Как уныло выглядел дом на улице От-Салль в Сен-Мало, каким вымершим казался он с тех пор, как его покинул дядюшка Антифер! В какой тревоге проходили дни и ночи у обеих женщин — матери и дочери! Опустевшая комната Жюэля как бы осиротила весь дом; по крайней мере, такое ощущение было у Эногат. К тому же нет дядюшки и не приходит в гости Трегомен!

Наступило двадцать девятое апреля. Два месяца, уже два месяца прошло с того дня, как «Стирсмен» ушел в море, увозя трех малуинцев, пустившихся в авантюрный[289] поход — на завоевание сокровищ. Как проходит путешествие? Где они теперь? Удалось ли достигнуть цели?

— Мама… мама, они не вернутся! — твердила молодая девушка.

— Надейся, дитя мое… верь… они вернутся! — неизменно отвечала бретонка.— Конечно, лучше бы им не уезжать…

— Да,— соглашалась Эногат,— особенно в то время, когда я должна была стать женой Жюэля!

Заметим кстати, что отъезд дядюшки Антифера произвел в городе огромное впечатление. Все привыкли видеть его ежедневно разгуливающим с трубкой в зубах по улицам, вдоль набережной Силлон, по крепостному валу. А за ним — Жильдаса Трегомена, всегда в помятом сюртуке, всегда с выгнутыми колесом ногами, все с тем же орлиным носом и с тем же добрым, милым, невозмутимо-спокойным лицом!

И Жюэля, молодого капитана дальнего плавания, его родной город любил не меньше, чем любила Эногат, или, лучше сказать, как мать любит своего сына. Он тоже уехал незадолго до того, как его должны были назначить помощником капитана на прекрасное трехмачтовое судно торгового дома «Байиф и К°».

Где теперь они, эти трое? Никто об этом не имел ни малейшего понятия. Известно лишь то, что «Стирсмен» доставил их в Порт-Саид. Только Эногат и Нанон знали, что путешественники должны спуститься по Красному морю и дойти почти до северных границ Индийского океана. Дядюшка Антифер поступил вполне благоразумно, не выдав своей тайны никому, поскольку не хотел, чтобы Бен-Омар хоть что-нибудь выведал относительно расположения знаменитого острова.

Тем не менее если никто не знал маршрута, то всем были известны планы дядюшки Антифера, слишком хвастливого, слишком болтливого, слишком общительного, чтобы умолчать об этом. И в Сен-Мало, и в Сен-Серване, и в Динаре — всюду повторяли историю Камильк-паши, рассказывали о письме, полученном Томасом Антифером, о прибытии обещанного в этом письме вестника, об установлении долготы и широты острова и о баснословных ста миллионах — даже ста миллиардах, как утверждали наиболее осведомленные. С каким нетерпением поэтому весь город ожидал новостей и возвращения капитана каботажного плавания, внезапно превратившегося в набоба, обладателя несметного количества алмазов и драгоценных камней!

Эногат не мечтала ни о каких сокровищах. Только бы они вернулись, ее жених, ее дядя и ее друг,— пусть даже с пустыми карманами! Она будет счастлива, она возблагодарит Бога, и ее глубокая печаль сменится безграничной радостью!

Разумеется, молодая девушка получала вести от Жюэля. В первом письме, из Суэца, он подробно рассказывал, как протекало их путешествие, писал о душевном состоянии дяди, о его возрастающей раздражительности, о приеме, оказанном дядюшкой Бен-Омару и его клерку.

Во втором письме, из Маската, описывались перипетии[290] плавания по Индийскому океану до столицы имамата, говорилось, до какой крайней степени возбуждения, близкого к помешательству, дошел дядюшка Антифер, а также сообщалось о предстоящей поездке в Сохор.

Легко себе представить, с какой жадностью Эногат проглатывала письма Жюэля. Молодой человек не ограничивался рассказами о путешествии и о душевном состоянии дяди, он изливал девушке свою печаль жениха, разлученного с невестой накануне свадьбы; но, несмотря на то, что их разделяло такое громадное расстояние, он надеялся скоро увидеть ее и вырвать согласие у дяди даже в том случае, если тот вернется миллионером! Эногат и Нанон читали и перечитывали письма, на которые не могли ответить, так как были лишены и такого утешения. Поэтому они строили разные предположения, рождавшиеся у них под влиянием рассказов Жюэля, отсчитывали по пальцам дни, которые путешественники, по их мнению, должны еще провести в далеких морях, зачеркивали число за числом в настенном календаре и, наконец, получив последнее письмо, загорелись надеждой, что скоро начнется вторая половина путешествия — возвращение домой.

Третье письмо пришло двадцать девятого апреля, два месяца спустя после отъезда Жюэля. Сердце Эногат забилось от радости, когда она увидела на конверте штемпель Тунисского регентства[291]. Значит, путешественники покинули Маскат… они уже в европейских водах… они возвращаются во Францию… Сколько понадобится им времени, чтобы доехать до Марселя? Не более трех дней! А оттуда экспрессом до Сен-Мало, не более двадцати шести часов!

Мать с дочерью сидели в одной из комнат нижнего этажа, заперев дверь после ухода почтальона. Никто им теперь не помешает отдаться своим чувствам.

Вытерев мокрые от слез глаза, Эногат вскрыла конверт, вынула письмо и стала его читать громко, отчеканивая каждую фразу:

«ТУНИССКОЕ РЕГЕНТСТВО. ЛА-ГУЛЕТТ

22 апреля 1862 года

Моя дорогая Эногат!

Шлю поцелуй — прежде всего твоей матери, затем тебе. Но как далеко еще мы находимся друг от друга, и когда же кончится это бесконечное путешествие?!

Я писал тебе уже два раза, и ты, наверное, получила мои письма. Это письмо — третье, наиболее важное, так как ты узнаешь из него, что дело о наследстве обернулось самым неожиданным образом, к величайшему огорчению моего дяди…»

Эногат радостно захлопала в ладоши:

— Мама, они ничего не нашли, и мне не придется выходить замуж за принца!…

— Продолжай, девочка,— сказала Нанон.

Эногат стала читать дальше:

«…и вот с большой грустью должен тебе сообщить, что мы вынуждены продолжать наши поиски далеко… очень далеко…»

Письмо в руках Эногат задрожало.

— Продолжать поиски… очень далеко!— повторила она.— Теперь-то уж они, мама, не вернутся… они не вернутся!…

— Мужайся, моя девочка, читай дальше.

Эногат с полными слез глазами стала читать снова. В общих чертах Жюэль рассказал о том, что произошло на острове в Оманском заливе, как вместо сокровищ в указанном месте обнаружили только документ и в этом документе сообщалась новая долгота. Далее Жюэль писал:

«Вообрази, моя дорогая Эногат, отчаяние дяди, гнев, который его охватил, а также мое разочарование — не потому что мы не нашли сокровищ, а потому, что наш отъезд в Сен-Мало, мое возвращение к тебе откладывается! Я думал, что мое сердце разорвется…»

У Эногат при этом известии тоже забилось сердце, она понимала страдания Жюэля.

— Бедный Жюэль! — прошептала девушка.

— И ты, моя бедняжка! — сказала мать.— Продолжай, дочь моя!

Прерывающимся от волнения голосом Эногат продолжала:

«Камильк-паша предписал сообщить об этой новой проклятой долготе некоему Замбуко, банкиру из Туниса, которому, в свою очередь, известна широта, вторая широта. Очевидно, сокровища зарыты на другом острове. По-видимому, наш паша в долгу перед этим человеком, и тот когда-то, так же как и наш дедушка Антифер, оказал ему большую услугу. Поэтому египтянину пришлось разделить свои сокровища между двумя наследниками, что, конечно, уменьшает долю каждого наполовину. Отсюда невероятный гнев — чей, ты знаешь сама! Всего лишь пятьдесят миллионов вместо ста!… О, я бы предпочел, чтобы этот великодушный египтянин оставил только сто тысяч, и тогда дядюшка, унаследовав сравнительно скромное состояние, перестал бы чинить препятствия нашему браку!»

И Эногат произнесла:

— Разве деньги так уж важны, когда двое любят друг друга!

— Нет, они даже мешают! — убежденно ответила Нанон.— Продолжай, дорогая!

Эногат повиновалась.

«…Когда наш дядя начал читать этот документ, он был так ошеломлен, что чуть не произнес вслух цифры новой долготы и адрес того, с кем должен встретиться, чтобы окончательно установить положение острова. К счастью, он вовремя удержался.

Наш друг Трегомен, с которым мы часто о тебе говорим, моя дорогая Эногат, скорчил ужасную гримасу, узнав, что речь идет о поисках другого острова. «Скажи, мой мальчик,— сказал он мне,— он смеется над нами, что ли, этот паши-пашон-паша? Не собирается ли он отправить нас на край света?»

А вдруг и в самом деле это будет где-нибудь на краю света? Вот чего мы не знаем даже и сейчас, когда я пишу тебе это письмо.

Дело в том, что дядя не доверяет Бен-Омару и потому держит в секрете содержащиеся в документе сведения. С тех пор как этот плут нотариус пытался вытянуть из него в Сен-Мало его тайну, дядюшка подозревает его во всяких кознях. Возможно, что он не ошибается, и, говоря откровенно, клерк Назим кажется мне не менее подозрительным, чем его шеф. Ни мне, ни Трегомену не нравится этот Назим с его свирепой физиономией и мрачным взглядом!

Уверяю тебя, что наш нотариус господин Каллош с улицы Бея ни за что не взял бы такого к себе в контору. Я убежден, что, если бы Бен-Омар и Назим знали адрес этого Замбуко, они постарались бы нас опередить… Но дядюшка не проронил и словечка об этом даже нам. Бен-Омар и Назим не подозревают, что мы направляемся в Тунис. И вот теперь, покидая Маскат, мы спрашиваем себя, куда еще заведет нас фантазия паши».

Эногат немного помолчала.

— Не нравятся мне все эти интриги[292], — заметила Нанон.

Затем Жюэль последовательно описал все, что происходило на обратном пути,— отъезд с острова и явное разочарование переводчика Селика при виде иностранцев, вернувшихся с пустыми руками (теперь ему пришлось поверить, что это просто прогулка), мучительное возвращение с караваном, прибытие в Маскат и двухдневное ожидание пакетбота из Бомбея.

«Я не писал тебе больше из Маската,— прибавлял Жюэль,— потому что надеялся узнать и сообщить что-нибудь новое. Но ничего нового пока нет, и я знаю только одно: мы возвращаемся в Суэц, а оттуда отправимся в Тунис».

Эногат прервала чтение и взглянула на мать, а та неодобрительно покачала головой:

— Только бы они не поехали на край света! От неверных[293] всего можно ожидать!

Эта славная женщина говорила о восточных народах примерно так же, как было принято во времена крестовых походов. Более того, набожной бретонке, при ее щепетильной честности, миллионы, получаемые из такого ненадежного источника, казались «дурными». Попробовала бы она об этом заявить в присутствии дядюшки Антифера!

Далее Жюэль описывал путешествие из Маската в Суэц, переход через Индийский океан и Красное море, невероятные мучения Бен-Омара из-за морской болезни.

— Так ему и надо! — сказала Нанон.

И наконец, мрачное настроение Пьера-Сервана-Мало, из которого за все время путешествия нельзя было вытянуть ни слова!

«Уж не знаю, дорогая Эногат, что случится с нашим дядей, если он обманется в своих надеждах,— скорее всего, он сойдет с ума. И кто бы мог ожидать подобных крайностей от такого благоразумного и такого скромного в потребностях человека! Перспектива стать миллионером?… На кого после этого можно надеяться?… Кто устоит от соблазна?… Но мы-то с тобой уж, во всяком случае, устоим, потому что главное для нас — это наша любовь!

Из Суэца мы поехали в Порт-Саид, где ждали отправления торгового судна в Тунис. Там-то и живет банкир Замбуко, которому дядя должен вручить этот дьявольский документ.

Но когда долгота, известная дяде, и широта, находящаяся у Замбуко, позволят определить местонахождение нового острова,— где нам придется его искать? Вот в чем вопрос, и вопрос немаловажный, ведь от него зависит наше возвращение во Францию… мое возвращение к тебе…»

Эногат уронила письмо, Нанон подняла его.

Девушка так ясно представила себе, что дорогие ей люди уедут за тысячи лье, в чужие страны, подвергнутся там страшным опасностям и, быть может, никогда не вернутся… Невольно у нее вырвались слова отчаяния:

— О дядя… дядя, какое горе вы приносите тем, кто вас так любит!

— Не будем осуждать его, дочь моя,— сказала Нанон,— и да сохранит его Бог!

Несколько минут прошло в молчании — обе женщины молились об одном и том же.

Затем Эногат стала читать далее:

«16 апреля мы покинули Порт-Саид. До Туниса нам не нужно заходить в гавань. Первые дни мы не теряли из виду египетского побережья, и, когда Бен-Омар увидел порт Александрию, он бросил на него такой отчаянный взгляд!… Я думал, он сбежит с судна, не побоится даже потерять свой процент… Но тут появился клерк, и они начали о чем-то оживленно говорить на своем языке. И хотя мы не поняли ни слова, было ясно, что клерк заставил патрона образумиться. Однако мне показалось, обращался он с нотариусом довольно грубо. Вообще чувствуется, что Бен-Омар боится Назима, и я прихожу к заключению, что этот египтянин совсем не тот, за кого себя выдает. Уж очень сильно смахивает он на мошенника! Но кто бы он ни был, я решил за ним наблюдать.

Пройдя Александрию, мы взяли курс на мыс Бон, оставив на юге заливы Триполи и Габес. Наконец на горизонте показались тунисские горы довольно дикого вида, с несколькими покинутыми фортами[294] на вершинах и двумя-тремя марабутами[295], утопающими в зелени. Затем, вечером 21 апреля, добрались до тунисского рейда, и на следующий день наш пакетбот бросил якорь у мола Ла-Гулетт.

Моя дорогая Эногат, хотя в Тунисе я ближе к тебе, чем на острове в Оманском заливе, но все же как ты от меня далеко! И кто знает, что будет в дальнейшем. По правде говоря, одинаково грустно находиться друг от друга и в пяти лье, и в пяти тысячах! Но не отчаивайся и помни: каков бы ни был исход путешествия, долго оно не продлится.

Пишу это письмо в каюте, чтобы сдать на почту, как только высадимся в Ла-Гулетте. Ты получишь его через несколько дней. Конечно, оно не разъяснит самого главного — в каких странах суждено еще нам побывать. Но дядя и сам этого не знает и узнает не раньше, чем обменяется сведениями с банкиром, которого наше появление в Тунисе должно, наверное, сильно поразить. Когда на голову Замбуко свалится половина огромного наследства, он, разумеется, не откажется от своей доли и присоединится к нам, чтобы принять участие в дальнейших розысках. Возможно, он станет таким же одержимым, как наш дядюшка…

Во всяком случае, когда я узнаю координаты второго острова,— а я непременно их узнаю, потому что должен буду определить его географическое положение,— я не замедлю тебе об этом сообщить. Возможно, что четвертое письмо очень быстро последует за третьим.

Как и все предыдущие, оно принесет твой матушке и тебе, дорогая Эногат, сердечный привет от нашего друга Трегомена, от меня и от дядюшки, хотя, сказать по правде, глядя на него, можно подумать, что он забыл все на свете — и Сен-Мало, и свой старый дом, и родных людей, живущих в этом доме.

Что же касается меня, моя дорогая невеста,— я посылаю тебе мою преданную любовь! Надеюсь, и ты ответила бы тем же, если бы могла мне написать.

Твой верный до гроба и горячо любящий

Жюэль Антифер ».