В те годы на Руси свирепствовали нищета и голод. Внуки и правнуки князя Ярослава Мудрого сражались за власть над землями. Половцы-кочевники с юго-востока нападали на Русь, чтобы расхищать ее богатства. Положение ухудшалось. Десятки князей, сотни авантюристов и тысячи крестьян были сорваны с родных мест и воевали друг против друга, вместе против половцев и вместе с половцами друг против друга за колыбель их веры: за Киев. Их называли по именам сыновей Ярослава — кого Игоревичами, кого Изяславичами, самые могучие были Всеволодовичи. Князь Святослав Давидович был из Святославичей и носил имя своего деда — того самого сына Ярослава Мудрого, который родился у Ингигерды за год до приезда в Новгород норвежского короля Олафа Толстого. Теперь все называли его Святым, и храмы во имя Олафа Святого стояли в Новгороде на Ярославовом дворище и в Ладоге.
Поначалу никто из детей, рожденных от Ингигерды и Ярослава, не возносился над остальными, и все были равны. Так поделил между ними русские земли Ярослав Мудрый. Но когда зависть и алчность пришли в этот мир и над добродетелью нависла угроза, редко находились люди, избранные быть защитой и опорой для слабых и немощных…
Святослава разбудили, окатив водой из деревянной бадьи. Он сел, отплевываясь и недоуменно оглядываясь вокруг. Кто это так бесцеремонно вывел его из дремоты на привале по пути из Смоленска в Новгород? Князь бросил взгляд на помятую траву, на которой он спал, на мокрые ветви дерева над ним, на воду реки Смядыни при впадении ее в Днепр, на красивую смуглую брюнетку, нарядно одетую в бордовый шерстяной сарафан и белую льняную рубашку.
— Приди в себя! — сказала она. — Дождь уже закончился.
— Вот черт! — выругался князь. — Сапфо, почему бы тебе не оставить меня в покое?!
— Помолчи, — девушка присела к нему и приложила к разбитому переносью князя лист подорожника. — Лучше попробуй целебные травы.
Двадцатишестилетний мужчина оттолкнул ее руку. Прикосновение ее пальцев к лицу было болезненным. У него были разбиты нос и губы, правый глаз его заплыл.
— Когда это кончится, Святоша? — спросила его Сапфо.
— Мне просто не повезло… — ответил расхристанный и болеющий с похмелья князь.
Он отвернулся от смуглянки на правый бок и подложил руку под раскалывающуюся от боли голову.
— Ах, вот как? А два месяца назад в Чернигове ты говорил то же самое, только про потерянный тобой Луцк! — напомнила ему брюнетка. — Твой отец приютил твоих дочерей, а тебя отправил с нами в Новгород не для того, чтобы ты тратился на беспробудное пьянство!
Она открыла суму половецкого кроя, что висела на левом боку пьяницы, и покопалась в ней.
— Ну что ж, твоя калита пуста…
— Не притрагивайся к моей калите, гречанка! — приподнялся на правом локте князь.
— Ничего ценного там нет, — строго сказала ему Сапфо.
— Ну, заложу что-нибудь… — предположил Святослав.
— Что?! — воскликнула девушка. — Что именно? У тебя остался только меч, и тот без ножен! Ты все проиграл стражникам в кости! Еще и драться с ними полез…
Она встала над ним и сплела руки на груди:
— Святоша, послушай! Моя семья плывет в Новгород. Давид Святославич послал тебя с нами, чтобы пригодился твой меч. Тебе нужна служба. Служба и добрые люди, которые поделятся с тобой своим хлебом. И мясом… — она нежно провела ладонью по его небритой левой щеке. — …Будь рядом со мной.
Он оттолкнул ее руку.
— Мне нужна Ана́нке!
Гречанка влепила ему пощечину той же ладонью по той же щеке.
— Она мертва, Святоша! — жестко сказала девушка. — Я не меньше тебя тоскую по своей сестре, но ее не вернуть.
Мужчина встал, оправил на себе одежду, снял с сучка меч и половецкий колчан со стрелами и луком.
— Пойду подстрелю что-нибудь к столу, утку или зайца…
— Я тебе их зажарю, — с готовностью ответила Сапфо.
Она была младшей дочерью византийского архитектора и давно влюблена в мужа своей старшей сестры Ананке. Новгородский князь Гарольд, сын Владимира Мономаха, решил возвести в своем городе новый храм — больше и красивее Софийского собора, построенного когда-то его прадедом Ярославом Мудрым. Вот почему византийский архитектор Исидор со своей семьей добирался на ладьях с купцами до Новгорода: строить Николо-Дворищенский собор.
Оставив младшую сестру своей покойной жены, князь поднялся по глинистому откосу на гребень, возвышавшийся над Днепром. На лазурном небосводе светило яркое солнце. Вид открывался изумительный. На самом деле здесь было не одно русло реки Смядыни, а два, если не три, соединенных между собой протоками с множеством островков, поросших кустарником и камышом. Их берега были покрыты пожухшей осенней травой с редкими купами дубов, чьи кроны уже были тронуты червонным золотом. Но взгляд охотника был прикован к поверхности заводи. Там плавала такая армада уток, что у него захватило дух.
Они плыли, где в одиночку, где огромными стаями; время от времени какой-нибудь косяк лениво отрывался от воды и летел над зеркальной гладью вдогонку за собственным отражением. Уток было так много, что Святослав не пытался хотя бы приблизительно определить их численность. Чем холоднее становилось в истоках Днепра и ниже по течению, тем больше уток скатывалось к его устью у Черного моря.
Святоша вспомнил другое место, тоже отличающееся обилием утки: устье реки Ло́вать при впадении ее в озеро Ильмень. Ему было пятнадцать лет, когда его отец ушел княжить из Новгорода в Смоленск, а семью вслед за ним новогородцы отправили на ладьях. Через Ильмень в Ловать, оттуда в Западную Двину, а из Двины в Днепр, в верховьях которого стоит Смоленск. Вот только далеко от устья Ловати им забраться не удалось. На караван напали разбойники, и Святоша попал в плен. Разбойники рассчитывали получить от князя Давида выкуп за его старшего сына…
Святошу долго вели по глухой чащобе со связанными впереди руками. Огромный мужик в медвежьей шкуре тащил его за собой на веревке. Один раз по дороге им попался хлипкий мосток всего из четырех связанных жердин, переброшенных через узкое каменистое ущелье, на дне которого в головокружительной глубине журчал ручеек. Избитый, надломленный от пережитого страха Святоша сам не понимал, как он со связанными руками смог перейти этот жуткий мосток, когда его еще и подталкивал в спину шедший сзади белобрысый лучник.
Наконец они добрались до разбойничьего вертепа на берегу какой-то протоки. Пешие разбойники сгрузили награбленное под навесом из палок и куска старой парусины.
— Девка! — крикнул один из них, лысый, страшный, с выбитыми с одной стороны зубами.
На его зов прибежала чернявенькая девочка-рабыня лет двенадцати, одетая, несмотря на зябкую погоду, в одну лишь длинную грязную тунику без рукавов.
— Помоги тут все разобрать! — приказал лысый.
Когда стемнело, разбойники сели в круг у костра пожирать нажаренное мясо дичи. Пятнадцатилетнего княжича посадили рядом.
— Держи, — протянул ему обугленный кусок один из разбойников. Руки у Святоши все еще были связаны, и есть совсем не хотелось. Он потряс головой, отказываясь от пищи и пряча взгляд.
Разбойники жрали и ржали, вспоминая, как они ловко убили охранявших княжича дружинников. Он сам был виноват: бросился в бой, возомнив себя великим воином. Теперь мать Феодосия и его младшие братья остались где-то в ладье, а сам он оказался в разбойничьем логове.
Атаман подсел к Святоше и спросил:
— Как тебя зовут?
Отрок не ответил.
— Как тебя зовут? — повторил атаман уже требовательнее.
Княжич опустил глаза в землю и опять промолчал.
— У-у-у-у-у-у, — протянул кто-то из разбойников, а остальные загоготали.
— Не бойся их, — подбодрил атаман отрока, — они не посмеют и пальцем тебя тронуть… если я не прикажу им!
Княжич испуганно посмотрел на него.
Помощник атамана отвел Святошу к ближайшей березе, усадил на землю, связал его руки за деревом и оставил одного. Дождавшись, когда разбойники забудут про него, княжич всмотрелся в темноту, где еле-еле было видно палатку с возившейся там рабыней.
— С-с-с-с-с-с-сть! — привлек отрок внимание девочки и прошептал: — Я очень хочу пить…
Рабыня налила из корчаги воды в деревянный ковшик и показала ему. Княжич закивал головой. Девочка, воровато озираясь, подошла к пленнику.
— Девка! — окликнул ее атаман. — Ты что там делаешь?!
Он встал и подошел к детям. Отвесил пощечину девочке. Остальные разбойники заинтересовались происходящим. Развлечений у них было мало, разве что помучить кого-нибудь.
— Каждый раз, когда он будет выкидывать что-нибудь подобное, — сказал атаман, сев рядом с детьми и отбирая у рабыни деревянный ковшик, — ты будешь отрезать ему один палец.
Девочка стояла перед ним, склонив голову. Ее черные кучерявые волосы закрыли ей лицо. Святоша в ужасе посмотрел на атамана.
— Но в этот раз, — продолжил разбойник, — ты должна ударить его.
Смуглянка подошла к пленнику и хлопнула его по щеке. Когда она посмотрела ему в глаза, княжич увидел на ее лице сожаление. Потом она оглянулась на атамана.
— Хорошая девочка! — похвалил ее мужчина и добавил гораздо жестче: — А теперь пошла отсюда!
Когда рабыня убежала, атаман отпил воды из ковшика и спросил:
— Итак, как тебя все же зовут?
Отрок опять ничего не ответил. Мужчина демонстративно вылил оставшуюся воду из ковшика на землю и ушел к костру. Княжич подергал крепко завязанные веревки на своих запястьях и заплакал. К нему подошел помощник атамана и сказал:
— Ты должен запомнить одну вещь… Веди себя правильно, и останешься жив и невредим.
— Чтобы вы все в аду сгорели! — прошипел ему княжич.
Разбойник схватил дерзкого мальчишку за левое ухо и с силой скрутил его, зло посмотрев в полные слез глаза пленника. Тот кривил губы от боли, но изо всех сил старался не закричать. Помощник атамана откинул его голову и вернулся к костру.
— Он наш враг, — сказал он своим заединщикам. — Из-за таких, как он, мы вынуждены прятаться в лесу. Больше не разговаривайте с ним.
Помощник атамана был высоким брюнетом, весь в черной коже с нашитыми металлическими бляхами, с перекошенным лицом, какие можно увидеть на фресках, изображающих грешников в аду, и на редкость унылой отталкивающей ухмылкой. Его неприятный ильменский говор с тяжелой картавиной будил в душе воспоминания о пылающих бортах их ладьи или о жбре горящей парусины, упавшей отроку на голову, когда тот барахтался в студеной воде.
Внезапно кто-то сзади зажал Святоше рот и приставил нож к его горлу.
— Сиди тихо! — приказал лысый разбойник с выбитыми зубами.
Этим же ножом он перерезал гайтан на шее княжича и вытянул у него из-за пазухи тяжелый золотой крестик. Этот оберег Святоше подарил его крестный отец — князь Олег Святославич. Как раньше, в языческие времена, русы надевали на шею медвежьи когти или волчьи клыки для того, чтобы отгонять злых духов, так и потом с теми же языческими предубеждениями и верой в нечистую силу стали вешать на шею макет орудия казни распятием.
Княжич надеялся уберечь от грабителей хотя бы это золотое распятие. От обиды и унижения он изловчился и пнул сидящего над ним разбойника в грудь. Тот покатился кубарем. За шкирку лысого поднял уже помощник атамана.
Лысый вырвался и направил на него нож.
— Это моя добыча! — рыкнул он угрожающе.
Помощник поднял ладони в примирительном жесте, потом резко ударил лысого ребром ладони по запястью, нож упал почти к ноге Святоши. Другой ладонью помощник атамана ударил лысого в грудь. Тот отлетел к палатке и обмяк.
Святоша не сводил глаз с ножа, который лежал недалеко от носка его левого сапога.
— Я же сказал, чтобы никто с ним не разговаривал! — объяснил свои действия помощник атамана.
— А я с ним и не разговаривал. Золотишко только снял, это моя награда за то, что заметил, — ответил ему поднявшийся с земли лысый.
— Крысятничаешь? — обозлился помощник атамана и, сделав шаг к лысому, нанес ему в корпус и по защищающимся рукам несколько резких ударов ребрами ладоней, которые мелькали, как лезвия топоров. Лысый со стоном опять кувырком полетел наземь, опрокинув бочки и короба с награбленным добром.
— О-о-о-о-о, — застонал избитый.
Помощник атамана направился к нему решительными шагами. Святоша в это время пытался дотянуться ногой до ножа, упавшего совсем рядом, но, как оказалось, недостаточно близко.
— Запомни… — сказал помощник атамана, широко расставив ноги над поверженным разбойником.
Он не договорил, потому что лысый нанес ему снизу коварный удар в пах. Помощник скорчился от боли, а лысый, уперев голову ему в живот, пробежал так несколько шагов, пока его противник не упал на спину и не оттолкнул лысого ногами.
Разумеется, дракой заинтересовались все остальные разбойники. Они встали в круг, оставив достаточно места для схватки. Среди разбойников за дракой наблюдал и сам атаман. Пленник в это время сам себе выворачивал руки, чтобы дотянуться вытянутой левой ногой до позабытого всеми ножа. Клинок лежал лезвием к ноге, поэтому носок сапога княжича никак не мог его подцепить. Отрок постанывал, кряхтел и гримасничал, добывая себе оружие.
Тем временем помощник атамана продолжал избивать лысого со словами «Ты понял, что я тебе сказал?! Ты понял?!», но лысый был злее и неутомимее. Помощник атамана бил противника с целью проучить, лысый же старался убить соперника. И в этом было его преимущество. В какой-то момент лысому удалось провести удушающий прием — он зажал правой рукой голову помощнику атамана и рухнул с ним на землю, рассчитывая сломать тому шею. Не сломал, но силы противника явно оставили: он пытался вслепую зацепить лысого сзади себя, но безрезультатно.
— Хватит! — приказал атаман и, нагнувшись, гаркнул в ухо лысому: — Я сказал хватит!!!
Тот отпустил помощника атамана, встал и спросил его, тяжело дыша:
— Что, Во́лот, староват стал?
С этими словами лысый что есть силы пнул полузадушенного Волота в позвоночник.
— Ты что, глухой?! — спросил атаман и двумя руками толкнул лысого в грудь. — Я же сказал прекратить!
Атаман встал над своим поверженным помощником и покачал пальцем у лысого перед носом:
— Не смей!
Лысый тяжело дышал, разгоряченный схваткой. Он с громким звуком втянул в себя кровавые сопли и выхватил у стоявшего тут же разбойника из ножен кинжал. Подняв над головой клинок, бросился на атамана. Атаман скупым, но точным ударом выбил у лысого оружие, а потом лбом боднул его в разбитый нос. Нападавший упал на спину без чувств.
Княжич так и не смог зацепить нож носком сапога. Он так увлекся этим занятием, что вздрогнул, когда увидел перед собой подошедшую девочку-рабыню. Та подтолкнула ему нож и пошла было прочь, но не успела отойти далеко. Ее рядом с пленником заметил атаман. Он оставил валяющегося лысого на земле, скорым шагом подошел к девочке и отвесил ей оплеуху. Потом сел на корточки у пленника, взял его за подбородок и угрожающе прорычал:
— Жду не дождусь гонцов с известием о твоем выкупе. Но если тебя не выкупят, то ты пожалеешь, что народился на свет!
Святоша не сопротивлялся, он был готов стерпеть и удары по лицу, и в живот, лишь бы атаман не заметил, что нож лысого лежит недалеко от его левого колена. Но атаман заметил. Он забрал клинок. Лицо отрока скислилось от досады.
— Это лысый Юра уронил, — сказала девочка-рабыня. — Когда крестик с него срезал.
Атаман наклонился к ней, заглянул в глаза, помолчал и спросил:
— Знаешь, что ты должна будешь сделать с пленником завтра на рассвете?
Рабыня покивала головой.
— Скажи мне, — велел атаман.
— Я отрежу ему палец.
Атаман, не разгибаясь, испытующе посмотрел на Святошу: испугался ли? Княжич испугался.
— Правильно! Умничка! — похвалил рабыню атаман, затем схватил ее за волосы и потащил в свою палатку.
Все разбойники расползлись по лежбищам. Святоша остался один сидеть на голой земле привязанным к дереву. От всего пережитого в его груди зародилась какая-то внутренняя сосущая боль — так бывает, когда сильно и давно голоден. Вообще-то так и было, но есть ему не хотелось. Зато нестерпимо хотелось пить.
Он смотрел на догорающий костер, на звезды над головой, вслушивался в шум реки. Ему казалось, что он — часть огромного космического тела природы. Такая же равноправная часть, как и весь остальной мир. Причем весь остальной мир чувствовался ему телом Бога, одной третью которого было все живое, а двумя третями было это бескрайнее ночное небо.
У этого Бога была тысяча глаз, которые звездами смотрели на него сверху. У него была тысяча тысяч рук — ветвей, окружавших стойбище разбойников. И тысяча ног, к одной из которых он был накрепко привязан. И вот в этом космическом организме Святоша занимал ма-а-а-аленькую такую клеточку. Как мозаики, которые собирают из цветных камушков. У каждого камушка своя форма, его нельзя заменить. Все они очень похожи, но ни один из них нельзя поставить на чужое место. Вот так же и люди: они словно части общего космического целого. Они настолько своеобразны потому, что у каждого своя собственная цельная форма. Ненарушенная, неразрушенная, цельная, укрепленная.
Выделить из этого космического тела Бога какую-то часть — это и значит «дать жизнь». И уж коли ты получил жизнь, ты должен защищать свои границы. В этом едином космическом теле Бога тот свет и этот свет были тесно переплетены. Край дороги, край леса, край реки — все это открытое пространство, которое, как граница, могло быть нарушено. «Тот свет» был везде: в печную трубу могла залететь нечистая сила, могла она также залететь в окно или в дверь. Везде, где есть граница, она могла быть нарушена. Границу нужно было защищать оберегами, амулетами и талисманами. Над дверью — рисовать крест. Ворот рубахи тоже защищал крест. Теперь же у Святоши отняли его оберег.
А если граница нарушалась и человек утрачивал какую-то свою часть, то он превращался в другое тело и в другого человека. Если человек потеряет слух — это уже другой человек. Если он потеряет зрение — это уже другая личность. Даже палец, пусть мизинчик на ноге потеряет — все, это уже другой человек. Оборотни меняют свои телесные формы. Чтобы не стать оборотнем, надо было защищать свое тело. Глаза, уши, ноздри, волосы… И ногти. Душа человека, покидая тело, вылетает из-под ногтей. А Святоше хотели отрезать палец. Как же душа потом будет вылетать, когда одного ногтя не станет? Кусочек души останется в теле и обратится в нечистый дух…
Таким было понимание жизни и окружающего мира у пятнадцатилетнего княжича Святоши, сына князя смоленского. Всю ночь он не спал и пытался растянуть веревку, распутать ее пальцами, растеребить беспрестанным дерганием, перетереть о кору дерева. Иногда сознание покидало его, но как только он приходил в себя, то снова и снова пытался освободиться от своих пут. Чтобы рукам было как можно свободнее, он сгибал шею, свесив волосы на лицо, но так было трудно дышать, как Христу на кресте.
Когда уже забрезжил рассвет, Святоша выпрямился и вздрогнул: перед ним стояла девочка-рабыня с ножом. Она увидела перекошенный от страха рот пленника и посмотрела на свой клинок. Девочка согнулась под ветки березы и обошла дерево — туда, где были его пальцы. Княжич приготовился к боли и даже немного обмочился, впрочем, он был слишком долго привязан к этому проклятому дереву.
Рабыня долго хлопотала над его скрюченными пальцами, отрок сжал их в кулаки и стиснул зубы. Наконец его путы ослабли и спали с запястий. Святоша обнял сам себя, суставы его плеч ныли от боли. Девочка встала перед ним и приложила грязный палец к распухшим губам:
— Ш-ш-ш-ш-ш…
Святоша поднялся на непослушные, затекшие от многочасового сидения ноги и пошел за девочкой. Она выводила его из стойбища. Уже когда они почти покинули условную границу бивуака, княжич наступил на сухую ветку, и она сломалась, как ему показалось, с таким треском, что услышать этот звук можно было даже в Новгороде.
В Новгороде не услышали, но «медведю», тому самому, что тащил княжича на веревке по лесу, этого хватило, чтобы проснуться и высунуться из палатки.
— Стойте! — крикнул он детям.
Княжич и рабыня, уже не беспокоясь о соблюдении тишины, помчались в чащу.
— Они убегают!!! — заорал «медведь», выскочил из палатки и бросился за ними, держа под мышкой топор и на ходу подпоясывая портки.
Все разбойники, кто проснулся и был готов быстро двигаться, повыскакивали из своих тентов и тоже побежали за «медведем». Святоша запинался, как пьяный. Затекшие ноги все еще плохо слушались, суставы нестерпимо болели, а его спутница была просто босой девчушкой. Далеко им было не убежать, поэтому они спрятались в корнях дерева, вывороченного когда-то бурей.
Разбойники протопали мимо. Девочка закрыла лицо ладошками. Дети так прячутся: если они никого не видят, значит, никто не видит и их. Пятнадцатилетний княжич тоже инстинктивно зажмурил глаза, когда кто-то пробежал прямо в шаге от него. Повезло! Еще было не совсем светло, да и разбойники были спросонья. Бежать-то они бежали, а куда бегут, зачем вообще все это надо — еще до конца не соображали.
Злодеи домчались до того самого хлипкого мостка над тесным каменным ущельем, и тут до них дошло, что они, похоже, проскочили своих беглецов.
— Разомкнитесь цепью, — приказал атаман, — идите по направлению к стоянке. Найдем их!
Девочка совсем не знала местности, потому что ее никогда не отпускали из стойбища. Зато Святоша, пока шел связанный за «медведем», дорогу запоминал. Он был княжий сын, охотиться, то есть владеть холодным оружием и ориентироваться на местности, его учили сызмальства.
— Идем, — скомандовал он девочке и повел ее за собой.
Когда Святоша услышал, что разбойники возвращаются, он юркнул в промоину под корнями дерева и утащил за собой девочку. Ручеек по неведомым причинам изменил свое русло и теперь тек под корнями исполинского вяза. Туда-то, в грязь и темноту, и забились дети. Они зыркали друг на друга, когда на гигантские корни забрался тот самый разбойник-«медведь», высматривая, даже вынюхивая беглецов. Он спрыгнул прямо в ручей и наклонился, вглядываясь в темноту промоины. Но дети так сильно вывозились в грязи, когда в нее забирались, что он не смог их разглядеть во тьме между корней. А вот дети очень хорошо рассмотрели огромный топор в его руках.
Когда шаги «медведя» стихли в направлении стоянки, пленник и рабыня побежали к мостку из четырех жердин. Он был мокрым от рассветной росы и казался непреодолимым. Дети смотрели на жерди и на туман, выползавший из-под них, застыв в нерешительности.
— Они здесь!!! — раздался у них за спинами голос одного из разбойников. — Около ущелья!!!
Этот голос, как удар плетью, подстегнул Святошу, и он побежал по жердинам, но только до середины мостка. Там он поскользнулся и упал животом на бревна. Его голова свесилась, и он увидел, как кора с жердин полетела в туманную бездну. Княжич вскрикнул. Сзади уже спешила девочка. Отрок подтянул ноги и на четвереньках добрался до другого берега, в кровь раздирая на коленях кожу вместе со штанами.
Уже на берегу он упал на камень, девочка перепрыгнула его с воплем отчаяния. Княжич перевернулся и увидел, что по мостку за ними бежит разбойник, тот самый, у которого лысый Юра вчера выхватил кинжал во время стычки с атаманом. Святоша сел и каблуками сапог ударил по концам жердин. Мостик сдвинулся с места. Совсем немного, но этого хватило, чтобы настигающий их разбойник потерял равновесие и упал на дерево животом, как минуту назад его беглец.
Разбойник почти поднялся на ноги, когда Святоша ударил по жердинам еще раз. Мужчина сызнова упал на живот, подтянул ноги и пополз к беглецам на четвереньках. Святоша снова и снова бил по концам бревен, не жалея ног. Наконец три жердины отъехали в стороны и полетели вниз. Разбойник повис на одной, держась руками и ногами. Но роса не позволила ему закрепиться надолго: пальцы соскользнули, и мужчина с обреченным воплем полетел вниз головой в теснину каменного ущелья. Этот жуткий крик первого убитого им человека Святоша мог потом вспомнить в любой момент своей жизни.
На той стороне ущелья уже появились и другие разбойники, но было поздно. Дети смотрели на своих мучителей через непреодолимую преграду. Лучник принялся натягивать тетиву на разобранный на ночь лук, но дожидаться его никто не стал: беглецы скрылись в непроглядных зарослях кустарника.
— Никуда они не денутся, — подбодрил атаман своих людей. — Нужно спуститься вниз, в обход.
Разбойники пошли гуськом по краю ущелья. Эти места они знали превосходно, подобно тому, как современный горожанин знает лестничные пролеты своего подъезда.
На пути к реке Ловать дети обнаружили, что идти стало еще труднее. Босая девочка и отрок, отбивший себе ноги о бревна, когда ломал мост, болезненно ощущали присутствие зазубренных камней, которые лежали под покровом прелых листьев, перегнивших веток и травы. Некоторое время разбойничья тропа шла по склону холма, и местами открывались изумительные дикие пейзажи, где причудливыми пластами громоздились плиты серого камня, будто окаменевшие книги великана из волшебной сказки. На деревьях дети видели серо-рыжих белок. Одни замирали на ветках, греясь на солнце, другие прыгали со стволов на другие стволы — такие отдаленные, что было удивительно, как белки до них долетали.
— Нам надо сойти с тропы, — сказал Святоша, — иначе нас поймают. Иди за мной!
Княжич углубился в чащу, в крепи кустов. Девочка поспешила за ним, оставляя после себя следы крови из разбитых стоп.
Разбойники продвигались споро. Они больше не рассчитывали на сиюминутную поимку сбежавшего пленника, но морально были готовы к охоте на него в течение светового дня.
— Надо разделиться, — сказал атаман, остановившись у русла того самого ручья, порушенный мосток через который остался где-то сзади них. — Запомните это место. Встречаемся здесь!
— Когда мы их поймаем, что с ними делать? — спросил лысый Юра.
— Мальчишку назад в лагерь, а девку убейте, — приказал атаман.
— Правильно, — ответил Волот, — украдем другую.
Река Ловать вместе с другой рекой — Поло́й — образуют как бы остров, который представляет собой весьма солидный кусок суши, с виду напоминающий опрокинутую лодку, окаймленную с кормы озером Ильмень, а с бортов — топкими болотами. А самый кончик этого острова — протока между Ловатью и Полой, на которой было расположено разбойничье логово.
Княжич привел свою спутницу на берег реки Полб, поросший длинной кустистой травой и открытый всем ветрам.
— Ты так и не поблагодарил меня за то, что я тебя освободила, — упрекнула его девочка. Поднявшийся ветер трепал ее черные волнистые волосы.
Святоша в этот момент внимательно осматривал широкую Полу, которую им было не переплыть по такой холодной воде.
— Как тебя зовут? — спросил княжич.
— Анáнке, — ответила беглая рабыня.
— Спасибо тебе, Ананке, от всей души! — искренне сказал отрок.
— А тебя как зовут? — поинтересовалась смуглянка.
— Святослав.
— Долго выговаривать… — посетовала Ананке.
Тут-то отрок и отметил, что говорила она с греческим акцентом.
— А как мама тебя называет? — опять спросила она.
— Святоша. Это как Алеша, только Святоша.
— Что будем делать, Святоша? — спросила Ананке.
Княжич осмотрелся, не увидел ничего подходящего и ответил:
— Надо найти, на чем через реку переправиться, дерево какое-нибудь поваленное, да побольше.
Они пошли вдоль берега реки Полы в поисках дерева, поваленного бурей. Но им попадались или недостаточно большие, или, напротив, такие исполинские бревна, что сдвинуть их с места было детям не под силу. За этим занятием их и застал лысый Юра. Они увидели друг друга одновременно. Дети юркнули в кустарник. Лысый вытащил из-за пояса кривой клинок с наточенной вогнутой стороной и побежал за ними.
Он нашел клочок ткани, оторванный суком от рубища беглой рабыни, оглянулся и прислушался. Шагов беглецов слышно не было, значит, они спрятались где-то рядышком. Боковым зрением лысый засек резкое движение и вовремя отклонился от удара дубиной — это Святоша атаковал его с длинным дрыном. Лысый Юра посмотрел на его решительный вид, затем перевел взгляд на рабыню, выглядывающую из-за отрока с дубиной, и рассмеялся от забавности ситуации.
Какое-то время лысый Юра даже пофехтовал с княжичем, отбивая его удары ятаганом и позволяя отбивать свои выпады. Потом ему это надоело, и он, воткнув клинок в землю, пошел на Святошу, подняв руки в толстых кожаных поручах. Отрок несколько раз ударил по этим рукам длинной дубиной, потом попытался поразить лысого в бок, но тот спокойно вытерпел и этот удар, сблизился, схватил княжича одной рукой за шею, а другой за пах, приподнял и бросил оземь. Затем разбойник сел сверху на упавшего, придавил и принялся ловить его руки, чтобы связать, похихикивая и глядя своему пленнику в глаза.
Святоша барахтался ногами, вырывался, выкручивая запястья из захвата, пытался найти вокруг себя какую-нибудь палку или камень, но все тщетно. В это время девочка тихонько подошла к ятагану и вытащила клинок из песка.
— Эй!!! — обернулся на нее лысый Юра. В руке его откуда-то появился небольшой нож, из тех, что носят за голенищем сапога.
Он погрозил ножом рабыне. Та замерла. Она привыкла подчиняться лысому Юре, он мучил ее больше всех, когда не было атамана. Мгновения, когда злодей отвлекся на рабыню и ослабил хватку, хватило княжичу: он нащупал в песке камень и из последних сил нанес им удар в висок разбойника. Лысый озадаченно посмотрел на мальчишку, потом глаза его закатились, и он повалился на бок.
— Ты его убил? — спросила девочка.
— Нет, оглушил, — ответил княжич, глубоко дыша и выкарабкиваясь из-под тяжелого мужика.
Он пошарил глазами по песку, нашел выроненный Юрой нож и, немного приноровившись, трясущимися руками ударил злодея острием в горло. Он вогнал клинок по самую рукоять и пилящими движениями разрезал жилы и вены. Кровь хлынула фонтаном ему в лицо и на руки. Но княжич помнил, какой живучий этот лысый Юра, он не прекращал своего кровавого труда и все пилил и пилил горло мужчине. А тот дергался в агонии, брыкал ногами и отчаянно хватался руками за воздух.
Потом отрок встал, взял из рук девочки ятаган и в несколько ожесточенных ударов отрубил у агонизирующего тела голову. Это был второй убитый им человек и первый, кого он лишил жизни собственными руками.
— Все, — сказал бывшей рабыне беглый пленник, забирая с обезглавленной шеи свой золотой крестик.
— Нет, не все! — возразила девочка.
Она привычным, как показалось Святоше, движением расстегнула разбойнику штаны, достала его причинное место, отнюдь не такое лысое, как голова, отсекла его ножом под корень и запихала в раззявленный мертвый рот лысого Юры.
— Вот теперь все! — рыкнула она в мертвые глаза обезображенного трупа.
Дети сняли с убитого сапоги, портки и окровавленную рубаху, не забыв теперь уже два ножа и ятаган. Затем они поспешили поскорее убраться с места убийства, пройдя еще немного вверх по реке и найдя подходящее укрытие между двумя прибрежными глыбами. Из верхней части рубахи Святоша сделал для Ананке рукава, а из подола вырезал два куска на портянки.
— Кто твои родители? — спросил он у девочки.
— Мой отец архитектор, его зовут Исидо́р.
— Из греков?
— Догáда! — улыбнулась ему спутница.
— А как ты здесь оказалась?
— Отец строил церковь в Полоцке, а меня украли, когда мы с мамой на базар пошли.
— Эти? — княжич мотнул головой в сторону леса.
— Угу, — коротко ответила девочка.
Было видно, что она не хочет больше об этом говорить. Святоша укоротил портки лысого Юры. Получилось нелепо, зато девочке стало теплее. Напоследок он занялся изготовлением нового шнурка для своего нательного креста.
— А что на нем написано? — поинтересовалась гречанка, указав на кириллицу, что вилась на тыльной стороне золотого крестика.
— «Спаси и сохрани», — ответил княжич.
— Ты меня спас… — задумчиво сказала Ананке и спросила: — А теперь сохранишь?
Святоша улыбнулся, надел на нее свой крест и ответил:
— Сохраню. Ты теперь моя суженая, — и с этой клятвой он поцеловал свою спутницу.
Поцелуй — это от слова «целый». Это пожелание жестом сохранить свою целостность. Не потерять ее, не утратить. Поцелуй Святоши был, как печать, наложенная на Ананке, чтобы оберегать ее. Помогать ей сохранять ее телесную оболочку. Крестное целование у христиан — это высочайший акт клятвенности и верности. Когда отец Святоши Давид уходил из Новгорода в Смоленск, то сказал: «Иду из града вашего: нет вашего целования на мне, а моего на вас». То есть отношения князя и города разрывались…
Ритуал — это вершина языческой культуры. Через ритуал, через ритуальные действия, через обряд языческие жрецы добивались всего, чего им было нужно от их языческих богов. Ведь язычники отнюдь не боялись своих богов. Они понимали, что сделаны с ними из одного небесного тела. С богами можно было договориться, их можно было задобрить, даже приласкать. Жрецы, как режиссеры, ставили ритуальное действо, и главным в нем было не слово, а действия. Если ты сказал слово, а слова материальны, то ты породил что-то. Слова у русов использовались очень осторожно. Например, были обряды, когда русам запрещалось произносить какие бы то ни было слова. На Новый год, то есть в день зимнего солнцестояния, надо было молча зайти в воду и потом так же молча из нее выйти. Или набрать воды, принести домой и там ею умыться. И все это в полном молчании. При разведении огня нужно было молчать, чтобы получить «немой огонь», не опасный для окружающих.
Казалось бы, при чем тут язычество, когда Святоша и Ананке были обращены в христианство с рождения? А при том, что в самые темные и оттого страшные дни в году — дни зимнего солнцестояния — умершие предки приходили наведывать своих живых родственников. Их надо было встретить. Угостить, накормить, ублажить. Чтобы они потом весь год не вредили, а помогали своим живым сородичам. Но вот назвали день зимнего солнцестояния Рождеством, а вместо мертвецов стали стучать в двери ряженые нечистой силой, то есть теми же самыми мертвецами, и их надо было угощать и наливать стаканчик хмельного, чтобы они были счастливы. Так изменилось ли что-нибудь со времен языческих для Святоши? Ничего не изменилось! Кроме того, что в воду стали окунаться в Крещение Господне.
А второй важный день — это день летнего солнцестояния, самый долгий в году. Когда бросали в воду венки и прыгали через огонь, и обязательно нужно было войти в воду и выйти из нее, как солнце. Что-то изменилось с тех языческих времен для христианского мальчика Святоши? Ничего не изменилось! Кроме того, что в воду лазать стали в день Крещения самого Крестителя Иоанна — на Ивана Купала.
Все языческие обряды и ритуалы были завязаны вокруг границ временных: солнцестояние, равноденствие, полная луна, новолуние, полночь и рассвет. Вокруг границ пространственных: ставить специальные обереги границе своего села (позже — крест) и называть их «окрестности»; на границах своего дома; на границах своего тела. Что-то изменилось для Святоши кроме того, что вместо клыков на шее стал болтаться крестик? Ничего не изменилось. Как было это языческой магией, так магией и осталось…
Христианские дети Святоша и Ананке искали подходящее бревно, а нашли заброшенную рыбацкую лачугу с лодочкой-долбленочкой. В ней можно было находиться вдвоем, только тесно прижавшись друг к другу. На этом челне дети и сплавились вниз по реке Поле в озеро Ильмень, где нашли рыбаков и свое спасение. В Смоленск юноша Святослав с отроковицей Ананке попали лишь через год, на весеннюю навигацию, и приехали к князю Давиду и княгине Феодосии уже повенчанными супругами. Святоша получил в княжение Луцк. Ананке родила ему двух дочерей. И все бы хорошо, да потерял он в междоусобной войне свое княжество, а жена, не выдержав невзгод, умерла на двадцать третьем году жизни…
Святослав спустился по узкой кабаньей тропе, извивающейся в траве по самому краю берега. Внизу отливала сталью река Смядынь; по ее сморщенной от ветра поверхности скользили стаи водоплавающих птиц: кряквы, серые утки, различные пеганки. Ему удалось настрелять ярко-рыжих огарей и нырков.
Потом, когда тропа начала взбираться по склону на горб, трава стала повыше, попадались участки дерна с совсем короткой зеленой щеточкой среди высохших серых будылок. Охотник вдруг остановился: рядом со звериной тропинкой обнаружилось заросшее папоротниками зимовье.
Святослав открыл тяжелую скрипучую дверь из плотно подогнанных толстых дубовых досок. Потолок у охотничьей хижины был низкий, внутри она вся поросла мхом. Маленькие оконца были закрыты деревянными ставнями для тепла: ночи в сентябре уже зябкие. У входа к стене был приделан ветвистый олений рог — надо полагать, для одежды. На длинном деревянном столе из тесаных досок стояли глиняные подсвечники с недогоревшими толстыми свечами. На стенах висели веники из сушеных трав. В берестяном коробе князь нашел несколько лепешек хлеба, испеченного, судя по всему, на камнях очага.
— О боже! — вдруг раздалось за его спиной.
Святослав развернулся на месте, успев выхватить меч.
— В кои-то веки в моем жилище благородный витязь! — воскликнул седой сгорбленный старик в бурой монашеской рясе, поверх которой была надета жилетка из лисьих шкур.
Его лицо было сильно перепачкано сажей. В руках он держал связку валежника.
— Мне в моей каморке редко удается пропустить с кем-нибудь чарочку хмельного меда, — продолжал старик сиплым, но доброжелательным голосом. — Садись, а я пока разведу огонь!
Князь недоверчиво посмотрел на берестяной короб с лепешками.
— Ты голоден? — заметил монах. — Ну, так ешь, ешь, не стесняйся!
Он положил дрова к очагу и двумя руками почтительно протянул каравай незваному гостю.
— Прошу тебя, не отказывайся!
Князь взял хлеб так же уважительно, двумя руками. Монах повернулся к нему спиной, чтобы похлопотать у очага.
— Ты уж прости мне мои манеры, — извинился старик. — Я давно не покидаю моей каморки и мало общаюсь с людьми.
Святослав в это время пятился к выходу.
— Прошу тебя, друг мой, — опять обратился к нему монах, — сядь ко мне. Прошу. Кто ты?
Гость не ответил на вопрос, но к очагу прошел и сел так напряженно, будто проглотил шест. Монаху с помощью огнива удалось наконец-то разжечь трут, за ним сушеный мох и кучку веточек.
— Вот и отлично, — похвалил он то ли огонь, то ли сам себя. — Хочешь выпить? Вон в бочонке мед. Налей-ка себе.
Монах сел на табуретку напротив князя, накрыл колени заячьим мехом и спросил:
— Итак, меня зовут Хильдибрандр. Чем же я обязан такой чести — лицезреть витязя?
— Мое имя Святослав, я князь луцкий… — представился гость и поправился: — Бывший князь луцкий, а теперь я плыву в Новгород с греческими купцами и своим тестем, он архитектор, строит церкви.
— А во Христе как тебя зовут, витязь? — спросил монах.
— Панкратом, — ответил князь.
— Вот видишь, когда дают человеку другое имя, то и человек другим становится, — заметил Хильдибрандр. — Недаром девушке, когда она замуж выходит, дают другое прозвище, по мужу начинают называть. Потому что теперь она не она, а замужем. Верно?
— Верно, — согласился князь. — Мою жену покойную тоже звали Святошей, как и меня.
— А разве ж это не язычество? — подловил его монах. — Разве ж не от этого нас освободил Христос?
— В Новом Завете написано, что Шаул, став христианином, тоже сменил имя на Павла, — возразил князь и процитировал по-гречески: — «Но Шаул, он же и Павел, исполнившись Духа Святаго и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! Перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних?» Павел сменил имя, чтобы показать, что стал другим человеком.
— А ты ученый, Святоша, знаешь греческий! — обрадовался Хильдибрандр, встал и налил ему меда в деревянный кубок. — Пей вот и послушай, что я тебе сейчас расскажу.
Святослав встал и принял напиток из рук монаха.
— Во-первых, друг мой, язычество — это многобожие, когда святых столько, что не можешь всех запомнить. Это культ огня, пусть даже это огонь лампады; культ воды, пусть даже она святая; поклонение деревьям, пусть даже они рождественские, и источникам, даже если их и называют «святыми». Во-вторых, это культ предков, представление о том, что умершие родственники постоянно пребывают в земной жизни и определяют эту жизнь, влияют на нее, от них зависит благополучие людей живых.
— Но ведь сказано в Ветхом Завете: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе», — возразил Святослав.
— А Иисус в Новом Завете учил: «…Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником», — озадачил его монах. — А еще язычники верят, что земля населена целым сонмом загадочных существ, обычно вредоносных, которые тоже всегда рядом с человеком. Попросту говоря, верят в «нечистую силу».
Монах посмотрел, как осторожно подносит к губам напиток его гость, усмехнулся, налил и себе из того же бочонка, сделал добрый глоток и продолжил наставление:
— Следующая черта — это примитивная магия, то есть представление о том, что на положение вещей в мире можно воздействовать особыми словами или символическими действиями. Можно вызвать желаемое и можно устранить нежелательное. Вот перекрестись сейчас.
Святослав перекрестился.
— Видишь, ничего не происходит, — усмехнулся монах. — А я был одним из приближенных князя-крестителя… Да, Святоша, очень давно. Много воды утекло. Тогда было лучше, чем сейчас. Люблю вспоминать прежние дни. Иногда мне хочется их вернуть…
— Мне, пожалуй, пора идти, — князь осушил кубок и встал, забирая свой меч и охотничьи трофеи.
— Похоже, ты озадачен, — рассмеялся монах. — Но не думай, будто я жажду пристыдить тебя. Отправляйся в путь, охраняй своего тестя-архитектора, строящего христианские церкви. Но будь осторожен, мой мальчик, христианство — путь страшный и коварный. Оно поглотит твой разум столь же быстро, как и незаметно. Понимаешь, о чем я?
— Мне кажется, что понимаю! — кивнул головой князь.
— Ха-ха-ха!!! — от души рассмеялся Хильдибрандр. — Тебе только кажется.
Он взял князя за плечи и приблизил к нему свое закопченное лицо.
— Следуй в Новгород, найди там церковь Святого Климента, знаешь такую? — спросил Хильдибрандр со старческим смешком.
— Да, я в ней венчался со своей покойной женой, — кивнул князь.
— Спроси там Камень Святого Климента, он там только один, — подмигнул монах и продолжил: — Ляг на него затылком, и он ответит на все твои вопросы.
— Спасибо! — с чувством поблагодарил Святослав.
— Мне не нужна благодарность за то, что я поступаю так, как нужно! — еще раз подмигнул ему монах Хильдибрандр.
Князь вышел из полуземлянки, прошел метров пятьдесят, когда вдруг понял, что мог бы отблагодарить старика хотя бы половиной настрелянных уток. Святослав развернулся и решительно зашагал обратно. Но на месте заросшего папоротником зимовья он нашел лишь старое-престарое пожарище столетней давности. Мужчина осенил себя крестным знамением и вдруг вспомнил слова старика: «Видишь, ничего не происходит…»
Святослав шагнул внутрь ямы со старыми угольями, повертелся на месте, от растерянности пнул заросшую мхом стенку. Пласт земли отвалился, и его взору предстал горшочек. Князь достал клад из замаскированной ниши. Глиняный сосуд был полон золотых византийских солидов императоров Василия II и Константина VIII. Было там и несколько золотников князя Владимира с надписью «Владимир на столе».
На ладью охотник вернулся с добычей к ужину и калитой, полной золотых монет, но в кости со стражниками больше не играл…
В Новгороде Святослав прямо с пристани направился в церковь Святого Климента. Древняя бревенчатая церковь, построенная еще его прапрадедом Владимиром Красное Солнышко, вся перекосилась от ветхости и грозила вот-вот рухнуть и распасться на черные трухлявые бревна.
В храме мужчина нашел священника и произнес в гулкой безлюдной тишине:
— Я хотел бы исповедаться истово, но душа моя пуста. Эта пустота, как зеркало. Я смотрю на себя в это зеркало, и меня охватывают отвращение и ужас…
Священник молчал. Он был очень стар, как и его церковь, и, кажется, подслеповат.
— Отвращение к людям изгнало меня из их среды, — продолжал князь, уперев лоб в бревенчатую стену. — Я живу в мире призраков. Пленник своих грез и фантазий…
— И все же умирать не хочешь? — спросил неожиданно священник.
— Хочу… Я хочу знать, — князь опустился на колени. — Неужели нельзя узнать Бога, почувствовать его? Почему он скрывается от нас в тумане невнятных обещаний и незримых чудес? Как верить верующим, когда не веришь даже самому себе? Что станет с теми, кто жаждет веровать, но не умеет? И что будет с теми, кто не желает и не умеет? Почему я не могу убить Бога в себе? Почему Он так мучительно, до унизительности продолжает жить во мне, хотя я проклинаю Его и жажду вырвать из сердца своего?! Почему, несмотря ни на что, Он, как издевательство, остается реальностью и от нее невозможно освободиться?.. Ты слушаешь меня?
— Слушаю, — бесстрастно ответил священник.
— Я хочу знать! — заявил прихожанин. — Не верить, не предполагать, а знать! Хочу, чтобы Бог протянул мне свою длань, явил свой лик, заговорил со мной.
— Но Он безмолвствует, — то ли спросил, то ли утвердил исповедальник.
— Я кричу Ему в туманный мрак, но там словно никого нет, — сокрушался исповедующийся князь.
— Может, и вправду нет, — неожиданно согласился священник.
— Но тогда жизнь — это невыносимый ужас! — воскликнул Святослав. — Невозможно жить, осознавая, что впереди нет ничего, только смерть.
— Многие не задумываются ни о смерти, ни о тщете жизни, — был ему ответ.
— Но наступит последний день, когда придется заглянуть в бездну, да? — спросил Святослав.
— Наступит, — ответил священник.
— Я понимаю, — продолжил задумчиво князь, — мы осознаем свой страх, наделяем его образом и называем этот образ Богом.
— Ты не исповедуешься, — упрекнул его священник, — тебе нужно что-то другое. Всегда стремись к Небесам, а не к тому, что видишь на земле… Сын мой, каждый день я слышу, как ропщут на Господа. Суровые времена. Трудные времена. Скорбные времена. Да, это правда. Но давай вспомним, что сказал апостол Павел в своем Послании к Римлянам: «Нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас». В сравнении с блаженством, которое откроется нам. Воистину, сын мой. И даже более того: я бы сказал, что эта жизнь просто должна быть суровой, чтобы люди не искали земного счастья. Нужно, чтобы эта жизнь была трудной. Потому что та, другая жизнь, пока скрыта от нас. Ты не можешь увидеть Господа или потрогать руками то, что Он нам обещает. Но не отчаивайся. Верь в него. Надейся. Надейся на Него. И Он не разочарует тебя. Несчастья порождают терпение, терпение помогает пройти испытания, пройденное испытание дает надежду. А надежда… надежда тебя не обманет. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
— Жизнь моя прошла в бессмысленных поисках и блуждании, в бессмысленном многословии. Я говорю это без горечи и сожаления, так как знаю: большинство людей живет так же. Но я прошу тебя, батюшка, дай мне Камень Святого Климента!
Священник внимательно посмотрел на князя, затем прошел за Царские врата и вернулся с резным деревянным ларцом, в котором лежала малопримечательная плинфа из черного обсидиана. Святослав достал ее из раскрытого ларца, положил на истертые доски пола и лег на камень затылком.
— Почему Ты забрал у меня Ананке? — спросил князь вслух по-гречески. — И что мне теперь делать?
Он долго так лежал и беседовал. Час, может, и дольше. Священник его не беспокоил. И никто не беспокоил. Новгородцы предпочитали другие храмы — белокаменные, искусно украшенные и возведенные не во имя какого-то римского папы, пусть даже и святого.
Наконец князь встал, поднял камень, протер его рукавом и вернул в ларец. Священник собрался уходить обратно к алтарю, но Святослав задержал его за руку и предложил:
— В этой калите столько золотых монет, что ты сможешь построить новый храм во имя святого Климента Римского. Белокаменный. Великий. Только отдай мне этот камень. Он тебе уже не нужен. И никому здесь не нужен. А мне он душу спасет. Ты же здесь для того, чтобы спасать души, не так ли?
Священник перекрестился. Затем закрыл крышку деревянного ларца и протянул руку. Святослав повесил на нее суму с золотом. И забрал ларец…
В трапезную Киево-Печерской лавры зашел витязь. Он был в полном боевом облачении: в блестящих латах, надетых поверх кольчуги, с большим прямым мечом в посеребренных ножнах, за плечами у него свисал роскошный красный плащ. Витязь медленно шел среди трапезничающих монахов, стараясь никого не задеть, не помешать. Со стен на него взирали суровые лики многочисленных святомученников и страстотерпцев. Витязь дошел до главного стола, где сидели настоятели монастыря. Они оторвались от своей трапезы и вопросительно посмотрели на богатого прихожанина.
— Могу ли я быть чем-то для тебя полезен? — спросил один из иеромонахов пришедшего молодого мужчину.
— Я хотел бы видеть архимандрита, — ответил ему витязь в блестящих доспехах.
Иеромонах усмехнулся:
— Я в этом не сомневаюсь.
— Мне надо увидеть Антония и Феодосия Печерских, — уточнил витязь.
— И как же мне тебя представить? — спросил иеромонах.
— Меня зовут Святослав, сын черниговского князя Давида, правнук Ярослава Мудрого. Во Христе — Панкратий.
Монахи затихли. Те, кто сидел спиной к говорящему, обернулись. Иеромонахи встали.
— Праправнук Владимира Крестителя? — переспросил иеромонах. — Прости, я не знал. Что привело тебя, князь, к нам в обитель?
— Я хочу принять монашеский постриг…
…В монашестве ему опять дали новое имя — Николай. Но люди по-прежнему именовали его как в детстве: Святошей. А земли, что принадлежали бывшему князю близ Киева — Святошинскими. Пройдут века, и, спасая бесценную реликвию, монахи Лавры спрячут Камень Святого Климента в одной из деревянных церквей Киевской области. Но это будет уже совсем другая история…
Еще позднее земли первого князя-монаха Святослава (Святоши) станут Святошинским районом столицы. А там, неподалеку, и Борщаговка, где через восемьсот шестьдесят лет после пострига Святоши родился наш Виктор Лавров.