С утра отец Феона вдруг засобирался в паломничество по святым местам. Говорил, что давно собирался это сделать, а теперь после успешного окончания дознания по делу об убийстве отца Дасия у него наконец появились и время, и возможность совершить этот духовный подвиг и возблагодарить Создателя за божественный промысел, принесший такой результат, который он сам никак не ожидал. Отец Феона настаивал, находясь у игумена Иллария, что теперь в свете неожиданных открытий, сделанных им, он просто обязан уйти на богомолье, поклониться святым местам.

Первым, с которого монах решил начать свое паломничество, был Котоваловский скит[275], расположенный в двадцати верстах от Устюга. Как ни старался Феона сохранить в тайне свои сборы, уже к Обедне весь монастырь судачил на все лады о странностях предстоящего похода. Говорили, что выбор Тучи, как часто называли это место, имеет под собой какие-то скрытые мотивы, о которых отец Феона умалчивал. Вспоминали стариков, которые утверждали, что черные камни из огненного облака обладали едва ли не магическими свойствами, а само место падения камней полно загадок и тайн.

Дошло до того, что Феона, потерявший терпение, прилюдно отругал Епифания и Маврикия за неумение держать язык за зубами. Ученики уверяли, что были немы как рыбы, ни словом, ни делом не выдавали свою осведомленность о планах наставника. Но Феона им не поверил и ушел к себе в книжное хранилище, сердито тряся бородой.

Перед Вечерней в обитель приехал Юрий Стромилов. Выяснилось, что и он был извещен о предстоящем походе монаха. Феона на это только руками развел и нахмурился, бросив укоризненный взгляд на попавшегося ему на глаза Маврикия. Разумный послушник счет за благо исчезнуть в распахнутых настежь дверях новой казенной палаты и не выходил, пока монах с воеводой не перешли на другое место. Прогуливаясь по ухоженным тропинкам монастырского двора, воевода вполголоса попенял Феоне за его нежелание делиться результатами дознания.

– Отче, как же так? – произнес он обиженно. – От посторонних людей я узнаю, что дело сделано, а ты вместо того, чтобы сообщить мне, как договаривались, уходишь поклониться святым местам! Как такое понимать?

– Понимай правильно, Юрий Яковлевич, – улыбнулся Феона, – как договаривались. История моя от времени только интереснее становится!

Вдвоем они ушли от людских глаз еще дальше, укрывшись за стенами старой сторожевой башни, и о чем-то долго беседовали. Когда же появились вновь, Феона выглядел сосредоточенным, а Стромилов сильно обескураженным. Поклонившись монаху, воевода взял коня под уздцы и, не говоря ни слова, направился к Святым вратам.

– Забыл спросить у тебя, – бросил ему вдогонку монах, – что с рукой?

Стромилов обернулся, посмотрел на свою перебинтованную кисть и, криво усмехнувшись, ответил:

– Пустое! Пес покусал!

– Понятно, – кивнул Феона и добавил заботливо: – Ты смотри, Юрий Яковлевич, поосторожнее с собаками!

Монах и воевода обменялись выразительными взглядами и разошлись в разные стороны. Еще сумерки только подкрадывались к городу со стороны болотистых камышовых заводей и речных горизонтов, покрытых густым, мохнатым туманом, а Стромилов был уже дома, сидел за рабочим столом и, скрипя заморским металлическим пером, строчил какое-то важное послание. В то же время инок Феона, закинув берестяной пестерь[276] себе за спину, уже добрый час бодро вышагивал по едва различимой даже при свете дня лесной тропе. Если бы в этот час его видели монастырские насельники, целый день обсуждавшие его поход на Тучу, то сразу заметили бы одну странность. Шел Феона отнюдь не на север, где находилось Котовалово, а на юго-запад, где на сотни верст, кроме дремучей тайги, больше и не было ничего.

Солнечный диск стремительно опустился за макушки сосен, и сразу наступила тьма, словно кто-то погасил большой светильник в небе. Ночь застала Феону в сосновом бору, стоявшем вдоль крутого берега маленькой речки Волги, где-то в десяти верстах по течению от этого места впадавшей в большую Сухону. До темноты монах успел собрать немного хвороста и разжег костер в небольшой ложбине у старой поваленной бурей сосны.

У местных это место называлось Красным бором. Корабельные сосны тридцати саженей[277] в высоту с малахитовой зеленью крон и стволами карамельно-коричневого цвета толщиною в аршин[278]. Упругий и мягкий мох всех цветов и оттенков, по которому легко бегать босиком. Из мха торчали шляпки грибов размером с крышку чугунка на полтора ведра[279] и кругом ягоды! Брусника, черника, голубика. Морошка с костяникой и полные поляны земляники! Захочешь, с голоду не умрешь. Лес прокормит. При свете дня это место походило на сказочный лес, но темнота лишала мир красок, делая все одинаково серым.

Монах сидел у весело потрескивающего костра и задумчиво подбрасывал в огонь сосновые шишки. Заросли крушины за его спиной слегка зашевелились. Феона неспешно обернулся, с прищуром приметился и бросил в куст большую шишку.

– Ой! – послышалось в ответ.

Монах повернулся обратно к костру, едва сдерживая смех.

– Хватит прятаться, – произнес нарочито строго, – выходите… оба!

Вслед за его словами кусты раздвинулись, и на поляну вышли, смущенно подталкивая друг друга под бока, Маврикий с Епифанием. Оба, мелко семеня, с виноватыми лицами подошли к горящему костру и молча уселись напротив отца Феоны, стараясь не глядеть в его сторону.

Феона так же молча расстелил на земле белоснежный рушник, достал из пестеря полкаравая квашеного хлеба, лук, чеснок, кожаный мех с водой и кусок твердой, как подметка сапога, вяленой козлятины. Прочитал молитву, перекрестил еду и посмотрел на своих спутников:

– Ну чего сидите? Лопайте!

Оба юноши не заставили себя упрашивать дважды и с жаром набросились на угощение, в то время как Феона погрузился в раздумья, с непроницаемым видом наблюдая за своими учениками.

Разобравшись со скромными запасами наставника, молодые люди разразились было витиеватыми славословиями в знак благодарности, но Феона осадил их простым вопросом:

– Кто позволил идти за мной?

Первым нашелся с ответом Епифаний:

– Ты же сам, отче, говорил про опасность!

– Ну да, – язвительно перебил его старый воин, – а с вами, значит, безопасно стало?

Епифаний виновато опустил голову.

– Да знаете ли вы, дурни, куда полезли? – спросил Феона, раздувая ноздри, что считалось у него высшей степенью раздражения.

– Мало мне забот, так теперь еще два сопливых Диоскура[280] на моей шее повисли!

Не успели юноши дать ответ на гневные упреки своего наставника и попытаться хоть как-то оправдаться перед ним за свое непослушание, как кусты вновь зашевелились, затрещали сломанные ветки, и к костру вышло загадочное существо, при виде которого впечатлительный Маврикий закричал от ужаса, а более выдержанный Епифаний, выкатив глаза, молча свалился на землю, и только не потерявший самообладание отец Феона с любопытством осмотрел нового гостя.

Вышедший из кустов человек был бос, одет в грязное, в клочья рваное исподнее белье, благородный белый цвет которого был давно и безнадежно утерян. Чумазое лицо исцарапано в кровь, а во всклоченных волосах торчали иглы, сухие ветки и даже маленькие сосновые шишки. К груди человек крепко прижимал вещи, в которых Феона с удивлением узнал ватерпас[281] и астролябию[282].

– Вот так леший! – изумился он вслух.

Человек, шатаясь, подошел к костру и, упав перед монахами на колени, едва слышно произнес осипшим голосом:

– Caballeros, por el amor de Cristo, Ayúdenme![283]

– Надо же, он к тому же испанец! – покачал головой Феона и, с трудом подбирая слова малознакомого языка, ответил: – Siéntate, hermano. Come con nosotros![284]

Видимо, дон Алонсо Чурригера хотел многое спросить и много рассказать хорошему монаху, проявившему к нему свое доброе расположение и душевную теплоту, но, почувствовав вожделенное тепло, чудесный запах кислого хлеба и аромат вяленого мяса, он просто молча сел рядом с ним и ел до тех пор, пока не согрел свое измученное и обессиленное тело как изнутри, так и снаружи.

Чуть позже он уже бодро беседовал с отцом Феоной на дикой смеси языков, которыми владели оба лишь отчасти и ровно настолько, чтобы попытаться понять собеседника. Чем больше они разговаривали, тем лучше у них получалось взаимопонимание. Так монах узнал об отряде ротмистра Голеневского и о том, как маленький толстый человек по имени Петр Аркудий советовал разбойникам убить архитектора, но ротмистр не захотел проливать кровь единоверца. Отняв все вещи, кроме инструментов, они отпустили его в лес.

– Повезет – выйдете на русских мужиков, – сообщил ему ротмистр, – дважды повезет, если мужики не убьют вас как иноземца…

А потом он долго шел по тайге. Ел ягоды и сырые грибы. Пил речную воду и спал на подстилке из мха. Чем дольше он шел, тем сильнее в его голове укреплялась одна мысль.

– Я сказал себе, – с жаром воскликнул испанец, хватая Феону за руку, – Алонсо, если русские спасут тебя, ты примешь православие!

– Вот как? – улыбнулся монах пылкости испанца.

– Да-да! – закивал архитектор. – Не смейтесь! Вы спасли меня, дон Феона, а я выполню свой обет!

Где-то над головой по-жабьи, сухо и монотонно, заурчал самец козодоя, но, видимо, не удовлетворившись выбранным местом, замолчал и захлопал крыльями, улетая прочь.

– Ну хорошо. В любом случае вы не сможете сделать это прямо сейчас. Предлагаю лечь спать! У нас говорят: утро вечера мудренее!

Феона рукой показал архитектору на место рядом с давно уснувшими учениками. Дон Алонсо учтиво сообщил, что не желает спать, и уснул мгновенно, как только лег на расстеленную монахом мантию.

После того как все наконец угомонились, Феона помолился в стороне на медный походный складень[285], подкинул дров в костер и лег рядом с испанцем, произнеся с иронией:

– Если так пойдет, то в обитель я вернусь во главе большого отряда из боевых растяп и воинствующих тюфяков!

– Qué?[286] – сквозь сон пролепетал испанец.

– Está bien, duerme![287]

Вместо подушки монах подложил под голову свой пестерь, зевнул, потянулся до хруста в суставах и закрыл глаза. Уснул Феона так же быстро, как и его спутники, и приснился ему сон, один из тех, которые принято называть вещими.