Сразу после Божественной литургии Маврикий засобирался в Устюг. По распоряжению отца эконома он должен был сопровождать монастырский обоз на Владычный двор. Отец Феона нашел его перед самым отъездом и дал очень странное задание. Отозвав послушника в сторону, он вынул из-под мантии белую кожаную перчатку со следами запекшейся крови и протянул послушнику.

– Возьмешь перчатку, – сказал он тихо, – в Устюге пойдешь на воеводский двор и постараешься выяснить, принадлежит ли эта перчатка воеводе. Если да, то где он был минувшей ночью, где находится сейчас? Нет ли у Стромилова раны на руке, и если есть, то как и когда он ее получил. Сделай это осторожно, не привлекая лишнего внимания, и постарайся не наломать дров.

В ответ на последние слова наставника Маврикий изобразил на лице укор и ангельское смирение, которые, впрочем, нисколько не тронули душу Феоны. Он строго посмотрел на ученика и продолжил, погрозив ему пальцем:

– Не кривляйся. Слушай внимательно! Лучше всего говорить с дворней, они, как правило, злоречивы и все про всех знают. Запомни главное, чем мельче чин, тем он болтливее. Если спросят вдруг, откуда перчатка, скажешь, нашел по дороге.

Феона задумался, вспоминая что-то из того, что должен был сказать послушнику, но в конце концов махнул рукой, перекрестил его размашисто, развернул за плечи лицом к обозу и слегка подтолкнул сзади.

– Поезжай с богом, а то отец эконом от нетерпения уже солому у коновязи жует! Завтра с утра жду с новостями.

Прибыв в Устюг, на Владычном дворе Маврикий пробыл недолго. Поскольку большой надобности в нем у отца эконома на тот момент не случилось, то, помыкавшись без дела до трапезы, молодой послушник прямо от стола, получив разрешение эконома, поспешил к дому воеводы Стромилова, находившемуся в шагах пятидесяти от надворья владыки.

Впрочем, у ворот воеводской усадьбы монастырского послушника ждало глубокое разочарование. Во двор его не пустил привратник с печальными глазами медведя-шатуна. Этот же привратник наотрез отказался беседовать с ним по вопросам, не имеющим прямого отношения к лечению килы[245] и народным приметам оздоровительного направления.

Болезный страж не прочь был потолковать с молодым монашком о златянице[246], камчюге[247] и вдушье[248]. Живо интересовала его также сухотка[249] и трясця[250] с кровавой утробой[251], но любые вопросы, касающиеся жизни хозяев доверенного ему в охранение поместья, вызывали приступ свирепой подозрительности, видимо, как-то связанной с отвратительным состоянием здоровья этого угрюмого человека. Впрочем, в конечном счете, проникшись определенным доверием к своему новому знакомцу, привратник даже показал Маврикию редкий «камень безоар», который, по его уверениям, незаменим был при любых, даже самых сильных поносах. Кое-что соображающий в аптекарском деле юноша слышал, что данное средство извлекали из кишечников животных, поэтому особого восторга от его созерцания не испытал. После этого разговор с привратником как-то совсем уж не заладился.

Не добившись успеха с направления главных ворот, Маврикий решил попробовать зайти с задней калитки, со стороны хлева[252], амбаров и других хозяйственных построек, и здесь его ждало нечаянное везение в лице скотника Софрона, тайком пробиравшегося в усадьбу после посещения государева кабака на соседней улице.

Наряжен скотник был в какое-то невообразимое рубище, предназначение которого едва угадывалось даже в том, что в прошлом, видимо, называлось штанами. Остальное было еще хуже и загадочнее. Произошло это с Софроном по той простой причине, что, пропившись вдрызг, ему пришлось заложить целовальнику[253] в кабаке свою нехитрую одежонку, а взамен получить нищенские обноски и шкалик[254] водки «на посошок»[255].

Не сильно опечаленный этим обстоятельством Софрон побрел к дому, имея весьма смутные представления о месте его нахождения. Скорее всего, проторенная дорога сама помогла бы страдальцу, но, сомлев в пути, изнеможденный скотник упал в овраг, не дойдя всего десятка шагов до вожделенной калитки. Здесь на него нечаянно и наступил неловкий Маврикий, искавший возможности исполнить задание отца Феоны.

Получив «тупорылым» монастырским сапогом по мягкому месту, испуганный Софрон заорал во все горло, чем немало напугал самого Маврикия, но зато в скором времени, придя в себя и сообразив, что его не собирались на этот раз ни грабить, ни бить по-настоящему, Софрон преисполнился таким глубоким чувством доверия и любви к нашедшему его послушнику, что тут же, не сходя с места, рассказал ему все, что знал о Стромилове и его семье.

Выяснилось, что хозяйка уже как целую седмицу[256] пребывала в отъезде, а хозяин, пользуясь такой оказией, после службы больше не приходил ночевать. Про перчатку Софрону тоже было что рассказать. Буквально утром он уже находил точно такую же в хлеву в куче свиного дерьма. Но та была лучше. Не рваная и без крови, только слегка пожеванная племенным хряком Серафимом. На наивный вопрос Маврикия, где же теперь перчатка, общительный скотник лишь удивленно посмотрел на собеседника. Разумеется, там же, где его штаны и рубаха. У чертова целовальника!

На прощание скотник Софрон, всей своей широкой душой зауважавший Маврикия, посоветовал ему рассудительно и почти трезво:

– Ежели, брат, хочешь хозяина моего увидеть, то иди на Гостиный двор к Марфе Товарищевой. Там к ночи его и отыщешь!

Не имея других возможностей, Маврикий решил воспользоваться советом своего нового приятеля и, тайком пробравшись на Гостиный двор, спрятался в кустах бузины как раз напротив избы ветреной Марфы. Стемнело. Послушник сидел и ждал. В траве стрекотали кузнечики, громко щебетала над головой коноплянка[257]. Откуда-то с реки донесся пронзительный крик голодной пустельги[258]. Маврикий поежился от ночной прохлады. Своенравная осень уже начинала требовать свое у ершистого неуступчивого лета, и послушник чувствовал это на собственной шкуре.

В темноте тихо клацнула железная щеколда калитки. По дорожке к дому Марфы крадущейся походкой шел человек, всем своим видом показывающий желание быть незамеченным, но горящие на столбах масляные фонари делали его предосторожность излишней. Маврикий еще от калитки узнал в крадущемся человеке воеводу Стромилова, но наброшенный на его плечи опашень[259] из синего бархата не позволял видеть рук воеводы, а именно в этом и заключался смысл сидения послушника в кустах вонючей бузины.

Стромилов, все так же крадучись, добрался до крыльца и дернул за медное кольцо, служившее ручкой. Дверь не поддалась. Тогда ему ничего не оставалось, как ударить пару раз этим кольцом по самой двери. Хотел ли он того или нет, но получилось громко. В сенях послышались шаги. Дверь открыла сама Марфа. Она была в шелковом домашнем халате и с распущенными по пояс волосами. Это зрелище было столь привлекательным, что воевода даже крякнул от удовольствия.

– Доброго здоровья, Марфа Ивановна! – произнес он сладострастно.

– Доброго, Юрий Яковлевич, – ответила женщина с иронией в голосе, – что-то ты повадился увечным ко мне являться? Аль благоверная твоя воротилась?

Воевода вынул из-под опашня перевязанную руку и смущенно проговорил:

– Да нет, Мáрфушка, любовь моя ненаглядная, это мы с князем Федором на саблях бились понарошку. Нечаянно как-то получилось!

Стромилов замолчал, рассматривая раненую руку, потом спрятал ее обратно под опашень и тихо спросил:

– В дом-то пустишь?

Женщина коротко хохотнула и посторонилась, пропуская воеводу внутрь.

– Заходи, Юрий Яковлевич, не на пороге же тебя держать!

Стромилов тут же стремительно ворвался внутрь дома. В сенях раздался громкий топот его подкованных сапог. Марфа осмотрелась по сторонам и уже хотела было закрыть за собой дверь, как вдруг откуда-то сбоку, словно черт из садка, вынырнул пройдоха-дворник Ермолай.

– Так как же, сударыня Марфа Ивановна, – нагло улыбаясь, спросил он, – гостечек твой до утра, чай, или как?

– А твое какое собачье дело? – нахмурилась Марфа.

– Так вот и спрашиваю, – поклонился ей Ермолай, – ночь уже! Выпускать мордашей?[260]

– Выпускай! – коротко бросила гордая княжна и захлопнула дверь.

Ермолай, ехидно улыбаясь, поклонился закрытой двери и мгновенно исчез в темноте за домом.

– Ну все ясно, выпускаю, значит! – послышался в ночи его высокий «бабский» голос.

При последних словах Ермолая из-за соседнего куста совершенно неожиданно появилось до смерти испуганное лицо незнакомца, который до сих пор никак не выдавал своего присутствия. Некоторое время он и Маврикий молча, выпучив глаза, смотрели друг на друга, словно пытались осознать весь ужас своего положения. Впрочем, продлилось это остолбенение ровно до звона падающих цепей и дьявольского рычания собак, несущихся в их сторону.

Маврикий бежал по ночной, едва освещенной деревянной мостовой Гостиного двора, не чувствуя под собою ног, а чтобы, не дай бог, ничего не мешало бегу, задрал до пояса полы видавшей виды однорядки. За ним, брызжа тягучей слюной и колотя ушами по собственной жуткой морде, бежал огромный пес, даже название породы которого не сулило Маврикию ничего хорошего. К счастью, до спасительного забора послушник добежал первым и прежде, чем мордаш успел сожрать его живьем, одним прыжком преодолел преграду высотой не менее полутора саженей[261]. Пес в свою очередь, не имея возможности добраться до беглеца, с такой силой атаковал сам забор, что потряс его до основания. Маврикий, сидевший наверху, не удержался и свалился с другой стороны забора прямо в кусты колючего шиповника, издав при этом жалостливые стенания. Впрочем, ему еще сильно повезло потому, что с другой стороны Гостиного двора вслед за собачьим лаем и рычанием донеслись истошные вопли так и не добежавшего до своего спасительного забора незнакомца:

– Jezu, Maryjo! Mój dupek! Idź do diabła, pies![262]

Утром Маврикий с обозом вернулся в обитель. Он зашел в келью как раз в тот момент, когда Феона совершал келейное правило[263] у иконостаса. Маврикий тихо опустился на колени и принялся молиться вместе с наставником. Задув свечу, Феона повернулся к послушнику и коротко произнес:

– Рассказывай?

Рассказ Маврикия занял довольно много времени. Послушник не упустил не одной мелочи из того, что происходило с ним в городе, но Феону больше всего заинтересовал неизвестный, блаживший в ночи по-польски, и раненый воевода. Он еще раз заставил Маврикия вспомнить встречу Стромилова с Марфой, а под конец неожиданно спросил:

– А какая рука у воеводы была перевязана, Маврикий?

– Правая, – не задумываясь, ответил послушник.

Феона взял со стола возвращенную ему перчатку, поднял ее на высоту своего лица и, повернувшись к ученику, тихо произнес:

– А перчатка левая!