Ночью девятого февраля спящие глубоким сном постояльцы гостиницы «Унион», у которых окна выходили на площадь Жак-Кёр, могли бы проснуться от громких криков, если бы дверь номера семнадцать не была плотно закрыта и завешена звуконепроницаемой портьерой.

Дело в том, что между двумя постояльцами, занимающими этот номер, произошла ссора, и один из них пришел в такой неистовый гнев, что, не сдерживаясь, выкрикивал во весь голос обвинения и угрозы. Второй старался, правда, его успокоить, но все его попытки терпели неудачу, так как уговаривал он не слишком уверенно и явно чего-то боялся.

Впрочем, никто ничего бы не понял из этого бурного разговора, так как он происходил на турецком языке, малознакомом уроженцам Запада. Время от времени появлялись и французские выражения, свидетельствующие, что собеседники при желании могли бы объясниться и на этом благородном языке.

В камине полыхал огонь, и лампа, стоявшая на круглом столике, освещала бумаги, наполовину прикрытые старым, порыжевшим от времени портфелем.

Один из ссорящихся был Бен-Омар. Совершенно уничтоженный, подавленный, он не отводил полузакрытых глаз от огня, страшась взглянуть своему собеседнику в глаза, сверкавшие от ярости ярче, чем пламя в камине.

Это и был тот самый иноземец со свирепой физиономией, которому нотариус подал незаметный знак во время разговора с дядюшкой Антифером на набережной.

И он уже в двадцатый раз повторял:

— Значит, ты ничего не добился?

— Да, ваша милость, и Аллах тому свидетель…

— Какой мне прок от свидетельства Аллаха? Я говорю о деле!… Значит, ты ничего не добился?

— К величайшему сожалению.

— Чтоб его черти взяли, проклятого малуинца! (Эти слова прозвучали по-французски.) Так он отказался отдать тебе письмо?

— Отказался!

— А продать?

— Продать? Согласился.

— И ты, болван, не купил его? Ты не взял его? Посмел явиться сюда без письма?…

— А знаете ли вы, ваша милость, сколько он за него запросил?

— Какое это имеет значение?

— Пятьдесят миллионов франков!

— Пятьдесят миллионов?

Проклятия посыпались из уст египтянина, как ядра с фрегата[154], открывшего огонь одновременно с левого и с правого борта. И, как бы перезарядив свои пушки вновь, он продолжал пальбу:

— Теперь тебе ясно, болван, что моряк прекрасно знает, как важно это дело?…

— По-видимому, он догадывается.

— Чтоб его задушил Магомет!… И тебя вместе с ним! — кричал египтянин в диком раздражении, меряя комнату нервными шагами,— А еще лучше, я сделаю это сам, прежде всего в отношении тебя; ты ответишь за все трудности, которые еще предстоят…

— Но ведь это не моя вина, ваша милость… Я не посвящен в тайны Камильк-паши…

— Ты должен их знать! Ты должен был вырвать их у него еще при жизни!… Ведь ты был его нотариусом!…

И снова посыпались проклятия, как пушечные ядра с обоих бортов фрегата.

Этот ужасный человек был не кто иной, как Саук, сын Мурада, двоюродного брата Камильк-паши. Ему исполнилось тридцать три года. После смерти отца он остался единственным наследником своего богатого родственника и мог бы получить огромное состояние, если бы оно не оказалось увезено и спрятано от его алчности — читатель уже знает, по какой причине и при каких обстоятельствах.

Сейчас мы расскажем вкратце о событиях, случившихся после того, как Камильк-паша покинул Алеппо и увез свои сокровища, чтобы укрыть их в недрах никому не известного острова.

В октябре 1831 года Ибрагим-паша во главе флотилии из двадцати двух кораблей, с тридцатью тысячами человек, взял Газу, Яффу и Хайфу, а двадцать седьмого марта 1832 года и крепость Акку.

Казалось, что эти территории Палестины и Сирии будут окончательно отторгнуты от Блистательной Порты, но вмешательство европейских держав остановило сына Мухаммеда— Али на пути завоеваний. В 1833 году обоим противникам — султану и вице-королю — навязали соглашение в Кютахье, и все осталось по-старому[155].

В это смутное время Камильк-паша, к счастью для него, скрыв свои богатства в безопасном месте, помеченном двойным «К», продолжал путешествия. Где скитался он на шхуне под командой капитана Зо? В какие воды, в какие моря — близкие или далекие,— в какие части света заходило судно? Заплывала ли шхуна в далекие воды Азии или огибала Европу?… Кроме капитана Зо и самого Камильк-паши, ни один человек не ответил бы на эти вопросы, ибо, как мы знаем, никто из экипажа не попадал на берег и ни одному матросу не было известно, в какие страны Запада или Востока, Юга или Севера их заносила фантазия хозяина.

Но после бесконечных скитаний Камильк-паша имел неосторожность вернуться к портам Леванта. Соглашение в Кютахье положило предел честолюбивым мечтам Ибрагима, и северная часть Сирии снова подчинилась султану. Поэтому Камильк-паша надеялся, что его возвращение в Алеппо не грозит ему опасностью.

К несчастью, в середине 1834 года буря загнала его судно к берегам Акки. У побережья крейсировал флот Ибрагима, всегда готовый к наступлению, а на борту одного из фрегатов находился не кто иной, как Мурад, которого Мухаммед-Али облек официальной властью.

На шхуне развевался оттоманский флаг. Знал ли Мурад, что судно принадлежит Камильк-паше?… Неизвестно. Так или иначе, шхуну начали преследовать, догнали, взяли на абордаж[156] и, несмотря на мужественное сопротивление, перебили всех матросов, захватили в плен владельца и капитана, а корабль уничтожили.

Мурад сразу опознал Камильк-пашу, и это означало потерю для него свободы навсегда. Спустя несколько недель Камильк-пашу и капитана Зо тайно увезли в Каир и заключили в крепость.

Впрочем, если бы египтянин снова поселился в своем доме в Алеппо, он не чувствовал бы себя там в безопасности. Сирия, подвластная египетскому правительству, находилась под ужасным гнетом. Так продолжалось до 1839 года; жестокость и насилия, чинимые приспешниками Ибрагима, заставили султана взять обратно все свои обещания и уступки, на которые ранее он вынужден был поневоле согласиться. Этим объясняется новый поход Мухаммеда-Али, одержавшего победу у Низиба в северной Сирии. Отсюда же страх Махмуда перед угрозой нападения на столицу Европейской Турции и отсюда, наконец, вмешательство — с согласия Блистательной Порты — Англии, Австрии и Пруссии в ближневосточные дела. Победитель остановился. Ему было гарантировано наследственное владение Египтом, пожизненное правление Сирией, от Красного моря до северной части Тивериадского озера и от Средиземного моря до Иордана, иначе говоря — всей Палестиной по эту сторону реки.

Но вице-король, опьяненный военными успехами, убежденный в непобедимости своих солдат, а может быть, подстрекаемый французской дипломатией, находившейся под влиянием Тьера[157], отказался от предложения союзных держав. Тогда союзный флот открыл военные действия. Знаменитый командор[158] Непир[159] овладел в сентябре 1840 года Бейрутом, несмотря на мужественную оборону полковника Сельва, получившего впоследствии титул Солеймана-паши. Сидон сдался двадцать пятого числа того же месяца. Акка тоже капитулировала после бомбардировки и сильнейшего взрыва расположенных на ее территории пороховых погребов. Мухаммед-Али должен был сложить оружие. Он приказал своему сыну Ибрагиму вернуться в Египет, и Сирия снова возвратилась под власть султана Махмуда.

Как видно, Камильк-паша поторопился в любимую страну, где надеялся спокойно провести остаток своей тревожной жизни. Он рассчитывал доставить туда и свои сокровища, выделив из них часть для уплаты долгов людям, которым был обязан и которые, наверное, успели забыть об услугах, оказанных когда-то египетскому богачу… И вот вместо Алеппо он попал в Каир и оказался в тюрьме, во власти беспощадных врагов!

Камильк-паша понял, что погиб. Мысль о возможности получить свободу ценою своих сокровищ, по-видимому, не приходила ему в голову; или, что вероятнее, он обладал такой нечеловеческой выдержкой, такой силой воли, что, твердо решив ничего не уступать из своего богатства ни вице-королю, ни Мураду, упорно молчал, как может молчать только турок-фаталист[160].

Понятно, как нелегко дались ему эти годы, проведенные в каирской тюрьме: заточенный в одиночную камеру, он был разлучен даже с капитаном Зо, но в молчании его ни на минуту не усомнился. Только через восемь лет, а именно в 1842 году, благодаря услужливости тюремного сторожа ему удалось послать несколько писем разным лицам, должником которых он себя считал, и одно из них — Томасу Антиферу в Сен-Мало. Таким же путем попал в руки Бен-Омара, нотариуса в Александрии, и пакет с духовным завещанием его бывшего клиента.

Спустя еще три года капитан Зо умер, и Камильк-паша остался единственным человеком, кому известно местоположение острова сокровищ. Здоровье его заметно ухудшалось. В суровых тюремных условиях он медленно угасал, запертый в четырех стенах каземата. В конце концов Камильк-паша умер в 1852 году, семидесяти двух лет от роду, всеми забытый, после восемнадцатилетнего заключения, не выдав своей тайны, несмотря ни на какие угрозы и муки.

В следующем году за ним в могилу последовал его бесчестный двоюродный брат. Тому так и не удалось насладиться огромным богатством, а ведь ради этих сокровищ он не остановился бы в своей алчности ни перед каким преступлением.

Мурад оставил сына, Саука, унаследовавшего дурные наклонности своего отца. В то время ему было не больше двадцати трех лет, но он уже вел дикую и беспутную жизнь, являясь своим человеком в кругу политических проходимцев и бандитов. Единственный наследник Камильк-паши, он мог бы неслыханно разбогатеть, если бы сокровища от него не ускользнули. Можно себе представить безумную ярость Саука, когда со смертью Камильк-паши исчез единственный, как он думал, человек, хранивший тайну громадного состояния.

Прошло десять лет. Саук уже свыкся с мыслью, что никогда не узнает местонахождения клада. Поэтому нетрудно догадаться, как оглушила его свалившаяся словно с неба новость, которая вторглась в его беспорядочную жизнь и повлекла за собой множество приключений!

В первых числах января 1862 года Саук получил письмо, приглашавшее его немедленно явиться в контору нотариуса Бен-Омара по весьма важному делу.

Саук знал этого нотариуса, жалкого труса, трепетавшего перед проявлениями крутого и деспотического характера нового клиента. Саук отправился в Александрию и грубо спросил Бен-Омара, на каком основании тот осмелился побеспокоить его, вызвав в контору.

Бен-Омар принял свирепого Саука с рабской почтительностью, зная, что тот способен на все и не остановится даже перед убийством. Он извинился, что потревожил такого занятого человека, и вкрадчиво сказал:

— Я имею честь разговаривать с единственным наследником Камильк-паши?

— Ну, конечно, с единственным! — ответил Саук.— Ведь я сын Мурада, отец приходился ему двоюродным братом.

— А уверены ли вы, что нет другого родственника, обладающего такими же правами?

— Уверен! У Камильк-паши нет никакого наследника, кроме меня. Только где же наследство?

— Вот оно… в распоряжении вашей милости!

Саук схватил запечатанный конверт, поданный ему нотариусом.

— Что в конверте? — спросил он.

— Завещание Камильк-паши.

— А как оно попало в твои руки?

— Он прислал мне его из Каира через несколько лет после того, как был заточен в крепости.

— Когда пришло письмо?

— Двадцать лет назад.

— Двадцать лет! — воскликнул Саук.— Ведь прошло уже десять лет, как он умер… И ты все ждал…

— Прочтите, ваша милость…

Саук прочел надпись на конверте. Она гласила, что завещание может быть вскрыто только спустя десять лет после смерти завещателя.

— Камильк-паша умер в тысяча восемьсот пятьдесят втором году,— сказал нотариус,— сейчас тысяча восемьсот шестьдесят второй год, вот почему я и осмелился пригласить вашу милость…

— Проклятый законник! — вспыхнул Саук.— Уже десять лет, как я должен вступить во владение…

— Если вы то лицо, которое Камильк-паша назначил своим наследником,— добавил нотариус.

— Если я то лицо?… Какие могут быть сомнения?

И он хотел сорвать печать на конверте, но Бен-Омар остановил его:

— Ваша милость, погодите! В ваших же интересах сделать все по закону и в присутствии свидетелей…

Открыв дверь, Бен-Омар представил Сауку двух живших по соседству негоциантов[161], он заблаговременно попросил их присутствовать при этой церемонии.

Почтенные сограждане засвидетельствовали, что конверт не тронут, после чего его вскрыли.

Завещание, написанное по-французски, заключало тридцать строк следующего содержания:

Назначаю моим душеприказчиком Бен-Омара, нотариуса из Александрии. Завещаю в его пользу один процент от моего состояния в золоте, алмазах и драгоценных камнях, общая сумма которого оценивается в сто миллионов франков. В сентябре 1831 года три бочонка с этими сокровищами были зарыты в яме на южной оконечности одного островка.

Местоположение островка легко установить, присоединив к 54°57’ долготы к востоку от парижского меридиана широту, обозначенную в письме, тайно посланном в 1842 году Томасу Антиферу из Сен-Мало во Франции. Бен-Омар должен лично сообщить долготу вышеназванному Томасу Антиферу, а в случае смерти последнего его ближайшему наследнику. Кроме того, Бен-Омару вменяется в обязанность сопровождать упомянутого наследника во время поисков клада, зарытого у подножия скалы, помеченной двойным «К»,— первой и последней буквами моего имени.

Исключив из завещания моего недостойного двоюродного брата Myрада и столь же недостойного сына его Саука, пусть Бен-Омар потрудится вступить в деловые отношения с Томасом Антифером или его прямым наследником и действует в дальнейшем, исходя из указаний, которые получит в результате произведенных розысков.

Такова моя воля, и я требую, чтобы она была исполнена неукоснительно.

Написано собственноручно 9 февраля 1842 года в Каире, в тюрьме.

Камильк-паша.

Бесполезно описывать впечатление, произведенное на Саука таким завещанием, а также приятное удивление Бен-Омаpa по поводу комиссионных в один процент, иначе говоря, целого миллиона, который должен достаться ему после нахождения клада. Но сокровища нужно найти, а для этого необходимо определить местоположение острова, сопоставив долготу, указанную в завещании, с широтой, известной только Томасу Антиферу!

У Саука тотчас созрел план действий, а Бен-Омару, под страшными угрозами, пришлось сделаться его сообщником. Нотариусу удалось узнать, что Томас Антифер умер в 1854 году, оставив единственного сына. Теперь следовало отправиться к этому сыну, Пьеру-Сервану-Мало, выманить у него секрет географической широты, сообщенной его отцу, и завладеть огромным состоянием, после чего отдать Бен-Омару назначенный ему один процент.

Саук и нотариус не теряли ни дня. Выехав пароходом из Александрии и сойдя на берег в Марселе[162], пересев в парижский экспресс, а затем на поезд, они быстро попали в Сен-Мало.

Ни Саук, ни Бен-Омар не сомневались, что выманят у малуинца письмо, истинная ценность которого ему, скорее всего, неизвестна. В крайнем случае они купят у него этот документ!

Читатель уже знает, что эта попытка потерпела неудачу.

Поэтому нечего удивляться раздраженному состоянию Саука и тому, что, осыпая Бен-Омара градом резких и несправедливых упреков, он стремился свалить на него всю вину.

Отсюда и бурная, но никем не услышанная сцена в номере отеля,— несчастный нотариус уже не надеялся выйти из этой комнаты живым.

— Да,— повторял Саук,— виною всему твоя глупость! Ты не умеешь делать дела!… Ты дал себя провести простому матросу! Он обошел тебя, нотариуса!… Но помни, что я сказал: горе тебе, если миллионы Камильк-паши ускользнут от меня!

— Клянусь, ваша милость!…

— А я клянусь, что, если не достигну поставленной цели, ты поплатишься за это своей шкурой!

Бен-Омар хорошо понимал, что клятва Саука — не пустая угроза.

— Может быть, вы думаете, ваша милость,— постарался он смягчить гнев Саука,— что этот матрос простофиля и глупец, вроде тех феллахов, кого так легко напугать и обвести вокруг пальца?

— Мне это безразлично!

— Нет, это человек сильный, страшный… Он знать ничего не хочет!

Нотариус мог бы добавить: «человек вроде вас», но, по понятным соображениям, не решился высказать это вслух.

— Я думаю,— продолжал он,— что придется покориться обстоятельствам…— Он не осмеливался закончить свою мысль.

— Покориться! — вскипел Саук и так сильно хватил по столу кулаком, что лампа подскочила и стеклянный колпак разбился.— Покориться! Отказаться от ста миллионов?!

— Нет… нет… ваша светлость! — поспешил ответить Бен— Омар.— Покориться… и сообщить бретонцу долготу, как сказано в завещании.

— Чтобы он ею воспользовался, болван? Чтобы он вырыл миллионы?!

Ярость — плохой советчик. И Саук наконец осознал это, так как природа не обделила его ни умом, ни изворотливостью. Негодяй успокоился насколько мог и стал обдумывать предложение Бен-Омара, отнюдь не лишенное здравого смысла.

Составив представление о характере малуинца, Саук понял, что хитростью ничего от него не добьешься, что действовать надо более искусно.

А потому с помощью Бен-Омара, который не мог уже отказаться от роли сообщника, он выработал новый план действий: пойти на следующий день к Антиферу, открыть ему долготу острова, как того требовало завещание, и, в свою очередь, узнать широту. Выяснив координаты, Саук сделает все, чтобы опередить законного наследника и завладеть состоянием. В случае неудачи он найдет способ сопровождать Антифера во время поисков клада и попытается присвоить сокровища. Если островок, что более чем вероятно, лежит в стороне от морских путей, то у этого плана есть шансы на успех и дело кончится в пользу Саука.

Приняв окончательное решение, Саук предупредил нотариуса:

— Я рассчитываю на тебя, Бен-Омар, и советую со мной не хитрить, иначе…

— Ваша милость, вы можете быть уверены… Но вы обещаете мне, что я получу законный процент?…

— Да, ты должен его получить по завещанию… но при условии, что ни на минуту не оставишь Антифера во время его путешествия!

— Конечно, не оставлю!

— И я тоже… я буду тебя сопровождать…

— В качестве кого?… Под каким именем?

— В качестве главного клерка[163] нотариуса Бен-Омара, под именем Назима.

— Вы?!

И в этом «вы», произнесенном с таким отчаянием, выразился весь ужас перед предстоящими событиями, о чем несчастный Бен-Омар не мог подумать без содрогания.