На следующий день, двадцать третьего марта, с первыми проблесками зари караван выступил из столицы имамата и направился вдоль побережья. Настоящий караван! Ничего подобного Трегомену не приходилось видеть на равнинах департамента Иль и Вилен. Он простодушно признался в этом Жюэлю, и тот не выразил ни малейшего удивления. В караване насчитывалось около сотни арабов и индийцев и примерно столько же вьючных животных. При такой многолюдности возможность внезапного нападения сухопутных пиратов маловероятна, впрочем, они не столь опасны, как пираты морские.

Среди туземцев выделялись несколько богатых купцов, о них говорил нашим путешественникам французский резидент. Местные негоцианты, по-видимому озабоченные своими делами, призывавшими их в Сохор, ехали без всякой пышности.

Что касается иностранцев, то они были представлены тремя французами — дядюшкой Антифером, Жюэлем, Жильдасом Трегоменом и двумя египтянами — Назимом и Бен-Омаром.

Последние, конечно, не замедлили присоединиться к каравану. Поскольку дядюшка Антифер не скрыл от них своего намерения возобновить на следующий день путешествие, они тоже успели собраться в дорогу. Само собой разумеется, малуинец нисколько не заботился о Бен-Омаре и его клерке. Если египтянам угодно, пусть следуют за ним — ему до них нет никакого дела.

Антифер твердо решил не подавать виду, что знает этих людей. Увидев в караване Назима и Бен-Омара, он даже не счел нужным с ними поздороваться, и Трегомен под его грозным взглядом не осмелился повернуть голову в их сторону.

Животные, служившие для перевозки пассажиров и товаров, оказались трех видов: верблюды, мулы и ослы. Нечего было и думать о возможности приспособить какой-нибудь экипаж или хотя бы простую тележку. Да и какие колеса могли бы двигаться по бездорожью, по этой пересеченной, частично заболоченной местности! Поэтому каждый устроился как мог.

Дядя и племянник выбрали себе пару сильных и резвых, но не очень крупных мулов. Приученные ходить в караванах, мулы были доставлены за хорошую цену маскатскими евреями, промышляющими сдачей внаем вьючных животных. Но что значила для дядюшки Антифера лишняя сотня пистолей![251] Сотней больше, сотней меньше — стал бы он с этим считаться? Конечно нет! Однако ни за какие деньги нельзя найти мула, выносливость которого соответствовала бы весу Жильдаса Трегомена. Выдержать на своем хребте такую тушу и пронести ее пятьдесят лье не в силах ни один представитель этой достойной породы. Для бывшего хозяина «Прекрасной Амелии» необходимо более сильное животное.

— Знаешь, лодочник, с тобой слишком много хлопот! — со свойственной ему деликатностью заметил дядюшка Антифер, после того как мулов, приведенных для Трегомена, пришлось забраковать.

— Ничего не поделаешь, старина! Напрасно ты заставил меня ехать сюда… Оставь меня в Маскате… Я подожду тебя здесь…

— Ни за что!

— Но нельзя же перевозить меня по частям!

— Господин Трегомен,— вмешался Жюэль,— а не сесть ли вам на верблюда?… Это животное вам не внушает отвращения?

— Никакого, мой мальчик! Лишь бы я не внушал отвращения верблюду и он согласился бы меня взять!

— Прекрасная идея! — обрадовался дядюшка Антифер.— На верблюде ты будешь выглядеть великолепно!…

— Недаром же его называют «кораблем пустыни»,— добавил Жюэль.

— Идет! Пусть будет корабль пустыни! — согласился сговорчивый Трегомен.

Вот почему он важно восседал в то утро между двумя горбами одного из колоссальных представителей породы жвачных. Трегомену это даже нравилось. Другой на его месте, может быть, даже возгордился бы. Но если Трегомен и испытывал это вполне законное чувство, то внешне оно не проявлялось, потому что все мысли речного капитана были лишь о том, как лучше управлять своим кораблем, как предохранять себя от толчков и не сбиться с верного курса. В самом деле, когда караван убыстрял ход, движения животного утрачивали плавность. Но мясистые части Трегомена, весьма массивные, смягчали килевую качку.

Саук, предпочитавший держаться позади каравана, сидел на горячем муле, как опытный наездник. Рядом с ним или, лучше сказать, напрягая все силы, чтобы не отстать от него, тащился на маленьком ослике Бен-Омар. Он почти доставал ногами землю, что должно уберечь его от случайных падений. Сесть верхом на мула?… Падать с такой высоты? На это нотариус никогда бы не отважился без крайней нужды! К тому же арабские мулы так норовисты и горячи, что держать их в узде может только уверенная и крепкая рука.

Караван делал переходы по двенадцать лье в день с двухчасовым привалом в полдень. Через четыре дня, если не случится непредвиденной задержки, караван достигнет Сохора.

Четыре дня!… Антиферу они казались целой вечностью, так неудержимо стремился он к своему острову! Он уже предвкушал конец рискованного путешествия. Еще несколько переходов — и он у цели… Но почему же по мере приближения решительной минуты Антифер становился все более раздражительным, все более беспокойным? Его спутники не могли вытянуть из него ни слова. Волей-неволей они стали беседовать только вдвоем.

С высоты своего жвачного животного, покачиваясь между двумя горбами, Трегомен обратился к Жюэлю с очередным вопросом:

— Скажи, мой мальчик, с глазу на глаз, ты веришь в сокровища Камильк-паши?

— Гм!…— отозвался Жюэль.— Мне все кажется какой-то фантасмагорией!

— Жюэль, а если острова вообще не существует?…

— Допустим, что он существует, господин Трегомен, но там может не оказаться никаких сокровищ, и тогда дяде придется последовать примеру одного марсельского капитана, который отправился искать остров Бурбон и, не найдя его, вернулся в Марсель.

— Это было бы для него страшным ударом, Жюэль, и я не уверен, что он выдержит…

Читатель, конечно, догадывается, что Трегомен и его молодой друг остерегались строить подобные гипотезы в присутствии дядюшки Антифера. Да и к чему? Ничто не могло бы поколебать уверенность этого упрямца. Дядюшке и в голову не приходило усомниться в том, что алмазы и другие драгоценности находятся именно там, где они зарыты, на том самом острове, точные координаты которого ему известны. Нет, единственно, что тревожило Антифера,— это осложнения, могущие возникнуть после того, как найдется остров, когда останется только довести предприятие до благополучного конца.

Само же путешествие было довольно легким. И есть все основания думать, что и кончится оно удачно. Поскорее бы только попасть в Сохор! Там они найдут какое-нибудь судно, отправятся на поиски острова, откопают три бочонка. Пока ничто не внушало опасений нашему решительному малуинцу. Чего же проще — двигаться с караваном, да еще в обществе Трегомена и Жюэля, потом переправить сокровища с острова до Сохора. Все это пустяки. Но дальше будет труднее. Доставить в Маскат три бочонка, полных золота и драгоценных камней… Тут не обойдешься без верблюдов и без каравана, развозящего товары по ормузскому побережью. А как потом погрузить такую тяжесть, не возбудив подозрений у таможенных чиновников?… Ведь они могут потребовать огромную пошлину за право вывоза. И как знать, не попытается ли имам захватить сокровища и не объявит ли он себя их законным владельцем, раз драгоценности найдены на территории его государства?

Хотя дядюшка Антифер и любил говорить «мой остров», но в действительности-то остров принадлежал не ему!… Камильк-паша, если бы и захотел, не мог бы оставить по завещанию остров, расположенный во владениях маскатского имама!…

Все эти помехи, не говоря уж о неизбежных трудностях на обратном пути, когда придется пересаживаться на пакетбот, идущий в Суэц, заставляли дядюшку Антифера серьезно призадуматься. Как бессмысленна и неуместна затея богатого египтянина, доверившего богатства острову в Оманском заливе!… Разве не существовало сотен, даже тысяч других островков, разбросанных хотя бы среди бесчисленных архипелагов Тихого океана, ускользающих от всякого наблюдения и никому не принадлежащих?… Неужели завещатель не мог спрятать сокровища, не возбудив ничьих подозрений, в более надежном месте?…

Но что сделано, то сделано. Теперь уж ничего не изменишь. Остров занимает свое место в Оманском заливе с начала геологического образования земли и останется там до светопреставления[252]. Какая жалость, что его нельзя взять на буксир и доставить в Сен-Мало! Как бы это упростило дело!

Вот почему дядюшка Антифер так озабочен и почему так трудно ему сдерживать припадки бешенства. Да, это был плохой попутчик! Он непрерывно что-то бормотал себе под нос, на вопросы не отвечал, уединялся от спутников, награждал своего мула незаслуженными ударами дубинки… И если бы терпеливое животное сбросило наконец резким движением своего несносного всадника, мула за это, по совести говоря, никто бы не упрекнул.

Жюэль, конечно, замечал, как встревожен его дядя, но не смел обратиться к нему с расспросами. Жильдас Трегомен тоже догадывался, что происходит в душе друга. Но, зная дядюшку Антифера, они не пытались его образумить, а лишь обменивались многозначительными взглядами.

Первый день пути нисколько не утомил наших героев, хотя температура на этой широте достаточно высока. Климат Южной Аравии, особенно у тропика Рака, жаркий, он вреден для европейцев. Со стороны гор налетают волны раскаленного воздуха, и даже морской ветер не в силах их перебороть. Ночи в разгаре жаркого лета до того душные, что невозможно заснуть.

Тем не менее на первых двух переходах наши малуинцы не страдали от зноя, так как караван тянулся по лесистым прибрежным равнинам. Окрестности Маската — отнюдь не бесплодная пустыня. Растительность там разнообразна и обильна. На сухой почве поля засеяны маисом, а в болотистых низинах, где разветвляются тысячи ручейков, хороший урожай приносит рис. Достаточно тени и в баньяновых[253] лесах, и под сенью аравийских акаций, выделяющих камедь, вывоз ее достигает больших размеров и составляет одну из главных статей дохода страны!

Вечером караван расположился лагерем на берегу маленькой речки, которая берет начало в горах на западе и тихо впадает в залив. Расседлали мулов и пустили их свободно пастись, даже не стреножив,— эти животные привыкли к регулярным привалам.

Но вернемся к нашим героям. Дядя и племянник отвели своих мулов на общее пастбище; то же сделал и Саук. Верблюд Трегомена опустился на колени, как правоверный мусульманин в час вечерней молитвы, и путешественник, спешившись, доброжелательно потрепал его по морде. Что же касается осла, несшего на себе Бен-Омара, тот внезапно остановился и, так как всадник замешкался, скинул его наземь резким броском. Нотариус растянулся во всю длину, лицом к Мекке[254], в позе мусульманина, творящего намаз[255]. Вряд ли он в ту минуту посылал хвалы Аллаху и его пророку!

Ночь в этом лагере, раскинутом в сорока километрах от Маската, в обычном месте стоянки караванов, прошла спокойно.

На следующий день с первыми утренними лучами караван снялся с места и двинулся дальше, по направлению к Сохору.

Местность стала более открытой. До самого горизонта простирались обширные равнины, где песок заметно вытеснял траву. Это уже напоминало Сахару со всеми ее неприятными особенностями — недостатком влаги, отсутствием тени, трудностями передвижения. Для арабов, привыкших к таким караванным переходам, все было в порядке вещей. Им ничего не стоило проделывать длинные путешествия при палящем зное. Но каково европейцам выдержать такое испытание!…

Поспешим заметить, все обошлось. Не пострадал даже толстяк Трегомен, который, случись это путешествие несколькими неделями позже, расплавился бы под тропическим солнцем. Укачиваемый плавными движениями своего верблюда, он блаженно дремал между горбами, усевшись так прочно, что составлял с животным как бы одно целое. Ему-то уж, во всяком случае, падение не угрожало! Быстро сообразив, что «корабль пустыни» лучше него разбирается в неровностях дороги, Трегомен не пытался им управлять. Даже «Прекрасная Амелия» не держалась так уверенно, когда ее тянули на бечеве вдоль берегов Ранса.

А как чувствовал себя Жюэль во время путешествия по владениям имама, от Маската до Сохора? Юный и сильный, он уносился мыслями в милый его сердцу бретонский город, на улицу От-Салль, в дом, где ждала его Эногат… О знаменитой принцессе, на ком дядя мечтал его женить, он ничуть не беспокоился! Никогда и никто не будет его женой, кроме прелестной кузины! Разве существует на свете герцогиня[256], которую можно сравнить с Эногат, пусть в той и течет королевская кровь? Нет! И миллионы Камильк-паши ничего тут не изменят, если даже допустить, что его наследство — не сказка из «Тысячи и одной ночи». Нечего и говорить, что по прибытии в Маскат он сразу же написал своей невесте. Но когда еще дойдет до нее письмо!

Дядюшка Антифер был мрачнее тучи, и имелись основания опасаться, что его настроение может еще ухудшиться. Как он перевезет три бочонка? Вот проблема, внушавшая ему сильнейшую тревогу, и, скажем прямо, тревогу оправданную.

А какие страшные предчувствия появились бы у него, если бы он только знал, что за ним установлено наблюдение! Да… в караване был один туземец, лет сорока, с очень хитрой физиономией, специально приставленный к Антиферу, чтобы следить за каждым его шагом, не вызывая подозрений…

Стоит заметить, что ни один рейс пакетбота из Суэца в Маскат не обходится без полицейских агентов имама. Помимо материальной заинтересованности — с каждого иностранца, ступившего на землю имамата, взимается значительный побор,— властитель испытывает чисто восточное любопытство по отношению к приезжающим европейцам. Что может быть естественнее желания узнать, с какой целью и на какой срок прибывает в его страну каждый чужеземец? Поэтому, когда три француза высадились на набережной и заняли номера в английском отеле, начальник полиции не замедлил принять их под свою мудрую опеку.

Итак, как замечено выше, полиция Маската, великолепно натренированная по части поддержания порядка на улицах, столь же искусно ведет наблюдение за иностранцами, прибывающими морем или сухопутным путем. Она не считает нужным требовать у них надлежаще оформленные документы — у мошенников бумаги всегда в порядке — и не подвергает допросам, на которые у тех уже заготовлены ответы. Но зато полиция не теряет иностранцев из виду, бдительно надзирает за ними, следит исподтишка, осторожно, тактично, что, конечно, делает честь людям Востока.

С дядюшки Антифера не спускал глаз полицейский агент, получивший задание следовать за французом всюду, куда бы он ни направился. Ни о чем не спрашивая Антифера, сыщик в конце концов узнает, с какой целью европейцы появились в Маскате. Если у тех появятся трудности из-за незнания местного языка, он с отменной любезностью предложит им свои услуги. Потом, узнав об их намерениях все, имам позволит им спокойно уехать, если по какой-либо причине ему не будет выгоднее их задержать.

Разумеется, подобный надзор мог сильно помешать успешному завершению великого предприятия дядюшки Антифера. Извлечь на поверхность клад баснословной ценности, переправить его в Маскат, погрузить на пакетбот, отходящий в Суэц,— это сама по себе уже нелегкая задача. А когда его высочество примет решение, как ему в данном случае поступить, вряд ли задуманное дело удастся довести до конца.

К счастью — повторяем, к счастью,— Пьер-Серван-Мало не догадывался, что ко всем возможным осложнениям прибавится еще и такое препятствие. И без того забот у него хватало! Ему было невдомек, что он путешествует в сопровождении инквизиторского[257] ока одного из агентов имама. Ни он сам, ни его спутники не обратили внимания на сдержанного, молчаливого араба, который следил за ними неотступно, избегая вступать в какие-либо отношения.

Однако если малуинцы и не заметили маневров араба, то нельзя этого сказать о Сауке. Владея арабским языком, мнимый клерк Бен-Омара заводил разговор то с тем, то с другим купцом, ехавшим в Сохор. Конечно, этим людям полицейский агент был хорошо известен, и они не делали тайны из его профессии. Саук сразу заподозрил, что сыщик приставлен к Антиферу, и это, естественно, его встревожило. Если он не хотел, чтобы наследство Камильк-паши попало в руки какого-то француза, то тем более не мог допустить, чтобы сокровищами завладел имам. Заметим при этом, что двое египтян вовсе не показались подозрительными полицейскому агенту. Да и как он мог подумать, что они преследуют с европейцами одну цель? Египтяне бывают в Маскате нередко, и если Бен-Омар и Саук не привлекли внимания сыщика, то это служит только лишним доказательством, что на свете нет совершенной полиции, даже у его высочества имама.

После утомительного дня, с обычным полуденным привалом, караван перед заходом солнца расположился на ночлег возле небольшого полувысохшего пруда, у громадного дерева — любопытного явления здешней природы. Под его кроной свободно мог укрыться и найти надежную защиту от полуденного зноя целый караван. Солнечные лучи не проникали сквозь огромный купол листвы, этот колоссальный тент на высоте пятнадцати футов.

— В жизни не приходилось видеть подобное дерево! — вскричал Жюэль, когда его мул остановился под этим навесом.

— И я наверняка такого больше не увижу! — заметил Трегомен, сходя с верблюда, ставшего на колени.

— А вы что скажете, дядя? — спросил Жюэль.

Дядя ничего не ответил. Он просто не обратил внимания на то, что вызвало такой интерес у его друга и племянника.

— Мне вспоминается,— сказал Жильдас Трегомен,— феноменальный[258] виноградник в Сен-Поль-де-Леон, в одном очаровательном местечке нашей Бретани, который знаменит…

— Вы правы, господин Трегомен, но он не выдерживает никакого сравнения с этим деревом!

В самом деле, как бы ни был необыкновенен виноградник в Сен-Поль-де-Леон, он бы выглядел простым кустарником рядом с этим гигантом растительного царства.

То был баньян — разновидность фикуса — со стволом немыслимой толщины, по меньшей мере футов сто в обхвате. От ствола, похожего на башню, отходило огромное разветвление, а из него, в свою очередь, тянулись многочисленные отростки; ветки переплетались, скрещивались, расползались в разные стороны, покрывая своей тенью поверхность в полгектара. Огромный зонт служил защитой и от солнечных лучей, и от ливней; он непроницаем ни для небесных лучей, ни для небесных потоков.

Если бы у Трегомена хватило времени — терпения у него было достаточно! — он не отказал бы себе в удовольствии сосчитать ветви этого дерева. Сколько же их? Любопытство не давало ему покоя. Вскоре оно было удовлетворено. И вот при каких обстоятельствах.

В то время как он разглядывал нижние ветви баньяна, поворачиваясь во все стороны, вытянув руку и растопырив пальцы, позади него кто-то произнес по-английски с сильным восточным акцентом:

— Ten thousand![259]

Трегомен не понял этих двух слов, ибо не знал английского языка. Но зато английским языком владел Жюэль, и, перекинувшись несколькими словами с туземцем[260], он сказал своему другу:

— Здесь десять тысяч ветвей.

— Десять тысяч?

— По крайней мере, так утверждает этот араб.

Араб был не кто иной, как полицейский агент, приставленный к иностранцам на время их пребывания в имамате. Теперь он воспользовался удобным случаем, чтобы с ними познакомиться.

После того как Жюэль задал еще несколько вопросов на языке англосаксов и получил от араба столько же ответов, последний отрекомендовался переводчиком британской миссии в Маскате и любезно предоставил себя в распоряжение трех европейцев.

Жюэль поблагодарил туземца и рассказал дяде об этом счастливом, по его мнению, обстоятельстве, полезном для их дальнейших шагов в Сохоре.

— Хорошо, хорошо! — согласился Антифер.— Договорись с этим человеком получше, скажи, что ему щедро заплатят…

— При условии, если будет чем платить! — пробормотал недоверчивый Трегомен.

Но если Жюэль поздравлял себя с удачей, то Саук, напротив, был недоволен. Увидев, что сыщик затеял разговор с малуинцами, он встревожился и решил не спускать с туземца глаз. Если бы Бен-Омару удалось узнать, куда направляются французы!… Подходит ли путешествие к концу или последует продолжение? Где расположен остров: в водах Оманского залива, или в Ормузском проливе, или в Персидском заливе? Придется ли его искать вдоль берегов Аравии или у побережья Персии, где владения шаха[261] примыкают к владениям султана?[262] Как будут развертываться дальнейшие события, и долго ли это продлится? Не собирается ли Антифер сесть в Сохоре на корабль? Раз он не сделал этого в Маскате, то нельзя ли заключить, что остров находится где-то за Ормузским проливом? Не может ли это путешествие продлиться до Шарджи, или до Эль-Катифа, или даже до Эль-Кувейта в глубине Персидского залива?

Мучительная неизвестность и тревожные предчувствия довели Саука до такой ярости, что это не могло не отразиться на бедном нотариусе.

— Да разве я виноват,— повторял тот,— что Антифер обращается со мной как с иностранцем?

Как с иностранцем? Нет, гораздо хуже — как с назойливым гостем, присутствие которого навязано ему завещателем!… Ах, если бы не этот процент! Каких он стоит мучений! Когда же они кончатся?…

На следующий день караван тянулся по бесконечным равнинам, похожим на пустыни, лишенные оазисов[263]. Нестерпимая жара и в этот, и в следующие два дня делала переходы особенно утомительными. Трегомену казалось, что он тает, как ледяная глыба, плывущая из северных морей к низким широтам[264]. Хорошо, если он потерял не более десятой части своего нормального веса, что, конечно, не могло не радовать двугорбого, изнемогавшего под живым грузом.

Последние переходы не сопровождались никакими достойными упоминания событиями. Следует только отметить, что араб — его звали Селик — ближе, чем с другими малуинцами, познакомился с Жюэлем благодаря тому, что и тот и другой владели английским. Но — какие могут быть сомнения! — молодой капитан сохранит свою обычную сдержанность и не выдаст тайны дядюшки Антифера. Басня, сочиненная для французского резидента в Маскате — о поисках на побережье места для торговой конторы,— пригодилась и на этот раз для мнимого переводчика.

Поверил ли он? Жюэлю казалось, что да. В действительности же хитрец прикинулся простаком, чтобы продолжать наблюдения.

Наконец, после четырех с половиной дней пути, в полдень, двадцать седьмого марта, караван вступил в Сохор.