Джубаленд, Пунтленд, Сомалиленд, Аудаль и другие — все это части разрозненной Федеративной Республики Сомали, каждая из которых считает себя отдельным государством и враждует с соседями, говорящими на одном языке и молящимися одному богу — Аллаху. За двадцать лет гражданской войны выросло целое поколение детей, не знающих, что такое регулярное питание и учеба в школе, работающие родители и достаток в семье. Они росли, попрошайничая и воруя у соседей, точно таких же, как и они сами. И выросли голодными и злыми, не привыкшими трудиться, но умеющими воевать, грабить и убивать. Потомки земледельцев, скотоводов и рыбаков стали в лучшем случае нищими, обездоленными людьми, а в худшем — вымогателями, бандитами и пиратами.

Посмотрите на местных жителей. Почти любой их разговор заканчивается спором на повышенных тонах, до хрипоты, до драки, до смертоубийства. Кат — легкий растительный наркотик, который употребляет почти все население страны, — повышает их самооценку до наглой самоуверенности. Некоторые от беспрерывного жевания ката сходят с ума. Его жуют на работе, дома, в общественных местах — где угодно. Есть даже специальные заведения под навесами, где местные жители собираются и жуют, жуют, жуют… Такая себе «пивная», место культурного отдыха.

Кат стоит копейки, продают его везде. И это не мудрено: очень удобно ввергнуть страну в хаос и без проблем управлять людьми, быстро теряющими рассудок, в диком порыве забывающими о том, что они представители цивилизованного мира. Главное — определить для них предмет спора и обозначить врага.

Так началась революция в Сомали, переросшая в многолетнюю гражданскую войну, которая привела к тому, что видел Лавров в своем очередном путешествии.

Водитель грузовичка Газини тоже жевал кат, прямо на ходу, не выпуская руля из рук. Сигрид ехала в кабине рядом с ним, боязливо поглядывая краем глаза на этого странного серого сомалийца и держась за рукоять пистолета, которым на всякий случай ее снабдил Лавров. Ездить в Сомали без оружия было равносильно смерти.

Дорога из Борамы в Харгейсу была спокойной и накатанной. Маленький грузовичок с группой Лаврова на борту на удивление быстро спустился с горного плато, на котором и находилась Борама. Путники сразу почувствовали перемену климата: внизу по всему пути ощущалась стойкая жара. На небе не было ни облачка, и Виктору казалось, что он въехал если не в сауну, то в предбанник точно. «Ничего. Не Кара-Кум и не Атакама. Потерпим», — думал журналист. Он вспоминал путешествия в те пустыни, перед которыми меркнет даже знаменитая африканская Сахара. «Плюс сорок и у нас в Херсоне бывает, а вот плюс шестьдесят…» — не сдавался жаре Виктор, хотя вынужден был закрыть концом куфии лицо до самых глаз — донимал горячий ветер. Вубшет же сидел, будто так и надо, и ему все было нипочем. «Куда он едет? — опять подумал Виктор. — Молчит, гаденыш». Все, что Лавров знал о парне, это то, что он круглый сирота, рос с теткой… а дальше?

— Бвана Вики! — Вубшет словно угадал, что Лавров думает о нем.

— Да, Вубшет, — ответил журналист, посмотрев в глаза туземцу.

Тот видимо что-то хотел сказать, но почему-то запнулся.

— Я тебя внимательно слушаю, бвана Вубшет, — не отступал украинец.

— Почему ты не стал воином? У тебя для этого все есть! — нашелся африканец. — Ты очень сильный и смелый человек.

— Я был воином.

— Был?

— Да, был. Когда-то, когда ты еще только родился, я был воином… почти сорок лун. А потом стал журналистом.

— Так не бывает! — уверенно сказал Вубшет. — Мужчина воин всегда.

— А если нет войны, тогда мужчина кто? — полюбопытствовал Лавров.

— Хм… — задумался абориген. — А разве может не быть войны?

«Вот вам и вся психология, — подумал журналист. — «Разве может не быть войны?» Некоторые люди в этом мире не представляют себе жизни без войны. А сам-то ты, Лавров, что представляешь?»

Мы все спорим, отстаиваем свою правоту, возмущаемся, не понимая, во что это может вылиться. Только найди прореху, слабину — по религиозным, языковым, экономическим, национальным признакам… Только поднеси спичку — и вспыхнет… Люди все одинаковы. Никто не хочет зла для себя, для своих близких. Но какая тонкая грань между миром и войной…

Но долго размышлять «о судьбах родины» Лаврову не удалось. Не прошло и двух часов, как на горизонте показалась Харгейса, столица Сомалиленда и один из самых крупных городов Сомали. Сейчас он славился в основном своей грандиозной мусорной свалкой на окраине города, где сидели стаи птиц, изредка разгоняемые гиенами и бородавочниками, прибегающими сюда в поисках легкой добычи.

— Тормози! — крикнул Лавров водителю Газини и постучал по крыше кабины.

Нужно было разобраться, что делать дальше. До цели — пиратской столицы Зейлы — оставалось не более тридцати километров.

— Может, поедим? — не к месту спросила Сигрид у Лаврова, выбираясь из кабины и разминая суставы после долгого сидения.

— Вместе с ними? — кивнул журналист в сторону мусорных свалок, на которых воевали за пищу полчища гиен.

— Ви-и-ктор. Не смешно… — обиделась шведка.

— Сигрид, я думаю, не в традиции миллионеров трапезничать у мусорника.

— А что? Далеко же! И не пахнет…

В этот момент ветер сменил направление, окатив троих путешественников и водителя жутким зловонным смрадом.

— Ой, фу-у-у-у-у! Поехали отсюда скорее, — торопливо сказала Сигрид и, запрыгнув в кабину машины, прикрыла нос и рот платком.

— В столицу Сомалиленда заезжать не будем, — улыбнувшись, сказал Лавров, глядя на Сигрид. Он открыл карту, свернутую как планшет, и показал сомалийцу. — Зейла. Как договаривались!

Серый Газини только кивнул в ответ.

Окружающие пейзажи менялись с невообразимой скоростью. Сначала это было пустынное поле, где путешественникам встретился караван верблюдов, перебегавших дорогу почти перед самым автомобилем, что чуть не привело к столкновению. Водителю пришлось остановиться, а Сигрид вдруг наотрез отказалась ехать в кабине.

— Он такой вонючий, этот Газини.

— Ну-у-у, все мы вонючие в какой-то степени, — примирительно сказал Виктор, глядя на перебегавшее дорогу стадо одногорбых верблюдов.

— И вообще он неприятный, — продолжала жаловаться Сигрид.

— Кровь.

— Что?

— Газини — это кровь в переводе на русский, — зачем-то просветил спутницу Виктор.

— Тем более больше с ним не поеду! — категорично заявила шведка. — Он постоянно жует какие-то зеленые листья и мне предлагал.

— Это кат. Наркотик.

— Так ты посадил меня в кабину с наркоманом?! — возмутилась Сигрид.

— Ну, ты ведь марихуану куришь?

— Ну, марихуана — другое дело.

— Не вижу разницы. Не употребляю ни одно, ни другое…

— Да когда эти верблюды закончатся! — разозлилась Сигрид.

— Вообще-то они здесь живут, — сказал Виктор и сел в ту же позу, в которой ехал, рядом с молчащим Вубшетом.

— Так я могу поехать наверху? — переспросила Сигрид, уже забравшись в кузов и устроившись рядом в Лавровым.

— Ну, если не боишься кукунти-бунти, — многозначительно ответил журналист и скрестил руки на груди.

— А что такое кукунти-бунти? — поинтересовалась Сигрид, но ее голос утонул в звуке вновь заведенного двигателя грузовика…

…Затем был краснозем с большими колючими кустами акации и раскидистыми мимозами. Тут Виктор не удержался. Он снял крышку своей фотокамеры и стал делать великолепные кадры. Яркое насыщенное небо, красный, будто тертый, кирпич, грунт и тысячи оттенков зеленого на кустах и деревьях, одинаково приплюснутых сверху и оттого загадочных, как на картине художника, рисующего фантастику.

— Так что такое кукунти-бунти? — спустя какое-то время спросила опять Сигрид Лаврова, продолжающего активно фотографировать пейзажи.

Виктор хмыкнул.

— Надо же, запомнила эту белиберду. Я и сам не запомнил…

— Зараза ты, Лавров! А я тебе верила, — напоказ обиделась Сигрид.

— Ты не все обо мне знаешь… я еще иногда храплю по ночам, — ответил Виктор, не отрываясь от объектива.

— …Смотрите, слоны! — вскрикнула Сигрид так, что Вубшет чуть не выпрыгнул из кузова прямо на ходу.

Действительно, в стороне от грунтовой дороги у небольшого озера, оставленного природой как бы в насмешку над палящим солнцем, в красной пыли купалось небольшое стадо слонов.

— Большая редкость — слоны, — облизнулся Лавров, перенастраивая объектив. — В шестидесятые годы прошлого века здесь творилось смертоубийство. Добытчики бивней истребляли их нещадно.

Стадо красных, урчащих от удовольствия, фыркающих гигантов продолжало свои пыльные ванные, осыпая себя ярким грунтом из хоботов как из шлангов. Водитель замедлил ход грузовичка, а Виктор, пользуясь случаем, делал бесценные кадры для своей очередной выставки.

— Как поросята, — смеялся Лавров.

— Грязь любят, — подтвердила Сигрид.

— На самом деле так они избавляются от клещей.

Но идиллия длилась недолго. Вожак стада, большой старый самец с поломанным бивнем и ростом с двухэтажный дом, почувствовал опасность и яростно захлопал ушами.

— Ой, смотри! Он ушками хлопает! — радостно вскричала Сигрид.

— Ушками? — взволнованно спросил Виктор. — Эти ушки весят, как ты.

И журналист энергично застучал по крыше кабины:

— Газини! Поехали быстрей!

Тот газанул, и как раз вовремя. Разгневанный слон, подняв хобот и трубя, как солист военного оркестра, побежал за машиной, в которой были наши путешественники. Сигрид отчаянно завизжала. Вубшет бросил автомат и схватил свое копье, готовый ударить травоядного гиганта и даже не думая, что за этим может последовать. Виктор же, переведя камеру в режим «видео», снимал. Сигрид сорвала голос своими истошными криками. Разгоряченный слон уже настигал грузовичок, но здесь машина поддала газку и рванула вперед. Несколько секунд борьбы слона со скоростью Виктор снял на камеру. Мало того, самец даже успел задеть уцелевшим бивнем задний номерной знак машины и оторвать его вместе с панелью. Но силы были не равны. Победила техника, и через две минуты группа Лаврова находилась уже далеко, а ушастый агрессор спокойно вернулся к своему гарему.

— Отличная погоня! Настоящий эксклюзив! — радовался журналист.

Сигрид же смотрела на него как на сумасшедшего.

— У тебя железный характер, бвана, — с уважением сказал Вубшет, но Виктор не обратил на похвалу никакого внимания.

— Что, Сигрид, слоник? — издевательски ласково спросил он женщину.

— Почему ты не стрелял? — приходя в себя, спросила шведка.

Ее красивое лицо стало мертвецки бледным от испуга и никак не могло вернуть себе здоровый румянец.

— Не стрелял… Интересно, из чего?

— Но у тебя же есть пистолет!

— Во-первых, он не у меня, а у тебя.

Сигрид вспомнила, что пистолет действительно был у нее. Висел под курткой в кобуре.

— Во-вторых, там всего один патрон, и больше у нас нет.

— Не важно! Почему ты не взял его у меня и не стрелял? — настырно повторила дочка магната.

— Ха, милая моя! Стрелять слону из пистолета в лоб — это все равно, что из рогатки. Эффект нулевой. У него такая башка, что можно только хрюкнуть от зависти.

— Но он мог убить нас!

— Запомни, детка, — серьезно сказал Лавров. — Убить ради забавы может только человек. Звери это делают или потому, что голодны, или защищая себя. Слоны людей не едят и мы для него никакой угрозы не представляли, но наша машина… Он принял ее за соперника, вот и погнался.

— Так что, не видно, где машина, а где слон? — возмутилась шведка.

— Скажи, Сигрид, — вздохнул Виктор от такой детской наивности спутницы, — ты можешь отличить дихоризандру от бокарнеи?

— Чего?

— Вот и слон не может… Для него все, что большое и громкое — враг.

— А при чем тут бокарея, или как там?

— Все, все. Проехали, — засмеялся Виктор и по-товарищески приобнял озадаченную женщину за плечо.

— Я, наверное, действительно тупая, — сказала после паузы Сигрид.

— Просто неопытная, не парься, — совсем по-молодежному успокоил женщину журналист.