Каждую субботу, часов около восьми вечера, дядюшка Антифер, попыхивая любимой короткой трубкой, переживал чувство сильнейшего гнева. А примерно через час, все еще багровый, но уже изливший злость на своего соседа и друга Жильдаса Трегомена, снова успокаивался. Что было причиной такой ярости? А то, что в своем старом атласе на одной из планисферных[88] карт, вычерченных по проекции Меркатора[89], он никак не мог найти то, что ему нужно.

— Проклятая широта! — восклицал он.— Чертова широта! Но даже если бы она проходила через пекло Вельзевула[90], я все равно должен проехать по ней из конца в конец!

В ожидании, когда сможет привести свой замысел в исполнение, дядюшка Антифер проводил ногтем по упомянутой широте. И вообще, вся карта, о которой идет речь, была истыкана карандашом и продырявлена циркулем, словно кофейное ситечко.

Широта, вызывавшая у дядюшки Антифера такое раздражение, была обозначена следующим образом на кусочке пергамента[91], своей желтизной напоминавшем выцветший испанский флаг:

«Двадцать четыре градуса пятьдесят девять минут (с. ш.[92])».

Под этой строчкой в углу пергамента красными чернилами написано:

«Настоятельно советую моему мальчику никогда этого не забывать».

И дядюшка Антифер неизменно повторял:

— Будь спокоен, дорогой отец, я не забыл и никогда не забуду эту широту!… Но разрази меня Господь, если я понимаю, для чего это нужно!

И сегодня, двадцать третьего февраля 1862 года, как всегда под вечер, на дядюшку Антифера нашел его обычный стих. Обуреваемый злостью, он выкрикивал проклятия, будто матрос, у которого выскользнул из рук канат, скрежетал зубами, разжигал раз двадцать свою потухавшую трубку, ломая при этом спичку за спичкой. Потом швырнул атлас в угол, стул — в противоположную сторону и в ярости бросил на пол большую морскую раковину, украшавшую камин. После этого он стал топать с такой силой, что задрожали потолочные балки, и голосом, привыкшим перекрывать грохот морского шквала, завопил в рупор из свернутого в трубку картона:

— Нанон!… Эногат!…

Эногат и Нанон, занятые одна — вязанием, другая — глажением возле кухонной плиты, поняли, что пора появиться и положить конец домашней буре.

Дядюшка Антифер был владельцем одного из лучших старинных домов в Сен-Мало[93]. Дом, построенный из гранита, выходил фасадом на улицу От-Салль. В каждом из трех этажей имелось по две комнаты, а крыша верхнего этажа приходилась вровень с крепостной стеной.

Взгляните на этот дом, с его крепкими гранитными стенами — их не пробили бы метательные снаряды прежних времен,— на узкие окна, перехваченные железными решетками, на массивную дубовую дверь, украшенную металлическими узорами и окованную железом. Стук висячего у двери молотка доносится до Сен-Сервана, когда дядюшка Антифер принимается в нее колотить. А из слуховых окошек под черепичной крышей то и дело высовывается подзорная труба отставного моряка.

Из этого строения, наполовину крепости, наполовину сельского домика, прилегающего к крепостной стене, которая опоясывает весь город, открывается великолепный вид: направо — Гран-бей, уголок Сезамбра, Пуант дю Деколле и мыс Фреэль, налево — плотина и мол, устье реки Ране, пляж Приёре близ Динара и даже дымчато-серый собор в Сен-Серване.

Сен-Мало был когда-то островом, и, может быть, дядюшка Антифер сожалел, что не родился в то время, когда мог бы считать себя островитянином. Впрочем, каждый имеет право гордиться, если родился на этом берегу Армора[94], давшего Франции столько великих людей. Среди них — Дюге-Труэн[95], перед его статуей наш достойный моряк всегда почтительно склонял голову, проходя через сквер; Ламенне[96] (дядюшка, правда, совершенно не интересовался этим писателем); Шатобриан[97], вместо произведений которого дядюшка Антифер знал только скромное, но величественное надгробье знаменитого писателя на острове Гран-Бей.

Дядюшке Антиферу Пьеру-Сервану-Мало было сорок шесть лет. Прошло полтора года, как он вышел в отставку, имея кое-какой достаток, что вполне хватало ему и его близким. Несколько тысяч франков годового дохода являлись результатом его плаваний на двух или трех судах, приписанных к порту Сен-Мало. Эти корабли, принадлежавшие торговому дому Ле-Вайиф и К°, совершали каботажные[98] рейсы вдоль берегов Ла-Манша, по Северному, Балтийскому и даже Средиземному морям. Еще до того, как дядюшка Антифер занял высокое положение капитана, он немало постранствовал по свету. Этот опытный моряк, смелый, предприимчивый, требовательный к себе и к другим, спокойно ставил свою жизнь на карту, не останавливался ни перед какими препятствиями и был упрям, как истинный бретонец! Тосковал ли он по морю, оставив его еще молодым?… Быть может, на его решение повлияло ухудшение здоровья? Никоим образом. Он казался высеченным из глыбы безупречного гранита с армориканских[99] морских берегов.

Чтобы в этом убедиться, стоит только на него взглянуть, услышать его зычный голос, почувствовать крепкое рукопожатие,— на это он не скупился! Представьте себе человека среднего роста, коренастого, широкоплечего. Его особые приметы таковы: большая голова кельта[100]; жесткие, как щетина, волосы; лицо обветренное и загорелое, сожженное солнцем южных широт; густая с проседью борода, обрамляющая лицо, словно мох на скале; глаза живые, черные, сверкающие из-под густых бровей, как кошачьи зрачки в темноте; крупный, длинный нос, суженный у переносицы и расширяющийся книзу; крепкие здоровые зубы, вечно держащие трубку; большие волосатые уши с отвислыми мочками; на правом ухе — медное кольцо с впаянным в него якорем; наконец, худощавое тело и крепкие ноги — надежная опора при любой качке.

Во всем облике дядюшки Антифера видна физическая и нравственная сила. Это человек железного здоровья, умеющий вкусно поесть и в свое удовольствие выпить, человек, которому по праву предстоит долгая здоровая жизнь.

Но какую раздражительность, какую нервозность, какую горячность таит в себе этот союз духа и плоти, сорок шесть лет назад занесенный в книгу церковного прихода под именем Пьера-Сервана-Мало Антифера!

И в тот вечер он опять бесновался, опять неистовствовал так, что крепкий дом содрогался; можно было подумать, что это к самому фундаменту подступил один из тех приливов, которые при равноденствии достигают пятидесяти футов высоты и покрывают морской пеной половину города.

Нанон Ле Гоа, вдова сорока восьми лет, приходилась нашему вспыльчивому моряку сестрой. Ее муж, простой крестьянин, служивший счетоводом в торговом доме Ле Байиф, умер молодым, оставив ей дочь Эногат. Дядюшка Антифер взялся воспитывать ее и добросовестно исполнял обязанности опекуна. Добрая Нанон преданно любила своего брата и трепетала перед ним, особенно когда на него находили очередные припадки ярости.

Эногат, очаровательная белокурая девушка с голубыми глазами и прекрасным цветом лица, умная, грациозная, более решительная, чем ее мать, давала иногда своему грозному опекуну отпор.

Дядюшка, впрочем, обожал свою племянницу, считал ее самой красивой девушкой в Сен-Мало и мечтал, чтобы она стала также и самой счастливой. Но, по-видимому, его понимание счастья не совпадало с тем, что думает по этому поводу прелестная Эногат.

Обе женщины появились на пороге комнаты: одна — с длинными вязальными спицами, другая — с раскаленным утюгом.

— О Боже, что случилось? — спросила Нанон.

— Моя широта!… Эта дьявольская широта!…— вскричал дядюшка Антифер и так хватил себя кулаком по голове, что этого не выдержал бы никакой другой череп, за исключением того, которым природа, к счастью, наградила нашего бравого моряка.

— Дядюшка,— сказала Эногат,— стоит ли так горячиться из-за этой широты и устраивать в комнате беспорядок!…

Она подняла с полу атлас, в то время как Нанон подбирала один за другим осколки разбитой вдребезги раковины, словно взорванной пороховым зарядом.

— Это ты ее разбил, дядюшка?

— Я, малютка… Если бы это сделал другой, ему бы не поздоровилось!

— Но зачем же было бросать ее на пол?

— У меня чесались руки!

— Эту раковину подарил нам брат,— сказала Нанон,— и ты не должен был…

— Ну, а что дальше?… Можешь твердить хоть до самого утра, что я не должен был…— все равно ее теперь не починить!

— Что скажет мой кузен[101] Жюэль? — воскликнула Эногат.

— Он ничего не скажет и хорошо сделает, если промолчит! — быстро возразил дядюшка Антифер, сожалея, что перед ним только женщины, на которых он не может сорвать свой гнев.— А в самом деле,— добавил он,— где Жюэль?

— Ты же знаешь, дядюшка, что он уехал в Нант[102],— ответила молодая девушка.

— Нант? Еще что! И что он собирается делать в Нанте?

— Дядюшка, ты же сам его послал… ты все знаешь… сдавать экзамен на звание капитана дальнего плавания.

— Капитан дальнего плавания!… Капитан дальнего плавания! — ворчал дядюшка Антифер.— Ему уже мало быть, как я, капитаном каботажного судна?

— Но, брат,— робко заметила Нанон,— ведь это по твоему же совету… ты сам хотел…

— Ну да, потому что я хотел… Нечего сказать, хорошее объяснение!… А если бы я этого не хотел, то он, по-вашему, не поехал бы… в этот… Нант?… Впрочем, все равно он на экзамене провалится…

— Нет, дядя.

— Да, племянница!… И, если он провалится, уж я устрою ему встречу… с северным ветром!

Как уже понятно, разговаривать с таким человеком не было никакой возможности! С одной стороны, дядюшка Антифер не хотел, чтобы Жюэль держал экзамен на звание капитана дальнего плавания,— с другой же, если бы тот провалился, то получил бы хорошую взбучку, но при этом попало бы также и «ослам экзаменаторам, этим торговцам гидрографией».

Но Эногат, конечно, не сомневалась, что молодой человек не провалится. Прежде всего потому, что он был ее двоюродным братом, потому еще, что юноша был умен и прилежен, наконец, потому, что он любил ее, а она любила его и они хотели пожениться. Попробуйте-ка придумать три довода лучших, чем эти!

Следует прибавить, что Жюэль как племянник дядюшки Антифера находился под его опекой[103] до совершеннолетия. Он осиротел в раннем детстве. Появление Жюэля на свет стоило жизни его матери, а через несколько лет мальчик лишился и отца, лейтенанта флота. Вот почему опекуном Жюэля стал его дядюшка. Поэтому не приходится удивляться, что стать моряком ему предназначено самой судьбой, и Эногат имела все основания думать, что он выдержит экзамен на капитана дальнего плавания. Дядюшка тоже в этом не сомневался, но у него сейчас было слишком плохое настроение, чтобы с чем-либо согласиться.

Для юной малуинки[104] это было особенно важно, ведь свадьба, давно уже решенная между двоюродным братом и ею, должна состояться сразу после получения Жюэлем этого звания. Молодые люди любили друг друга той искренней и чистой любовью, какая только и может дать настоящее счастье в жизни. Нанон с радостью ожидала дня, когда будет торжественно отпразднован этот желанный для всей семьи союз. Да и что могло этому помешать, если всемогущий глава семейства, дядя и опекун одновременно, дал свое согласие на брак… или, по крайней мере, обещал дать, когда жених станет капитаном?

Само собой разумеется, Жюэль прошел полный курс ученичества сначала юнгой[105] на борту кораблей торгового дома Ле Байиф, затем матросом на государственной службе и, наконец, в течение трех лет лейтенантом торгового флота. Таким образом, он познал свое ремесло и в теории, и на практике. Дядюшка Антифер в душе гордился племянником, но, возможно, мечтал о более выгодной партии для такого достойного юноши, точно так же как желал для своей племянницы жениха побогаче, ибо во всей округе не было девушки красивее, чем она. «И даже во всем департаменте[106] Иль и Вилен!» — уверенно повторял он про себя, готовый распространить это утверждение на всю Бретань.

А при мысли, что в один прекрасный день ему в руки могут свалиться миллионы — хотя он был вполне доволен своими пятью тысячами годового дохода,— он терял голову и начинал неистово, безрассудно горячиться.

Тем временем Эногат и Нанон навели порядок в комнате этого ужасного человека. К сожалению, только в комнате, но не в его голове. А между тем ее-то и следовало привести в порядок прежде всего — проветрить, протереть, прочистить… чтобы освободить от всяких химер[107].

Отставной моряк шагал взад и вперед по комнате, и глаза его метали искры. Это означало, что буря еще не улеглась и с минуты на минуту может разразиться с новой силой. А когда он поглядывал на барометр[108], висевший на стене, то гнев его усиливался, потому что добросовестный и точный прибор показывал все время «ясно».

— Жюэль еще не вернулся? — спросил он, обращаясь к Эногат.

— Нет, дядюшка.

— А уже десять часов!

— Нет еще, дядюшка.

— Вот увидишь, он опоздает на поезд!

— Нет, дядюшка.

— Ах, вот как! Перестань мне прекословить!

— Нет, дядюшка.

Юная бретонка, несмотря на отчаянные знаки Нанон, твердо решила защищать своего жениха от несправедливых обвинений невоздержанного на язык дядюшки Антифера.

Чувствовалось, что вот-вот разразится гроза. Но не было ли громоотвода, способного разрядить скопившееся в дядюшке электричество?

По-видимому, был. Вот почему Нанон и ее дочь поспешили повиноваться, когда он закричал громовым голосом:

— Найдите мне Трегомена!

Женщины быстро выбежали на улицу.

— Господи! Только бы застать его дома! — восклицали они на ходу.

К счастью, тот оказался у себя и уже через пять минут был у дядюшки Антифера.

Жильдасу Трегомену шел пятьдесят второй год. Сходство его с соседом заключалось в следующем: он холостяк, как и дядюшка Антифер; также много лет провел в плавании и тоже вышел в отставку; и, наконец, и тот и другой были малуинцами. На этом сходство кончалось. И если Жильдас Трегомен — человек тихий и спокойный, то дядюшка Антифер — шумный и горячий. Насколько первый был покладист, настолько же неуживчив — второй; Жильдас Трегомен обладал философским складом ума, дядюшка Антифер совсем не походил на философа.

Все это касается характеров. Столь же резко отличались они один от другого и по внешности, тем не менее были большими друзьями. Но если дружеские чувства дядюшки Антифера к Жильдасу Трегомену вполне понятны, то расположение Трегомена к дядюшке Антиферу поддается объяснению с трудом. Ведь каждому понятно, что дружить с таким человеком — дело нелегкое.

Мы только что сказали, что Жильдас Трегомен бывал в плавании; но моряк моряку рознь. Если дядюшка Антифер, будучи моряком торгового флота, побывал во многих морях земного шара, прежде чем стать капитаном каботажных кораблей, то в жизни его соседа ничего подобного не случалось. Жильдас Трегомен, освобожденный от воинской службы как сын вдовы, не служил на флоте и никогда не выходил в море.

Нет! Никогда! Он видел Ла-Манш только с высоты Канкаля[109], даже с мыса Фреэль, но не более того. Он родился в каюте речного грузового судна, и на этом же судне прошла вся его жизнь. Сначала судовщик[110], потом владелец «Прекрасной Амелии», он поднимался и спускался по реке Ране от Динара к Динану, от Динана — к Плюмога с грузом леса, вина, угля, в соответствии с заказами. Вряд ли он знал другие реки департаментов Иль, Вилен и Кот-дю-Нор. Жильдас Трегомен был скромнейшим пресноводным судовщиком, тогда как дядюшка Антифер — настоящим моряком самых что ни на есть соленых вод. Жильдас Трегомен как моряк не шел ни в какое сравнение с этим мастером каботажного плавания! Поэтому Трегомен пасовал перед своим соседом и другом, который постоянно давал ему понять, какая между ними разница.

Жильдас Трегомен жил в красивом, уютном домике в конце Тулузской улицы, вблизи крепостной стены, в ста шагах от дядюшки Антифера. С одной стороны дома виднелось устье реки Ране, с другой — открытое море. Хозяин дома, человек сильный, широкоплечий, пяти футов и шести дюймов роста, неизменно облачал верхнюю часть туловища, похожую на сундук, в широкий жилет с двумя рядами костяных пуговиц и в темную шерстяную матросскую блузу, всегда очень чистую, с большими складками на спине и в проймах рукавов. Эти могучие плечи служили основанием для рук, таких массивных, что напоминали скорее ляжки обыкновенных размеров человека; руки заканчивались огромными кистями, сравнить их можно разве что со ступнями гренадера[111] старой гвардии. С такими могучими конечностями и такой необыкновенной мускулатурой Жильдас Трегомен обладал исполинской силой. Но это был добрый Геркулес[112]. Он никогда не злоупотреблял своей силой и, здороваясь или прощаясь, пожимал протянутую ему руку только большим и указательным пальцами, боясь ее раздавить. Могучая сила в нем как бы дремала. Она никогда не проявлялась неожиданно для других, а если и обнаруживалась, то без малейших с его стороны усилий.

Если бы мы сравнили Жильдаса Трегомена с машиной, то это был бы не вертикальный молот, сплющивающий железо одним страшным ударом, а скорее один из тех гидравлических[113] прессов, которые постепенно сгибают самый крепкий железный прокат[114]. Видимо, такое качество являлось следствием его спокойного, здорового кровообращения.

На широких плечах возвышалась увенчанная высокой широкополой шляпой крупная голова с гладкими волосами, небольшими бакенбардами, горбатым носом, придающим характерность профилю, улыбчивым ртом, втянутой верхней и выдающейся нижней губой, со складками на подбородке, прекрасными белыми зубами (отсутствовал только один верхний резец), не знавшими табачного дыма; с глазами ясными и добрыми под густыми рыжими бровями; с кирпичным цветом лица, загоревшего на ветру реки Ране, но никогда не ведавшего неистовых порывов океанских бурь.

Таков Жильдас Трегомен, один из тех предупредительно-вежливых людей, кого можно попросить: «Приходите в полдень… Приходите в два часа»— и они приходят вовремя, всегда готовые оказать вам услугу! Об его непоколебимую, как скала, твердость, ярость дядюшки Антифера быстро разбивалась. И когда дядюшка пребывал в дурном настроении и начинал бушевать, посылали за Жильдасом Трегоменом. Он являлся к своему разъяренному соседу и выдерживал любой шквал.

Бывшего владельца «Прекрасной Амелии» в доме все обожали: Нанон видела в нем защитника, Жюэль питал к нему сыновнюю любовь, Эногат часто целовала его щеки и гладкий лоб без единой морщинки. Последнее является, по утверждению физиономистов[115], неоспоримым доказательством спокойного и мирного характера.

В тот вечер, в половине пятого, Жильдас Трегомен поднялся по деревянной лестнице в комнату второго этажа.

Под его тяжелыми шагами ступеньки трещали.

Он толкнул дверь и оказался лицом к лицу с дядюшкой Антифером.