Услышав слова наставника, охотливый Маврикий схватил тетрадь и открыл ее на странице с записями. Епифаний с любопытством заглянул в тетрадь, исписанную послушником красивым полууставом, и углубился в прочтение написанного.

– Прошлый раз, – сказал Феона, сосредоточенно листая псалтырь, – нам с Маврикием не удалось расшифровать тайнопись игумена Пимена, но после некоторого раздумья у меня появились новые мысли, которые, я полагаю…

– Отец Феона, – неожиданно перебил его Епифаний, придвигая к себе тетрадь упирающегося Маврикия, – прости меня, но 143-й псалом записан неправильно!

– Что значит неправильно? – запальчиво воскликнул Маврикий, обиженно надув щеки.

Феона нетерпеливым жестом осадил возмущенного послушника и коротко потребовал:

– Поясни!

Молодой монах выхватил у отчаявшегося и едва не плачущего Маврикия тетрадь и показал Феоне:

– Вот, смотри, отче, все вроде так, а вроде и нет!

– Продолжай! – кивнул Феона, светлый разум которого уже ухватил нечто важное из бессвязных замечаний Епифания.

– Я этот псалом слово в слово знаю. Батюшка с раннего детства заставлял его учить наизусть.

– Только его?

– Нет, другие, конечно, тоже, но 143-й обязательно! Говорил, что в правильном его прочтении содержится ключ…

Епифаний не договорил и замер, оглушенный неожиданной мыслью.

– Ключ, отец Феона! – закричал он, возбужденно колотя рукой по тетради.

Феона широко и довольно улыбался, оглядывая своих молодых учеников. Он уже знал ответ.

– Маврикий, не обижайся, ты не виноват, – приободрил монах послушника, – бери перо и записывай. А ты, брат Епифаний, – обратился он к молодому иноку, – читай псалом. Читай слово в слово, как отец учил!

Молодому монаху не потребовалось даже небольшого сосредоточения. Он встал перед Маврикием и начал наговаривать ему текст псалма строка за строкой, легко и непринужденно, ни разу не сбившись:

«Благословен Господь, моя Скала, Он мои руки учит воевать, мои пальцы – сжимать оружие.

Он мне опора, прибежище, оплот, Он мой щит и моя надежда, Он подчиняет мне мой народ.

Что такое человек? А Ты заботишься о нем! Что любой из людей? А Ты думаешь о нем!

Человек – что дуновение ветра, дни его исчезают, как тень.

Господи, склони небеса и сойди, прикоснись к горам – пусть задымятся.

Блесни молнией – и рассей врагов, обрати их стрелами в бегство.

Протяни с высоты Свою руку, из пучины меня вытащи, от чужеземцев спаси:

их уста говорят ложь, и рука их неправду творит.

Боже! Новую песнь воспою Тебе, на арфе десятиструнной буду играть Тебе,

Ты даруешь спасение царям, избавляешь Давида, раба Твоего, от меча лютого.

От чужеземцев избавь меня, спаси: их уста говорят ложь, и рука их неправду творит.

Да будут сыны наши как поросль молодая, а дочери – как колонны, украшение дворца.

Да будут наши закрома полны, обильны всяким добром. Да пасутся на наших лугах тысячи, десятки тысяч овец.

Пусть быки наши будут крепки, пусть не будет ни падежа, ни выкидыша. Пусть не будет вопля на улицах наших.

Блажен народ, который так живет! Блажен тот народ, чей Бог – Господь!»

Закончив говорить, Епифаний глубоко вздохнул и шумно выдохнул, что выдало его волнение, которое он всеми силами старался скрыть от товарищей. Маврикий в это время, дописав до конца, с уважением посмотрел на него и перевел взгляд на учителя, стоявшего рядом.

– Отче, закончили! – произнес он, блаженно улыбаясь.

Феона взял тетрадь в руки и, листая, сравнил оба текста 143-го псалма. Сделанный Маврикием ранее и записанный сейчас. Сравнение заставило монаха время от времени удивленно цокать языком и восторженно качать головой. Игумен Пимен его упоил своей искусной работой. Тут явно сказывалась долгая и удачливая служба на военном и дипломатическом поприще. Оба текста внешне практически не отличались друг от друга, но в каждой строчке одно или два слова либо были переставлены местами, либо заменены другими, либо просто опущены, что сразу превращало зашифрованную запись в набор бессмысленных выражений.

– Ну что же, дети мои! – заметил монах, полностью насладившись увиденным. – Теперь можно приступить к главному. Давайте уже разгадаем тайну псалтыри? Очень надеюсь, что все нечаянности остались позади, хотя то, что я уже увидел, заставляет меня быть осторожным с выводами.

Феона раскрыл свернутый вчетверо лист с таблицей ключей, тщательно выписанной прошлый раз аккуратным Маврикием, и, положив его рядом с готовым текстом, стал наговаривать послушнику слова из псалма, взятые в нужной последовательности. Постепенно на чистый лист бумаги лег текст довольно туманного содержания:

«Благословен Господь наш! Ты думаешь, что закрома полны и обильны всяким добром? Блажен человек! Сойди с улиц, где народ живет. Склонись. Сойди с высоты в пучины, и будут в скале опоры с высоты той. Прикоснись к горам, и будут там колонны. У колонны блесни молнией, пусть задымятся небеса. Рассей тень, и будет дуновение ветра, и ты иди за исчезающей тенью. Да будут сыны и дочери тебе стрелами. И дарует тебе Господь прибежище, и там будет щит и опора. Обрати щит. Протяни руку, и будут пальцы твои сжимать опору. Вытащи и склони с высоты ту опору, и даруют наши закрома тебе украшения дворца Давида! Ты, чей Бог – Господь!»

После того как текст был полностью записан и прочтен, наступила неловкая пауза. Лицо Феоны вытянулось и посерело, он выглядел явно обескураженным. Не менее озадаченным оказался и Епифаний, который ровным счетом ничего не понял из прочитанного. Зато Маврикий, напротив, демонстрировал исключительную жизнерадостность и решительность.

– Отче, теперь мы можем пойти и взять сокровища царя Давида? – воскликнул он с наивным ликованием, которое переполняло душу и деятельно рвалось наружу.

– Почти, – согласился Феона и повторно погрузился в прочтение замысловатого документа.

– Ну, князь Петр Михайлович, тут ты сам себя перещеголял, зачем такие сложности? – ворчал он, водя рукой по записям в тетради.

В то же время Маврикий, пребывавший в мечтаниях совсем не долго, вернулся в свое обычное состояние, и его естество изнывало под гнетом роящихся в голове вопросов. Не выдержав, он задал, пожалуй, главный из них, который мучил с тех пор, как послушник оказался втянутым по собственной воле в эту загадочную историю.

– Отче, скажи, что же все-таки скрывает псалтырь? Что ищет Аркудий, эта мантихора[270] в людском обличье? Ты ведь теперь знаешь, да?

Услышав вопрос послушника, Феона посмотрел на молчаливого Епифания и пожал плечами.

– Я могу только догадываться, что эти страсти кипят вокруг тайника, скрывающего знаменитую библиотеку царя Ивана Васильевича Грозного, а место тайника указано в записи, которую мы только что с тобой разобрали. Так ли думаю, Епифаний?

Молодой монах молчал, оглушенный сказанным Феоной. Наконец, получив тычок локтем под ребра от изможденного ожиданием Маврикия, он удивленно выговорил:

– Все так, отец Феона. Уж не знаю, как ты узнал последний секрет, который передал мне батюшка. Только речь тут о части библиотеки, о той походной либерее, которую грозный царь перед смертью приказал моему прадеду Даниилу Дмитриевичу Загрязскому и игумену Пимену спрятать в укромном месте.

– Библиотека? – воскликнул разочарованный Маврикий.

– Да, библиотека, – улыбнулся Феона, – а ты, полагаю, ожидал украшений иного рода?

Видя смущение юного послушника, Феона по-отечески мягко потрепал его по плечу:

– Поверь, мой наивный стяжатель, эта библиотека дороже сокровища царя Соломона!

– Ну так пойдем и откроем ее? – предложил Маврикий, переводя настойчивый взгляд с отца Феоны на Епифания и обратно. – Мы же теперь знаем, где она… или нет?

Отец Феона помялся, прежде чем ответить на этот вопрос.

– В расшифрованном нами послании, – сообщил он наконец, – нет ни одной привязки к месту, где искать библиотеку. Кроме того, за почти сорок лет с момента написания сообщения монастырь не раз горел и перестраивался, и где теперь искать эти колонны? А если речь идет о подземельях, то там вообще никаких колонн нет. Вы сами видели.

Феона беспомощно развел руками:

– Тупик. Пока у меня нет тех ответов, которые вы ждете.

Лицо Маврикия при этих грустных словах учителя приобрело вид воплощенной космической боли и вселенской скорби, но Епифаний, напротив, нахмурился и упрямо поджал губы.

– Неужели, отец Феона, придумав такой головоломный способ сокрытия клада, игумен Пимен мог просто так довериться столь ненадежным указателям, которые время легко превращает в прах? Как хочешь, но я не верю!

Феона мысленно согласился с доводом молодого инока, отметив при этом его острый ум и наблюдательность. Вслух же произнес сухо и отрывисто:

– Я думал об этом. Мы что-то упускаем! Мелочь, вероятно, но очень важную!

Пристально посмотрев на Епифания, он буквально потребовал от него:

– А ну-ка, честной инок, давай сначала. Все ли ты показал и рассказал мне, так или иначе связанное с псалтырью и ее хранителями? Помни, важна любая мелочь!

Епифаний наморщился, сосредотачиваясь, но ничего не смог вспомнить.

– Все вроде, отче! – воскликнул он, едва не плача. – Что знал – рассказал, что хранил – отдал! Ну вот разве что еще лестовка?[271]

– Лестовка? – насторожился Феона.

Епифаний вытащил из-за пояса старую потертую лестовку, на лапостках[272] которых золотой ниткой были вышиты инициалы евангелистов[273] Матфея, Марка, Луки и Иоанна, и в растерянности протянул Феоне.

– Не знаю, чем она может помочь? Это простая лестовка. После смерти игумена Пимена я нашел ее на аналое в его келье и взял на память.

Феона ничего не ответил, а просто принял ее из рук Епифания и стал придирчиво осматривать со всех сторон. Это была вполне обычная плетенная из черной кожи лестовка с одним отличием от других. Все «бобочки», в которые, как правило, вставляли ролики бумаги с Исусовой молитвой[274], здесь были пусты, кроме одной. В ней Феона нашел бумажный свиток, на котором был начертан один-единственный знак, похожий на букву Ѧ. Увидев знак, монах замер на месте от поразившего его внезапного озарения.

– Юс какой странный, отче, – пожал плечами увидевший рисунок Маврикий, – не понятно, то ли большой, то ли малый?

– Я же говорил, пустое дело! – вступил в разговор опечаленный Епифаний. – Нет здесь ничего…

Отец Феона обвел помещение библиотеки шальным взором и неожиданно громко рассмеялся, вызвав оторопь у вмиг оробевших учеников.

– Это не Юс, – пояснил он, видя растерянность на лицах Епифания и Маврикия, – это вообще не буква!

Феона встал из-за стола и возбужденно зашагал по книгохранилищу, продолжая разговаривать с самим собой.

– А я-то дурень! – постучал он себя кулаком по лбу. – Подсказка все время была рядом! Как все просто! Но каков игумен Пимен! Низкий поклон тебе, старый лис, за науку!

Вдоволь находившись, Феона размашисто плюхнулся на свое кресло и победоносно поглядел на ничего не понимающих подопечных.

– Так что, – робко спросил Епифаний, – есть разгадка?

– Есть! – кивнул Феона.

– Значит, можем уже идти за книгами? – восторженно моргал Маврикий и почему-то облизывался.

– Ишь вы какие прыткие! – насмешливо бросил Феона. – Сейчас можете пойти к Полуношнице и спать. А вот завтра вы мне понадобитесь. Надо будет сделать очень много важных дел. Но запомните главное: ни шага без моего ведома, ни слова без моего разрешения. Шутки здесь, за порогом, все закончились. Смерть спать уложит – не проснетесь.