы определены. В Багдаде тебя никто уже не увидит.

– Но, послушай, в отеле остались мои вещи! Я сняла комнату…

Шарф. Бесценный шарф Кармайкла.

– Твои вещи в ближайшее время тебе не понадобятся. Я уже приготовил для тебя новое платье. Идем.

Они вернулись к машине. «Могла бы и сообразить, что Эдвард, после того как ты его раскрыла, ни за что не позволит тебе повидаться с Дэйкиным, – укорила себя Виктория. – Не такой уж и глупец. Да, он верит, что я от него без ума, но рисковать все равно не станет».

– Если я не появлюсь, меня будут искать? – спросила она.

– Об этом мы позаботимся. Согласно официальной версии, ты простилась со мной на мосту и отправилась к друзьям на западный берег.

– А на самом деле?

– Подожди – и узнаешь.

Они тронулись в обратный путь – по тому же ухабистому проселку, между посадками пальм, через мостики над ирригационными каналами.

– Лефарж, – пробормотал Эдвард. – Хотел бы я знать, что имел в виду Кармайкл.

Сердце у Виктории тревожно сжалось.

– Извини, – сказала она. – Совсем забыла. Не знаю, но, может быть, и ничего особенного. В Тель-Асваде к нам на раскопки приезжал некий месье Лефарж.

– Что? – Эдвард так разволновался, что едва не остановил машину. – Когда это было?

– С неделю тому назад. Сказал, что едет с каких-то раскопок в Сирии. Вроде бы от месье Парро.

– Пока ты была на раскопках, не приезжали ли туда двое мужчин, Андрэ и Жюве?

– Да, приезжали. У одного еще разболелся живот, и он уходил в дом, отлеживался.

– Те двое – наши люди.

– Зачем они приезжали? Искали меня?

– Нет. Говорю же, я понятия не имел, где ты находишься. Но Ричард Бейкер был в Басре одновременно с Кармайклом. Мы не исключаем, что он мог передать что-то Бейкеру.

– Бейкер говорил, что в его вещах кто-то рылся. Они что-нибудь нашли?

– Нет. А теперь, Виктория, подумай как следует. Этот человек, Лефарж, приезжал до французов или позже?

Виктория старательно наморщила лоб, придумывая, какие маневры приписать рожденному ее воображением месье Лефаржу.

– Он приезжал… Да, он приезжал днем раньше тех двоих.

– И что он делал?

– Ничего особенного. – Она пожала плечами. – Сходил на раскоп с доктором Понсфутом Джонсом. А потом Ричард Бейкер повел его в комнату древностей, показывать находки.

– Так они ходили в дом вместе, он и Ричард Бейкер? Они разговаривали?

– Наверное. В том смысле, что люди ведь не рассматривают археологические находки в полном молчании.

– Лефарж, – задумчиво пробормотал Эдвард. – Кто же такой Лефарж? Почему мы ничего о нем не знаем?

Викторию так и подмывало сказать, «да ведь он же брат миссис Харрис»[21], но она сдержалась. Сама придумка ей очень нравилась. Она уже ясно представляла самого месье Лефаржа – изможденный, чахоточного вида молодой человек, темноволосый, с тонкими усиками. И когда Эдвард спросил, Виктория описала француза очень подробно и точно.

Они уже ехали по пригородам Багдада. Эдвард свернул на боковую улочку, застроенную современными виллами в псевдоевропейском стиле, с балконами и садами. Перед одним домом стоял большой автомобиль для дальних поездок. Эдвард припарковался рядом, и они с Викторией вышли и поднялись по ступенькам к передней двери. Их встречала смуглая сухощавая женщина, которой Эдвард быстро сказал что-то по-французски. Виктория поняла далеко не все, но речь, похоже, шла о молодой женщине и какой-то смене.

Женщина повернулась к ней и вежливо сказала по-французски:

– Идемте со мной, пожалуйста.

Она провела Викторию в спальню, где на кровати лежало монашеское одеяние, и кивнула. Виктория разделась и натянула на себя сначала суровую шерстяную рубашку, а потом – просторную, со средневековыми складками, рясу из плотного темного материала. Француженка приладила ей на голову монашеский повой. Виктория взглянула на свое отражение в зеркале. Ее маленькое бледное лицо под высоким платком с белыми складками под подбородком выглядело необыкновенно чистым. Француженка надела ей на шею деревянные четки. Шаркая по полу грубыми, не по размеру большими ботинками, Виктория вышла к Эдварду.

– Хорошо выглядишь, – одобрительно сказал он. – Главное, не поднимай глаз. Особенно когда рядом мужчины.

Через пару минут к ним присоединилась и облаченная схожим образом француженка. Обе «монахини» вышли из дому и забрались в автомобиль, за рулем которого уже сидел высокий смуглый мужчина в европейском костюме.

– Теперь дело за тобой, Виктория, – сказал Эдвард. – Делай в точности то, что тебе скажут. – В тоне его голоса проскользнули стальные нотки угрозы.

– А ты разве не едешь? – жалобно спросила она.

Эдвард улыбнулся.

– Мы увидимся через три дня, – сказал он и, понизив голос, в своей привычной, доверительной манере добавил: – Не подведи меня, дорогая. Только ты можешь это сделать. Я люблю тебя. Не смею целовать монахиню прилюдно – но хотелось бы.

Виктория, как и подобает Божией невесте, опустила глаза, но для того лишь, чтобы спрятать полыхнувшую вдруг ярость. Проклятый Иуда, подумала она и, взяв себя в руки, сказала:

– Похоже, я и впрямь твоя христианская рабыня.

– Вот это мне нравится! – похвалил ее Эдвард. – Беспокоиться не о чем. Твои документы в полном порядке, так что с пересечением сирийской границы проблем не возникнет. Кстати, теперь ты – сестра Мария. Все бумаги у сопровождающей тебя сестры Терезы. Она будет всем распоряжаться, и ты, ради бога, слушайся ее во всем – иначе, предупреждаю откровенно, беды не миновать.

Он отступил, бодро помахал рукой, и автомобиль тронулся с места.

Откинувшись на спинку сиденья, Виктория предалась размышлениям. Какие есть альтернативы? Можно, пока они будут ехать через Багдад или уже на пограничном пункте, поднять шум, привлечь внимание, позвать на помощь и объяснить, что ее похитили и удерживают насильно – то есть заявить открытый протест.

Чего она достигнет этим? По всей вероятности, такой вариант закончится трагически для Виктории Джонс. Она уже заметила, как сестра Тереза спрятала в рукаве небольшой автоматический пистолет. Объяснить ситуацию ей не позволят.

Тогда не лучше ли подождать до Дамаска? И прибегнуть к варианту с протестом уже там, в Сирии? Скорее всего, все закончится так же либо ее заявления будут опровергнуты показаниями шофера и монахини-француженки. Может быть, они даже предъявят какие-то бумаги, удостоверяющие ее психическое нездоровье…

Лучшая альтернатива – принять их план и пойти до конца. Вернуться в Багдад под именем Анны Шееле и сыграть ее роль. При таком сценарии должен наступить момент развязки, когда Эдвард не сможет полностью ее контролировать. Убедив его в своем полном послушании, она предстанет перед участниками конференции с фальшивыми документами, и его уже не будет рядом.

И вот тогда никто не помешает ей сказать: «Я не Анна Шееле, и эти бумаги – лживая подделка».

Странно, что Эдвард не предусмотрел возможность такого ее шага. Наверное, тщеславие действительно ослепляет. Тщеславие – ахиллесова пята человека. Плюс к тому и тот факт, что Анна Шееле была нужна Эдварду и его сообщникам для претворения в жизнь их плана. Найти девушку, которая была бы так же похожа на Анну Шееле, вплоть до шрама в нужном месте, невероятно трудно. В «Лионском курьере», вспомнила Виктория, у Дюбока был шрам над бровью и деформированный мизинец[22]. Такие совпадения случаются крайне редко. Нет, это им, «сверхлюдям», нужна Виктория Джонс, машинистка, а не наоборот. И пока она нужна им, они в ее власти.

Автомобиль проехал по мосту, и Виктория с ностальгической грустью проводила взглядом Тигр. Дальше они катили по широкому пыльному шоссе. Виктория задумчиво перебирала четки.

В конце концов, отдаваясь внезапно нахлынувшей волне покоя, подумала она, я же христианка. А для христианина в сто раз лучше быть христианским мучеником, чем Царем Вавилонским. И, надо сказать, вероятность стать мученицей очень даже велика. Хорошо хотя бы, что ее не отдадут львам. Вот львов совсем не хотелось бы!